home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1

Меня никогда не привлекало преступление. По натуре я сентиментальна. Старые киноленты доводят меня до слез. Я люблю детей и животных и не могу пройти мимо нищего, не бросив монетку. Если бы лет пять назад кто-нибудь предположил, что однажды я хладнокровно и обдуманно лишу жизни своего ближнего, я бы не на шутку оскорбилась. Но в запасе у судьбы есть целый букет сюрпризов для каждого из нас. Один из них, не самый приятный, — это вдруг понять, кто ты есть на самом деле и на что способен.

Однако позвольте мне вспомнить одну вечеринку, которая круто изменила мою дальнейшую жизнь.


Только что опустилась истинно саутгемптонская ночь — теплая, ясная, звездная. С моря веял ласковый бриз. В сад вливался поток гостей. Я стояла первой в шеренге встречающих, потому что ужин давался в честь моего дня рождения. Живо помню, как они шествовали мимо, мои многочисленные друзья и знакомые, увешанные драгоценностями, исполненные пустого самомнения, которое почти неизменно сопутствует богатству.

Я была тогда частью мирка, известного как нью-йоркский высший свет. Кое-кто считает, что он состоит из странных и опасных людей. Но я чувствовала себя там как рыба в воде. Для друзей я была просто Джо, а для прочих — миссис Слейтер, супруга одного из самых богатых и влиятельных дельцов Нью-Йорка.

В то время меня называли гранд-дамой. Ненавижу этот ярлык. Он обязывает постоянно быть на виду, вести беспечную и поверхностную жизнь, предаваться развлечениям, одеваться дорого, модно и при этом безупречно, неизменно сиять улыбкой. На деле я предпочла бы называться светской леди, для которой все это лишь второстепенная часть повестки дня. Есть вещи поважнее. Нельзя забывать, что репутация сильных мира сего во многом зависит от того, с кем они водят дружбу.

В тот вечер я знала не хуже других, что Дик Бромир, хозяин дома, в какой-то мере пользуется случаем, чтобы поправить свой слегка пошатнувшийся имидж. Магнат, наживший состояние на операциях с недвижимостью, заметная фигура в старейших нью-йоркских деловых кругах, он попался на неуплате налогов, но яростно отрицал этот факт.

Крепкий мужчина шестидесяти пяти лет, в белом смокинге, он стоял сразу за мной, и это позволяло следить за ним краем глаза. В этот вечер ему явно не хватало живости, улыбка казалась наклеенной на его круглом, как полная луна, лице.

— Рад видеть, рад видеть! Спасибо, что пришли, спасибо, что пришли!

Он повторял это как заведенный, не перемежая никакими, даже самыми дежурными, репликами. Бромира можно было понять: в разгар скандала лучше всего помалкивать, чтобы у прессы не было поводов для комментариев.

Грубоватый лаконизм Дика контрастировал с изысканной любезностью его жены. Триш Бромир — молодая подтянутая блондинка — была похожа на заядлую спортсменку, на деле же единственным видом спорта, которому она себя посвящала, была методичная сортировка белья и одежды в гардеробной. Она стояла рядом с мужем, улыбаясь, болтая, показывая полоску загорелого живота между золотистыми шароварами и облегающим топом с короткими рукавами (наряд, словно созданный для восточных гаремов) и поблескивая изумрудами и бриллиантами в тяжелых подвесках (ручная работа некоего Раджа, индийского затворника, чей неприметный магазинчик в Париже осаждают те, кто помешан на дорогих побрякушках). Эти подвески напоминали мне военный парад в Лихтенштейне и богатую отделку мундиров времен торжества неограниченной монархии.

Мы с мужем знали Бромиров тысячу лет. Мужчины вместе играли в гольф. Много лет назад Люциус свел Дика с нужными людьми и тем самым помог расширить дело. Триш входила в мой летний кружок чтения (филиал кружка Клары Уилман, который завистники окрестили миллиардерским отчасти за то, что он состоял исключительно из жен богачей, отчасти потому, что между дискуссиями о Прусте и Флобере там обменивались опытом игры на бирже).

