home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


«…Если б секунданты были не мальчики…»

Приглядываясь к событиям, последовавшим за столкновением Лермонтова и Мартынова после вечера у Верзилиных, многие на протяжении десятилетий задавались вопросом: как случилось, что пустячная, казалась бы, ссора двух добрых приятелей обернулась дуэлью со смертельным исходом?

Попытаемся разобраться и в этом. И прежде всего нужно помнить, что история российских дуэлей знает случаи, когда и более ничтожные поводы приводили к гибели на поединке одного из противников. Кроме того, спросим себя, такой ли пустячной была ссора Лермонтова с Мартыновым?

Да, пустячным выглядит повод для ссоры – невинная вроде бы шутка о горце с большим кинжалом, высмеивающая экзотический наряд Мартынова. Но мы-то почти наверняка теперь знаем, что существовал ее потаенный смысл, который вполне мог послужить серьезным основанием для серьезного конфликта, поскольку в треугольнике «Лермонтов – Эмилия – Мартынов» страсти кипели отнюдь не шуточные.

Ведь шуточка на тему «горца и кинжала» была последней, но явно далеко не первой – сколько их прозвучало после того, как вспыхнул конфликт на почве любовного соперничества! Мартынов, можно не сомневаться, был доведен ими, как говорится, до белого каления. Теперь прибавим к его раздражению, может быть, и не ярко выраженную, но дремавшую в его душе зависть к литературным и воинским успехам Лермонтова, к его растущей известности. Приплюсуем те вполне вероятные комплексы, которые обуревали Николая Соломоновича, – мы касались их, говоря о «психологических» версиях причины конфликта. Да помножим все это на чувства оскорбленной Эмилии, которая, несомненно, постаралась взвинтить своего поклонника, так же, как и она, страдавшего от злого языка соперника. И увидим: в душе у Мартынова образовался заряд страшной взрывной силы.

А Лермонтов? Лермонтов, конечно же, был серьезно задет вероломством «Розы Кавказа», которая «переменила фронт» и, оставив его, завела роман с Мартыновым. И не надо фарисейски утверждать, будто такой человек не мог опуститься до мелких страстей. Не касаясь даже пушкинского «…и средь детей ничтожных мира…», стоит просто вспомнить шуточки и эпиграммы, адресованные Эмилии, – и сразу станет ясно, какие эмоции обуревали его, просто человека, а не великого поэта. К сопернику он тоже относился далеко не лучшим образом и, конечно же, спускать приятелю ухаживания за переменчивой возлюбленной явно не собирался, что и нашло выражение в его шуточках и насмешках, которые градом сыпались на Мартынова в последние дни перед ссорой. Дуэли Лермонтов не жаждал, но и отказываться от нее не собирался – по этому поводу есть немало соображений у авторов «психологических версий», к которым и отсылаем читателей, желающих углубиться в эту тему.

В результате создалась обстановка достаточно сложная, что, между прочим, заметили и окружающие. Вспомним замечание Траскина: «Их раздражение заставляет думать, что у них были и другие взаимные обиды». Уж Траскин-то хорошо представлял себе положение дел!

Итак, ссора оказалась далеко не пустячной. Но обязательно ли она должна была привести к дуэли? Могло ли состояться примирение противников? И если могло, то почему не состоялось? Эти вопросы неизбежно возникают после того, как становится ясным, как и почему произошла ссора, которую мы обозначили как первый «акт» трагедии, лишившей мир великого поэта. Обратившись к следующему «акту», приглядимся к тому, что происходило между тем моментом, когда Лермонтов и Мартынов «крупно поговорили», покидая дом Верзилиных, и их появлением у подножия Машука с пистолетами в руках.

Оказывается, не так легко ответить на самый простой вопрос: какое время отделяет дуэль от ссоры у Верзилиных? Даже люди близкие к участникам событий называют самые разные сроки – от двух часов до двух недель! Причем многие убеждены, что этот промежуток времени был наполнен кипением страстей, активным борением друзей Михаила Юрьевича за предотвращение дуэли с его недругами, желавшими, чтобы роковой поединок состоялся.