Короче говоря, наши отношения с Бромирами были доброжелательными. И сегодня они принимали гостей в мою честь. Около трех месяцев назад у Люциуса случился сердечный приступ. Чтобы доставить его из Саутгемптона в центр, Дик предоставил свой личный вертолет. Впоследствии он, его жена и мои лучшие подруги, Бетти Уотермен и Джун Каан, старались всячески скрасить мое пребывание в унылых, залитых мертвенным светом коридорах Центральной нью-йоркской больницы, те тяжкие часы, когда я была уверена, что потеряю мужа.

«Можно забыть о самой услуге, но не о том, что она была оказана» — таков мой девиз. Меня огорчало, что Дик стал объектом внимания налоговой полиции, вот я и дала ему возможность поучаствовать в таком важном светском событии, как мой день рождения. Кое-кто рекомендовал «сохранять дистанцию», но я пренебрегла этим советом.

Поскольку детей у меня не было, я воспринимала друзей как часть семейного круга и искренне верила, что должна быть к ним лояльной даже в ущерб себе. Это простое правило осталось еще с юности, с Оклахомы. «Вместе мы — сила, порознь мы — ничто», — любил повторять мой отец. Там, в моем родном захолустье, люди были простодушными и лояльными.

Триш Бромир заметно приободрилась с появлением Миранды Соммерс, поскольку это означало, что и место и время выбраны верно. Они с Диком не прогадали. Миранда Соммерс, хорошо сохранившаяся леди неопределенного возраста, — это, так сказать, негласный лидер, ее точка зрения фактически является мнением всего круга. В журнале «Мы» она ведет колонку под псевдонимом Маргаритка. «Мы» — это что-то вроде светского справочника о социальном положении. Журнал пишет о веяниях моды, знаменитостях и тому подобном. Он из кожи вон лезет, чтобы представить светскую жизнь в виде непрерывной череды удовольствий, и ухитряется придать блеск даже тому, что на деле столь же скучно и утомительно, как обязанности присяжного. Миранда, например, сдабривает повседневность приправой из умело поданной сатиры.

К нам она явилась под руку с Итаном Монком, куратором Муниципального музея, которого я тоже относила к своим ближайшим друзьям. Среди богемы он известен как Монах (отчасти из-за фамилии, отчасти из-за предпочтений). Очки и светлый вихор придают его внешности нечто мальчишеское, это контрастирует с его изысканной учтивостью. При всех своих познаниях он отнюдь не педант. Никто в целой Америке лучше Итана не разбирается во французской мебели и аксессуарах восемнадцатого века. Когда мы с Люциусом решили передать музею свою коллекцию, Итан оказал нам неоценимую помощь в сортировке и обновлении. Лично я обожала его еще и потому, что, не считая сплетни и пересуды чем-то зазорным, он, однако, не особо увлекался ими и никогда не ставил подножку тому, кто уже поскользнулся.

Триш всячески расшаркалась перед блестящей парой — и совершенно напрасно. Поскольку эти двое относились к откровенной лести с одинаковой неприязнью, они поспешили от Триш ко мне. Миранда чмокнула воздух возле моей щеки, как умела только она — сердечно и при этом так, чтобы не потревожить ни макияж, ни прическу.

— Выглядишь безупречно, — шепнула она.

Следующей была моя дорогая Джун, поразительно похожая на абрикос-переросток. Цель жизни Джун — оставаться вечно молодой, что не может не сказываться на ее манере одеваться. Как фасон платья, так и оттенок его больше подошли бы кудрявой первокласснице для маскарада, чем гладкой брюнетке пятидесяти лет для званого вечера.

— Сказочно выглядишь! Нет, вы только взгляните на этот шатер! Похоже на луковицу с подсветкой. Кого мы здесь сегодня имеем? Кто еще ожидается? Ноги и язык болят заранее!

Джун звенела натянутой тетивой, гудела, как до предела заряженный трансформатор. Глаза ее рыскали из стороны в сторону, выискивая в толпе известные лица (так пара самонаводящихся ракет ищет источник тепла). Вот они засекли цель — модную журналистку и хозяйку салона. Джун просияла и метнулась в ту сторону. Маленькая слабость подруги казалась мне трогательной. В своей пышной юбочке она напоминала девчонку, коллекционирующую автографы, которая преследует очередную знаменитость, сжимая блокнот в потных от волнения руках.

Чарли Каан помедлил, давая жене возможность освободить территорию. Поджарый седовласый мужчина, по виду стопроцентный аристократ, он адресовал мне бледную улыбку и короткое нервное рукопожатие. Такой уж была его манера приветствовать. Он держался, как пугливая левретка, которая вечно опасается, как бы на нее не наступили.

— А где же великий человек? Надеюсь, он еще жив?

— Не только жив, Чарли, но и в добром здравии, хотя и не настолько, чтобы часами оставаться на ногах.

— Вот я и говорю, жизнь — это светский прием. Всего уже отведал, больше не лезет, а уходить еще рано!

Чарли засмеялся. Я — нет.

За ним на очереди была Бетти Уотермен. Она искоса оглядела восточный костюм Триш Бромир, склонилась ко мне и прошептала:

— Можно изъять наложницу из гарема, но печать все равно останется…

Я нашла это замечание довольно-таки несправедливым, учитывая то, какому наряду отдала предпочтение сама Бетти. Она выбрала что-то среднее между кафтаном и туникой, лимонно-желтое и обильно украшенное голубой тесьмой.

— Этот шедевр весит полтонны, никак не меньше! — пожаловалась Бетти, беззастенчиво поправляя подплечники. — Гил сказал, что я похожа на Тутанхамона.

Сравнение было на редкость меткое. Как ни поправляй, туника вызывала в памяти посмертные пелены египтян.

Насколько мне было известно, у этой пары как раз гостила какая-то французская графиня. По словам Триш Бромир, Бетти интересовалась, можно ли взять ее на званый вечер просто так, без приглашения. Дорогуша Триш! Хотя она и сетовала на необходимость менять местами таблички на столах, было видно, что втайне она рада визиту титулованной особы.

— А где же ваша графиня? — поинтересовалась я у Бетти.

— С Гилом. Мы сегодня порознь — мне придется уйти раньше. Не хочу пропустить репортаж с матча по теннису. — Она раскинула руки и пошла в толпу с криком: — Привет, мелюзга!

Когда поток схлынул и шеренга встречающих распалась, я прошла в «шатер» взглянуть на Люциуса. Его нетрудно было выделить из толпы: он один был в черном фраке. В приглашениях специально оговаривалось, что мужчинам рекомендуется белый смокинг, а женщинам — что-нибудь экзотическое. Люциус был категорически против белого.

— Этот цвет хорош только на официантах и трупах, — заявил он.

Мой муж всегда поступал по-своему, и как раз это меня в нем восхищало. В отличие от меня он не прислушивался к мнению других.

Я нашла Люциуса восседающим в одном из десяти малых позолоченных кресел вокруг стола у танцевальной площадки. Он улыбался и без умолку болтал, не обделяя вниманием никого из друзей и знакомых, подходивших его поприветствовать. Мне удалось перехватить несколько неуклюжих комментариев насчет его недавнего пребывания у роковой черты.

— Чудесно снова видеть тебя в хорошей форме, дружище!

— Отлично выглядишь, старик!

— Теперь, когда ты снова с нами, дружок, придется мне дать прибавку своему тренеру по гольфу!

Фальшь, сплошная фальшь.