Так, Висковатов утверждал: «Дело держалось не в особенном секрете. О нем узнали многие… и, конечно, меры могли бы быть приняты энергические. Можно было арестовать молодых людей, выслать их из города к месту службы, но всего этого сделано не было. Напротив, в дело вмешались и посторонние люди…» О том же более подробно говорил и Мартьянов: «На другой день весь город знал о сделанном Мартыновым вызове на дуэль Лермонтову. У источников, на бульваре и в казино известие об этом возбудило оживленные разговоры… Столыпин, Безобразов, Манзей, Зельмиц, Пушкин и другие друзья Лермонтова, все вместе и порознь, обращались к Мартынову с предложением покончить возникшее недоразумение примирением, но он гордо и непреклонно отвечал решительным отказом».

Образчик расхожего представления о происходившем в промежуток между ссорой и дуэлью находим к книге Т. Ивановой «Посмертная судьба поэта»: «А по Пятигорску носится взволнованный Дорохов и убеждает секундантов развести, разъединить на время противников, чтобы легче было их примирить. Опытный дуэлянт, он знает все средства к примирению и учит этому секундантов. Но и среди секундантов есть не менее опытный дуэлянт, знаток дуэльного кодекса Столыпин-Монго. Лермонтов говорит секундантам, что он готов извиниться, что он не будет стрелять в Мартынова. Но секунданты не передают этого Мартынову. Он, чем дальше, тем больше разгорается, точно кто-то все время подливает масла в огонь. О дуэли идут разговоры по городу, и пятигорские власти знают о ней, но мер не принимают, чтобы ее предотвратить».

Как обстояло дело на самом деле? Первое, что следует четко обозначить, – временной период от ссоры до дуэли. Ссора, как достоверно известно, случилась 13 июля поздно вечером, а дуэль состоялась 15 июля около шести часов пополудни. При желании можно, конечно, говорить, что между этими событиями прошло около трех суток, как это сделал Васильчиков, желая доказать, что попытки предотвратить дуэль продолжались достаточно долго. Однако если посчитать строго, то получится даже менее двух суток. Если же выбросить ночи, когда никаких действий и разговоров не могло происходить, то окажется, что и гипотетическим сплетникам на бурное обсуждение «пикантной» новости о ссоре двух приятелей, и мифическим «многочисленным друзьям» оставались на примирение противников буквально считаные часы.

Другой немаловажный момент: документально подтверждено, что Лермонтов и Столыпин утром 15 июля, находясь в Железноводске, приобрели билеты на ванны и собирались принимать их в течение ближайших дней. Наиболее вероятно, что Пятигорск они покинули накануне, 14 июля. Стало быть, о том, что дуэль – дело решенное, они, скорее всего, не знали. Да, видимо, и не слишком серьезно к ней относились, иначе повременили бы с покупкой билетов. В рамках этих документальных свидетельств и вполне надежных предположений нам и следует рассматривать интересующие нас события, а также поступки «действующих лиц» второго «акта» трагедии.

К сожалению, в воспоминаниях современников, уделявших много внимания ссоре и дуэли, о том, что происходило в промежутке между ними, сообщается не много. Более или менее подробно описывает это в своих воспоминаниях лишь Н. П. Раевский. Правда, как мы уже говорили, есть серьезные основания считать, что никакого отношения к дуэли и преддуэльным событиям он не имел. Но несомненно, что они ему были хорошо известны со слов кого-то из очевидцев, скорее всего – Глебова. И потому, сопоставляя рассказ Раевского с другими источниками, можно все же составить себе более или менее точную картину происходившего.

Главную роль в этом втором «акте» трагедии играли не «Столыпин, Безобразов, Манзей, Зельмиц, Пушкин и другие друзья Лермонтова», как утверждают биографы поэта и повторяющие их авторы, а будущие секунданты на дуэли – корнет Михаил Глебов и князь Александр Васильчиков. Причем на передний план следует выдвинуть фигуру Глебова. Ему выпала печальная участь быть причастным к конфликту Лермонтова и Мартынова с первых же минут: уже поздно вечером 13 июля, сразу после резкого разговора, случившегося по выходе из дома Верзилиных, Глебов был привлечен к наметившейся дуэли как возможный секундант. Только вот с чьей стороны?