На самом деле Люциус выглядел хуже некуда — печальная пародия на прежнего крепыша. Я вышла замуж за престарелого, но спортивного мужчину, на редкость моложавого, более энергичного и бодрого, чем большинство его друзей. Сейчас это был хилый, изнуренный старик. Люциус сильно потерял в весе. Некогда элегантно облегавший его фрак теперь висел как на огородном пугале. Плечи, локти и колени выпирали под черной тканью. Впалые щеки, серая обвисшая кожа, потускневшие от пережитой боли и страха глаза, которые когда-то пленили меня своей яркой синевой. Однако нужно признать, что атака Великого Потрошителя не сломила Люциуса ни в каком ином смысле. Он выглядел как монарх — низложенный, но не побежденный.

— Где, черт возьми, тебя носило? — с ходу спросил он.

— Стояла в шеренге.

— Столько времени? Боже правый!

Как большинство богатых людей, Люциус хотел, чтобы жена постоянно носилась с ним, ублажала его и представляла собой нечто среднее между нянькой, секс-машиной и красивой вывеской. Это был каторжный труд. Не обращая внимания на раздраженный тон мужа, я чмокнула его в щеку.

— Ты превосходно держишься, дорогой. Кого успел повидать?

— Всех главных подозреваемых. Если честно, Джо, я бы с радостью поехал домой.

— Я тоже, но это невозможно.

Заметив в руке Люциуса начатый бокал шампанского, я изловчилась и выхватила его.

— Милый, не забывай, что говорят врачи.

А врачи говорили: никакого секса и алкоголя, по крайней мере первое время.

— Я побуду с тобой.

Я придвинула соседнее креслице и присела рядом: в моей шкале ценностей муж занимал наивысшую ступень. Стоило мне заняться им, как он оттаял и пошел на попятную:

— Нет-нет! Возвращайся к гостям. В конце концов, это все в твою честь, вот и наслаждайся жизнью.

По правде сказать, я не в восторге от больших приемов и предпочла бы провести время с Люциусом, но как виновница торжества и из чувства долга по отношению к хозяевам дома была обязана постоянно циркулировать среди гостей.

— «Помни, сын мой, и это тоже пройдет!» — процитировала я, многозначительно подмигнула мужу и, вновь закованная в броню светской любезности, затерялась в толпе.

Внутреннее убранство «шатра», а вернее, типичного для таких случаев парусинового тента, представляло собой море круглых ресторанных столиков, увенчанных массивными вазами, из которых свешивались цветы и ленты. Оркестр играл ненавязчивые мелодии времен сезонов и девиц на выданье. Танцевальная площадка (ее контуры ограничивались створками морских раковин) подсвечивалась снизу и по какому-то непостижимому капризу воображения выглядела в точности как парящий над землей, странно разукрашенный ковер-самолет. Это было единственное, что выбивалось из общего впечатления от вечеринки. Все вокруг было привычным, уютным, затерянным где-то во времени, теперь столь же отдаленном для нас, как и предшествовавшая ему эпоха орденов и гильдий.

Чтобы поучаствовать в этом событии, люди слетелись и съехались с разных концов земли. Часть из них собиралась отбыть еще до полуночи. Наемные лимузины терпеливо ждали, когда можно будет отвезти гостей к личным самолетам. Это могло случиться в любую минуту и зависело от того, как скоро кому-то наскучит происходящее. Пробираясь сквозь толпу, я успела заметить почти всех своих знакомых. Вся моя жизнь в лицах проходила передо мной в эти минуты.

Избранный круг был здесь представлен во всей полноте. Хочется заметить, что я делю знакомых на две основных категории: настоящие друзья и друзья в силу необходимости. Первые — это те, к кому я искренне расположена, кто мне нравится. Остальные — те, с кем я поддерживаю отношения только потому, что нам часто приходится сталкиваться в одном и том же обществе. К этим я равнодушна, и они ко мне тоже. Мы все участники одного и того же спектакля, одна труппа, и это связывает не хуже любых других уз. То, что мы яростно соперничаем, не мешает нам держаться друг друга, черпая в этом уверенность. Нас роднят деньги, а главное, способ, которым мы предпочитаем их тратить: погоня за единственным в своем роде, за уникальным и экстраординарным, как в искусстве, так и в предметах роскоши и развлечениях. Встречаясь там, куда толкает нас светская жизнь, мы милы с друг с другом, много смеемся и сплетничаем вполне благодушно, но (а в Нью-Йорке «но» часто имеет решающее значение) никогда не упускаем случая перемыть друг другу косточки за спиной.