Ответить на этот вопрос, казалось бы, просто. На следствии по делу о дуэли было объявлено, что Глебов был секундантом Мартынова, который, отвечая на заданные ему вопросы, написал: «Раздеваясь, я велел человеку попросить ко мне Глебова, когда он придет домой. Через четверть часа вошел ко мне в комнату Глебов. Я объяснил ему в чем дело; просил его быть моим секундантом и по получении от него согласия сказал ему, чтобы он на следующий день с рассветом отправился к Лермантову».

И биограф Лермонтова Висковатов, строивший рассуждения на данных, сообщенных ему Васильчиковым, утверждал: «Мартынов, вернувшись (с вечера у Верзилиных), рассказал дело своему сожителю Глебову и просил его быть секундантом».

Но вот журналист Мартьянов, первым начавший собирать материалы о поэте и обстоятельно беседовавший с его квартирным хозяином Чилаевым, Висковатова опровергает. И передает слова Лермонтова после разговора с Мартыновым так:

«Вот она злоба-то дня в чем выразилась! – сострил Михаил Юрьевич, обратившись к Глебову и другим столпившимся вокруг него товарищам. – Ты, Глебов, конечно, не откажешься быть моим секундантом? (Тот утвердительно кивнул головою)».

Есть и третья версия. В черновике донесения коменданта Ильяшенкова есть фраза: «Секундантом у обоих был находящийся здесь для лечения раны лейб-гвардии конного полка корнет Глебов…» И в высказываниях Васильчикова, записанных позднее журналистом М. И. Семевским, читаем: «Секундантов никто не имел. Глебов был один у обоих…» Да, такое тоже бывало в российской дуэльной практике – за ходом поединка следил один секундант, пользовавшийся доверием обоих противников.

И все же: какая из версий ближе к истине?

Вначале – доказательства, так сказать, косвенные.

А. Арнольди вспоминал, что 15 июля, по дороге из Пятигорска в Железноводск, встретил Глебова и Столыпина, ехавших на беговых дрожках в обратном направлении. Это позволяет считать, что именно Глебов приезжал в Железноводск – скорее всего, чтобы сообщить Лермонтову о скорой дуэли и договориться о месте встречи – ресторане Рошке в Шотландке – для последующей совместной поездки оттуда к месту поединка. Это свидетельствует в пользу того, что Глебов был секундантом Лермонтова. Зачем, спрашивается, с подобной миссией ехать чужому секунданту, к тому же не вполне оправившемуся от раны, когда есть вполне здоровый Васильчиков, якобы секундант Лермонтова?

Факт, что Глебов обедал с Лермонтовым у Рошке в компании общих знакомых, тоже сомнению не подлежит – это подтверждают свидетельства современников. Менее достоверна информация, что после обеда они, распрощавшись с остальными, вдвоем отправились на дуэль. Об этом сообщает лишь Мартьянов. Но мы знаем, что он строил свой рассказ на словах Чилаева, имевшего возможность узнать об этом у самого Глебова. Так что будем считать, что и совместная поездка тоже была. А ведь правила дуэли как раз и предполагали, чтобы секундант с дуэлянтом, встретившись незадолго до поединка, вместе прибывали к назначенному месту. Таким образом получаем еще одно, может быть и не очень твердое, но все же доказательство того, что Глебов был секундантом Лермонтова.

Наконец послушаем и самого Глебова. Правда, воспоминаний он не оставил, зато неоднократно рассказывал о дуэли разным лицам. И с его слов они, не сговариваясь, утверждают, что секундантом поэта был именно он.