Всегда дружелюбные и обаятельные, гости держались с Диком и Триш так, словно ничего не произошло. Более того, каждый считал долгом заверить хозяина дома в своей неизменной поддержке. Но я знала: угощаясь деликатесами и попивая шампанское, они попутно взвешивали и обсуждали его шансы. Вот что можно было расслышать.

— Думаешь, обвинение удастся доказать?..

— Читала эту ужасную статью насчет Дика в «Уолл-стрит джорнэл»?..

— Я слышал, ФБР всерьез точит на него зубы…

И далее в том же духе. Некоторые были откровенно настроены против Дика, но все же приняли приглашение. В случае чего у них было алиби — ведь вечер давался в мою честь, вот и явились они не ради Бромиров.

Дик был сейчас на положении подранка в большой охоте и мог потерять не только репутацию, но и все свое состояние. Меня бесило, что сплетники уже кружат над ним, как стая стервятников, причем прямо у него в доме, но что поделать — такова светская жизнь, в том числе в Нью-Йорке. «Живи ради денег, умри ради денег».

Я честно играла свою роль, раздавая улыбки и теплые приветствия и притворяясь что не слышу перешептываний по поводу «дорогого хозяина дома». Все наперебой уверяли, что в этот вечер я выгляжу отменно. Очень может быть, что это была лишь дежурная лесть, но все равно мне было приятно. Не так-то просто несколько месяцев подряд жить в состоянии стресса, который высасывает человека, как гигантская пиявка. Мой муж не был покладистым пациентом. Организовать круглосуточный медицинский уход в принципе непросто, к тому же Люциус, если сиделка была ему не по душе, не долго думая прогонял ее с глаз долой, и мне приходилось либо в спешном порядке подыскивать новую, либо самой сидеть у его постели по восемь часов подряд. Тем не менее это удалось как-то пережить. Люциус выкарабкался и, хотя выглядел неважно, чувствовал себя значительно лучше. Теперь было вполне достаточно, чтобы за ним присматривал Каспер, наш шофер. Я искренне радовалась выздоровлению мужа, но сама пока так и не оправилась от чудовищного напряжения этих месяцев. Если моя усталость не сказалась на внешности, это было просто чудо.

В то время я, по собственному определению, была привлекательной для своего возраста женщиной. Я хорошо сохранилась благодаря постоянной работе над собой, а также потому, что у меня хватало средств на последние достижения науки в области реставрации женской красоты. Я среднего роста, круглолицая, белокожая и белокурая — такие старятся медленнее, а легкая танцующая походка помогала мне сохранять моложавый вид. Предпочитая строгую элегантность более женственному стилю, я носила короткие гладкие прически, плотно «сидевшие» на голове, как средневековый рыцарский шлем. Согласно общему мнению, моим главным достоинством были глаза, смотревшие на мир внимательно и пытливо. Разумеется, такие признаки возраста, как морщинки вокруг глаз и слегка увядшая кожа шеи, можно было заметить и у меня (я никак не могла отважиться на пластическую операцию из опасения, что, подобно некоторым моим знакомым, после нее буду похожа на удивленного гуманоида), но это не бросалось в глаза. Одевалась я просто и со вкусом. Я не стыдилась посмотреться в зеркало и чаще всего думала при этом: «Что ж, бывает гораздо хуже!» Мои манеры на людях были несколько наигранными, но только потому, что я никогда не чувствовала себя непринужденно в большой компании.

В тот вечер на мне было длинное облегающее платье белого шелка с низким вырезом, чтобы наиболее выигрышным образом подать мое главное достояние — ожерелье из черного жемчуга с рубинами и бриллиантами, принадлежавшее еще Марии Антуанетте. Люциус подарил его мне на первую годовщину нашей свадьбы.