Так, Фридрих Боденштедт, немецкий писатель, поэт, переводчик, в 1840 году приехавший в Россию, вспоминал: «В августе 1841 года пришло известие о смерти Лермонтова… Подробности я узнал позднее на Кавказе от секунданта Лермонтова Глебова…»

Дальняя родственница поэта Е. А. Столыпина сообщала А. М. Верещагиной-Хюгель в письме от 26 августа 1841 года: «У него (Лермонтова) был секундантом Глебов, молодой человек, знакомый наших Столыпиных, он все подробности описывает к Дмитрию Столыпину, а у Мартынова – Васильчиков…»

После этого, как принято говорить, комментарии излишни!

Как же выполнял свою роль секунданта Михаил Глебов? Согласно утверждению Н. П. Раевского, «мы» обсуждали наутро вызов Мартынова, искали пути к примирению противников, думали, кого бы привлечь к этому. Узнав, что Лермонтов готов уехать в Железноводск, чтобы погасить ссору, «мы» тут же «велели седлать лошадь». Когда выяснилось, что все старания примирить противников не принесли результата, опять-таки «мы» отправились на Машук и выбрали место для дуэли за кладбищем. «Мы же, – уверяет Раевский, – порешили, чтобы они дрались в 30-ти шагах и чтобы Михаил Юрьевич стоял выше, чем Мартынов». В общем, «мы пахали»! Но трудно сомневаться в том, что все эти действия действительно происходили. Только, делая поправку на желание Раевского выставить себя причастным к дуэльным событиям, будем полагать, что это все в основном проделал один Глебов, которого Лермонтов уполномочил уладить последствия ссоры и, если это не получится, обсудить условия дуэли.

Попытка кончить дело миром не удалась – переговоры зашли в тупик. Глебов показывал на следствии: «…Мартынов, несмотря на все убеждения наши, говорил, что не может с нами согласиться, считая себя обиженным, и не может взять своего вызова назад, упираясь на слова Лермонтова, который сам намекал ему о требовании удовлетворения». Это же подтверждал и Мартынов: «Глебов попробовал было меня уговорить, но я решительно объявил ему, что он из слов самого же Лермонтова увидит, что, в сущности, не я вызываю, но меня вызывают, и что потому мне невозможно сделать первый шаг к примирению».

Ну а Васильчиков? Мы уже говорили о той печальной славе, которой он давно пользуется у лермонтоведов и историков. И львиная доля обвинений в адрес князя касается именно его поведения в период подготовки к дуэли. Наиболее обстоятельно обрисовал его с этой стороны Мартьянов: «„Князь Ксандр“ недаром считался „умником“ и „дипломатом не у дел“. Окунувшись с первых дней службы в канцелярскую казуистику и пройдя все степени крючкотворства и кляузничества, присущие вообще тогдашнему гражданскому делопроизводству, он уверял обе стороны в дружеском расположении и беспристрастии и вместе с тем принимал все меры, чтобы расстроить миролюбивое соглашение без дуэли. Сам он в своей статье „Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н. С. Мартыновым“ говорит: „Мы истощили в течении трех дней наши миролюбивые усилия без всякого успеха. Хотя формальный вызов на дуэль и последовал от Мартынова, но всякий согласится, что слова Лермонтова «Потребуйте от меня удовлетворения» заключали в себе уже косвенное приглашение на вызов, и затем оставалось решить, кто из двух был зачинщик и кому перед кем следовало сделать первый шаг к примирению“. Вопросы эти ставил он же, „князь Ксандр“, и он же настаивал на предварительном их разрешении. А так как Лермонтов и не говорил даже: „Потребуйте от меня удовлетворения“, а сказал: „Не хочешь ли требовать удовлетворения?“ – то переговоры секундантов, не касаясь существа дела, скользили по нем в виде глубокомысленных упражнений в элоквенции (т. е. ораторском искусстве. – Авт.), и конечно, „Дон-Кихот иезуитизма“, как более ловкий диалектик, одолевал своего оппонента М. П. Глебова».

Мы знаем, что Мартьянов был несправедлив к Васильчикову, который, что бы ни говорили его недоброжелатели, испытывал к Лермонтову явную симпатию. Убедительным аргументом в защиту князя может служить его письмо к Ю. К. Арсеньеву, написанное всего через две недели после поединка, 30 июля 1841 года, из Кисловодска. Сугубо личное, не рассчитанное на последующую публикацию, оно, несомненно, выражает истинные чувства Александра Илларионовича. Высказав большое сожаление по поводу смерти поэта, он с грустью вопрошает: «Отчего люди, которые бы могли жить с пользой, а может быть, и с славой: Пушкин, Лермонтов, – умирают рано, между тем как на свете столько беспутных и негодных людей доживают до благополучной старости».

Что же касается характеристики, даваемой князю Мартьяновым, то даже сквозь явно ощущаемую неприязнь к «умнику» просматривается неподдельный интерес юриста Васильчикова к сложившейся ситуации и вполне естественное желание «законника» найти юридически корректное ее решение. Очень возможно, что такой «теоретический» подход заслонил для него и реальную опасность смертельного исхода дуэли, в который он, по его словам, не верил, считая, что все кончится примирением. Может быть, именно поэтому в дальнейшем Васильчиков очень хотел затушевать свою роль как секунданта – утверждал даже, что, дескать, и секундантом-то он не был, а только назвался им потому, что помогал Глебову. Не исключено, впрочем, что так оно и было на самом деле. Но об этом нам предстоит поговорить позднее. Сейчас же вернемся к преддуэльным событиям и попытаемся представить себе реальную картину того, что происходило после ссоры у Верзилиных.

Утром 14 июля Лермонтов и Столыпин собрались ехать в Железноводск, где им предстояло продолжить прием ванн. Похоже, Лермонтов выехал из дома отдельно от родственника, желая уладить какие-то дела в городе – скорее всего, попрощаться с приятелями. А. Арнольди вспоминал, что «дня за три до этого (тут он немного ошибся: не за три, а за два дня до дуэли. – Авт.) Лермонтов подъехал верхом на сером коне в черкесском костюме к единственному открытому окну нашей квартиры, у которого я рисовал, и простился со мною, переезжая в Железноводск». Есть и свидетельство декабриста Н. Лорера о том, что перед отъездом в Железноводск Лермонтов заглянул к нему, в домик на Слободке, и провел с ним некоторое время в дружеской беседе.

Покидая Пятигорск, Михаил Юрьевич просил Глебова – и тому есть свидетельство Чилаева, «озвученное» Мартьяновым, – представлять его интересы на переговорах с Мартыновым по поводу возможного примирения или предстоящей дуэли. Глебов, живший бок о бок с Мартыновым, видимо, в течение дня несколько раз заходил к нему по-соседски, предлагая кончить дело миром. Очень вероятно, что он привлек к переговорам и князя Васильчикова, еще не избранного Мартыновым в секунданты – просто как ближайшего соседа, общего приятеля, а главное – юридически «подкованного» человека. Вероятно и участие в переговорах Сергея Трубецкого, жившего в одной квартире с Васильчиковым. По словам Мартьянова, о возможной дуэли информировали и просили помочь Эмилию Клингенберг, но она, как мы знаем, отказалась.

Согласно свидетельству Н. Раевского, к переговорам оказался причастным и случайно оказавшийся тут же Дорохов, который, «как опытный дуэлянт», стал давать советы. Бретером, имевшим четырнадцать дуэлей, сделали Руфина Ивановича заявлявшие об этом Карпов и Раевский (см. Приложение. – Ред.). Участие Дорохова в обсуждении создавшейся ситуации, конечно, не исключено, но очень сомнительно. И возможно только в качестве просто человека бывалого, готового к экстремальным ситуациям.

Сам Мартынов в первой редакции своих ответов на вопросы следствия описал ход этих переговоров. Судя по всему, этот первоначальный вариант был ближе к истине, чем последующий, подправленный с подачи секундантов. Мартынов писал: «На другой день описанного мною происшествия Глебов и Васильчиков пришли ко мне и всеми силами старались меня уговорить, чтобы я взял назад свой вызов. Уверившись, что они все это говорят от себя, но что со стороны Лермонтова нет даже <признака> и тени сожаления о случившемся, – я сказал им, что не могу этого сделать, – что <после этого> мне на другой же день, <может быть> пришлось бы с ним <через платок стреляться> пойти на ножи. Они настаивали; <к нему> <с ним> ожидает <нас> в Кисловодске и что все это будет <уничтожено> <нарушено> расстроено моей глупой историей.