Я все еще переходила от гостя к гостю, когда кто-то легонько дотронулся до моего плеча. Это была Бетти-Тутанхамон с высоким стаканом шотландского виски в руке.

— Иисусе, Джо! Да здесь просто плац-парад самых пухлых чековых книжек! Вообрази, меня уже успели вовлечь в три — три! — разговора о личных самолетах! Вот что бы ты могла добавить к такой теме, как «наружная отделка турбин»?

Мы помолчали, давая возможность высказаться мужчине рядом. Он во весь голос хвастался, что вопреки общему экономическому спаду только что привлек миллиард долларов в свой страховой фонд.

— Мы попали в толпу дьяволопоклонников! — прошипела Бетти.

— Я бы не отказалась влиться в их компанию. Жаль, не умею вызывать дьявола.

— Даже не пытайся. Я только этим и занимаюсь, но его номер вечно занят!

Бетти, уже хорошо подвыпившая, запрокинула лицо к хрустальной люстре, которую как-то ухитрились подвесить в центре купола, и очень громко сказала:

— О Сатана! Слышишь ли ты меня? Если хочешь одним ударом заполучить все гнилые душонки Саутгемптона, достаточно приземлиться здесь и сейчас! Лично я с большей охотой улечу с тобой, чем с любой из этих денежных задниц! — Она посмотрела на меня чуточку мутным взглядом и подмигнула. — У меня идея! Давай обойдем всех гостей и каждому, кто нам противен, скажем «пошел на…»?

— Давай лучше найдем хозяина дома, — примирительно предложила я, надеясь отвлечь подругу от навязчивой идеи устроить массовую разборку.

— Меня, мать твою, тошнит от богатеев! Тошнит, мать твою! — повторяла Бетти, пока мы пробирались сквозь толпу.

— Ну так смени круг общения. Выйди в люди.

— Выйди в люди! А куда, скажи на милость, я впишу их телефоны? У меня книжка трещит по швам и… ах, вот она!

Бетти указала на красивую, как сказочная фея, молодую брюнетку с короткой стрижкой, что сидела в сторонке, потягивая белое вино и разглядывая собравшихся. Ее безупречная кожа буквально излучала изысканную аристократическую бледность. Одета она была в длинную черную юбку и белую блузку — все очень простое — с единственной ниткой жемчуга вокруг шеи. В ней чувствовалась некая затаенная печаль, как, впрочем, в любом, кто сидит одиноко в стороне от оживленной толпы.

— Напомни-ка мне ее историю, — тихонько сказала я, когда мы направились в ту сторону.

— Ее муж, Мишель, был другом Гила. Год назад он умер. Мы столкнулись с ней на одной вечеринке в Нью-Йорке, и я, хроническая дура, пригласила ее погостить. В том смысле, что такие приглашения делаются не для того, чтобы их принимали. Мать твою! Как говорится, «а он возьми да и зайди, да и останься насовсем…». Именно так и поступила эта француженка. Надеюсь, хоть насовсем не останется!

Бетти представила меня графине Монике де Пасси, которая поднялась из кресла так почтительно, словно была удостоена внимания английской королевы. Ее ответное рукопожатие было решительным.

— Рада познакомиться, графиня.

— Прошу, зовите меня просто Моника.

— В таком случае и вы зовите меня просто Джо.

Разобравшись с этим, мы сели.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, Джо, — сказала Моника (ее акцент был едва заметен). — Я давно вами восхищаюсь.

Открытый взгляд ее карих глаз и непринужденные манеры весьма располагали к себе. Тон ее был не льстивым, а благожелательным — sympathique, как говорят французы, и я живо ощутила, каким облегчением для нее была возможность с кем-то перемолвиться словом. Наша дружная семейка оказывает теплый прием разве что очень богатому чужаку, а это был явно не тот случай.

— Американка, которая всерьез интересуется Марией Антуанеттой, это ведь редкость, верно? — сказала Моника.

— Я больше интересуюсь Людовиком Шестнадцатым, — возразила я. — На мой взгляд, Мария Антуанетта была чересчур легкомысленной.