Чтобы выйти из неприятного положения человека, который мешает веселиться другим, – я сказал им, чтоб они сделали воззвание к самим себе: поступили ли бы они иначе на моем месте. После этого меня уже никто больше <не уговаривали> <никто> не уговаривал».

Да, уговоры явно были не слишком настойчивыми. Уже после дуэли, находясь под следствием, секунданты писали Мартынову: «Надеемся, что ты будешь говорить и писать, что мы тебя всеми средствами уговаривали». Это как раз и доказывает, что Глебов с Васильчиковым, потерпев неудачу, довольно скоро от Мартынова отступились, надеясь, что время и отсутствие Лермонтова охладят его пыл. Но Николай Соломонович не успокаивался, и более того – возможно подогретый кем-то (теперь мы догадываемся, кем именно), решил форсировать события.

Как утверждал Раевский (правда, путая дни и сроки), дело было так:

«Сошлись мы все, а тут и Мартынов жалует. Догадался он, что ли, о чем мы речь собрались держать, да только без всяких предисловий нас так и огорошил.

– Что ж, господа, – говорит, – скоро ли ожидается благополучное возвращение из путешествия? Я уж давно дожидаюсь. Можно бы понять, что я не шучу!

Тут кто-то из нас и спросил:

– Кто же у вас секундантом будет?

– Да вот, – отвечает: – Я был бы очень благодарен князю Васильчикову, если б он согласился сделать мне эту честь!»

Подобный диалог, если он действительно имел место, произошел, вероятнее всего, вечером 14 июля. И только тогда оба они – Глебов, уполномоченный Лермонтовым, и Васильчиков, избранный в секунданты Мартыновым, приступили к обсуждению условий поединка. Ведь до этого момента второго секунданта не было, а Глебов едва ли стал бы единолично определять, каким быть поединку.

Скорее всего, именно в этот момент появилось и условие о трех выстрелах с каждой стороны, которыми имели право обменяться дуэлянты, – о них говорит в черновом варианте ответов на вопросы следствия Н. Мартынов. Причину появления этого условия никто из участников дуэли не комментирует. А более поздние исследователи предполагают одно из двух: либо на трех выстрелах настаивал озлобленный Мартынов, либо условия решили сделать столь жесткими секунданты – возможно, специально, чтобы психологически воздействовать на противников и заставить их отказаться от дуэли.

Впрочем, даже если этого не произойдет, считали секунданты, поединок все равно кончится благополучно – ведь Лермонтов заранее объявил, что стрелять в Мартынова не будет. А тот в компании друзей поэта почему-то считался очень плохим стрелком, и вероятность, что он промахнется, предполагалась достаточно реальной. Думается, очень верно описал ситуацию А. Очман: «Причастные к дуэли мало сомневались в примирительном исходе… Вместо тщательной проработки условий дуэли они всего лишь приблизительно договорились о месте, где она состоится, условились, что она будет продолжаться до трех выстрелов с каждой стороны…» Оставалось только сообщить Лермонтову об условиях, времени и месте поединка, что и будет сделано утром 15 июля.

Выскажем теперь соображения по поводу резонанса, который предстоящий поединок якобы получил в Пятигорске. Факты говорят: пока дуэль не произошла, практически никому ничего о ней известно не было, и все разговоры о том, что чуть ли не весь город оказался вовлеченным в ход конфликта, – чистой воды выдумки! Как и «озвученный» Мартьяновым эпизод в Ресторации, когда приятели-офицеры стали качать Мартынова – в знак одобрения сделанного им Лермонтову вызова. Мы же с вами убедились, что окончательное решение о дуэли и ее деталях могло быть принято только к вечеру 14 июля или даже 15-го утром. Так что если какие-то слухи о предполагавшемся поединке в город и просочились, то лишь днем 15 июля, когда у городских обывателей и курортной публики был куда более занимательный предмет для разговоров – именины князя Голицына, с торжественным обедом и грандиозным балом в Казенном саду.

Да и просочиться какие-либо слухи едва ли могли бы. Ведь даже о ссоре и вызове знали всего несколько человек – из тех, кого, по рассказу Раевского, безуспешно пытались привлечь к процессу примирения, – тот же Дорохов или Эмилия Клингенберг. О том же, что дуэль обязательно состоится, где и когда произойдет, точно известно было лишь Мартынову, Глебову, Васильчикову и, возможно, Трубецкому. Даже Лермонтов и Столыпин могли узнать об этом лишь утром 15-го, находясь в Железноводске, от приехавшего Глебова.

О предстоящей дуэли не знали даже люди, близко стоявшие к лермонтовскому кружку. Например, полковник Зельмиц, живший в одном доме с Мартыновым и Глебовым, – ему, по словам Раевского (считайте, Глебова), не сказали ничего, зная его болтливость, – значит, старались сохранить тайну! Не знал о дуэли живший (предположительно) в том же доме Лев Сергеевич Пушкин, который потом горько по этому поводу сетовал. Ничего не слышали о поединке квартировавшие по соседству Арнольди и Тиран, а также Лорер, который, узнав о гибели Лермонтова, воскликнул: «Ежели бы гром упал к моим ногам, я бы и тогда, думаю, был менее поражен, чем на этот раз». Не знали о ссоре и дуэли сблизившиеся с Лермонтовым в последние дни поэт Дмитриевский и полковник Безобразов – вопреки утверждениям некоторых авторов, что первого Лермонтов приглашал быть секундантом, а второго привлекали к переговорам о примирении. «Никто не знал, что у них дуэль, кроме двух молодых мальчиков, которых они заставили поклясться, что никому не скажут», – писала родственница Лермонтова Катя Быховец.

Отметим особо: в окружении поэта были очень уважаемые личности, чей авторитет мог бы очень помочь в ликвидации конфликта – тот же полковник Безобразов, князь Голицын, наконец Лев Пушкин, который, узнав о дуэли, воскликнул: «Почему раньше меня никто не предупредил об их обостренном отношении, я бы помирил?» Об этом рассказывал А. Г. Сидери, плац-адъютант при пятигорском комендантском управлении. По свидетельству Полеводина, Лев Сергеевич сказал еще, «что эта дуэль никогда состояться не могла, если б секунданты были не мальчики». И декабрист А. И. Вегелин, тоже находившийся в Пятигорске, высказался в письме к сестре: «Если б секунданты были бы поопытнее, можно бы было легко все это дело кончить бутылкой шампанского».

И конечно, не на пользу делу пошел отъезд Лермонтова и Столыпина в Железноводск! Что бы ни говорили исследователи о внутренних, психологических мотивах, заставивших Лермонтова выйти на поединок со своим бывшим приятелем (а сказано на эту тему немало), огромное значение имели бы в ходе переговоров личные контакты секундантов не с одним Мартыновым, а с обоими противниками. А может быть, появилась бы возможность свести поссорившихся приятелей в присутствии человека, пользующегося авторитетом у обоих, который помог бы им разобраться с взаимными обидами. Увы, неучастие в примирении таких авторитетных личностей тоже повлияло на исход дела, оказавшегося в руках молодых людей (обоим было немногим более двадцати лет).

Итак, отвечая на второй вопрос, связанный с трагедией под Машуком, можно почти с уверенностью сказать: основной причиной того, что дуэль все-таки состоялась, стали, с одной стороны, житейская неопытность, неумение (или недостаточное желание) секундантов погасить конфликт. А с другой – отношение Лермонтова к предстоящему поединку: либо слишком легкомысленное («Ерунда! Не будет никакой дуэли!»), или, наоборот, фаталистическое («Ладно, будь что будет!»). Может быть, «сработало» тут и подобное отношение к дуэли со стороны Столыпина. Словом, оставляем этот момент авторам психологических версий причин дуэли (не ссоры!).


Параллельная версия | Тайна гибели Лермонтова. Все версии | «…Которых имена не должны быть упомянуты…»