— Но обладала превосходным вкусом, — заметила Бетти и добавила, когда я невольно коснулась своего ожерелья. — Это принадлежало ей.

— Неужели! — Моника заметно оживилась. — Самой Марии Антуанетте? Как интересно! А можно узнать, как оно попало к вам?

— Муж подарил мне его на годовщину свадьбы.

— Расскажи подробнее, — поощрила Бетти.

Я охотно подчинилась.

— Это довольно занятная история. Оказавшись в заточении, Мария Антуанетта переправила это ожерелье одной из своих фрейлин с указанием продать его в Англии. Фрейлина должна была вернуться с деньгами во Францию и на них устроить побег всему августейшему семейству. Первую часть приказа фрейлина исполнила в точности: продала ожерелье одному английскому герцогу. Вот только во Францию она не вернулась и осталась в Англии жить-поживать в свое удовольствие.

— Даже тогда прислуга обманывала своих господ, — заметила Бетти со смешком.

— Это исторический факт. Люциус выкупил ожерелье у потомков того самого английского герцога.

Моя история привела Монику в откровенный восторг.

— Знаете, это очень позабавило бы моего покойного мужа. Он обожал исторические анекдоты. Однажды он взял меня в Консьержери, где хранится список всех, кто был обезглавлен на гильотине. Мы наши в нем шесть или семь де Пасси! Поразительно, что хоть кто-то уцелел.

Звук фанфар известил, что настало время ужина.

— Кстати, о гильотине! Видели бы вы, с кем меня хотят посадить.

Бетти провела пальцем по горлу, как бы отсекая чью-то голову. Мы разошлись по предназначенным для нас местам. На прощание Моника сердечно пожала мне руку.

— Мне и в самом деле было приятно с вами познакомиться, миссис Слейтер… Джо. Надеюсь, мы еще увидимся.

— Почему бы вам с Бетти не зайти к нам завтра на ленч?

— Не могу, милочка, — сказала моя подруга. — Завтра наконец должны прийти сантехники. В последнее время Гил не может говорить ни о чем, кроме напора воды в душевой! А ты иди, — сказала она графине.

— Я бы не хотела обременять…

— Бога ради, Моника! Ты все время выспрашиваешь меня о том, как у Джо дома. Вот и пользуйся шансом. — Заметив, что щеки молодой женщины порозовели, Бетти хмыкнула: — Ты ее кумир, Джо! По ее словам, первое, что она сделала бы, оказавшись в Нью-Йорке, это зашла в Галерею Слейтер.

У Бетти была привычка говорить о людях в третьем лице даже тогда, когда они стояли рядом. Я сочувствовала графине — краска смущения быстро расползалась по ее щекам, — но и чувствовала себя польщенной. Быть чьим-то кумиром приятно. Я сама раньше почти боготворила Клару Уилман, и когда нас представили друг другу, была вне себя от радости.

— Приходите запросто, — сказала я Монике, желая избавить ее от дальнейших бестактностей. — Если и в самом деле интересно, буду рада устроить вам экскурсию по дому.

— В таком случае я принимаю приглашение, — улыбнулась она.

Ужин затянулся надолго и прошел в точности так, как я и предполагала. Хозяева не поскупились на затраты. Для начала нас обошли официанты с серебряными судками, из которых каждому предлагалось зачерпнуть огромный половник черной икры и щедро сдобрить ею высокую стопку горячих блинов. Основным блюдом был лосось на гриле, а затем салат. Дело близилось к именинному пирогу, когда я перехватила взгляд, брошенный Диком Бромиром на Итана Монка, сидевшего сразу за мной. Я догадалась, чего ожидать, и взмолилась:

— Ради Бога, никаких хвалебных речей!

Итан потрепал меня по руке, сказал: «Держись, дорогая!» — и поднялся. Он прошел к стояку с микрофоном, установленному на краю танцевальной площадки, широким и решительным шагом журавля, заприметившего в тине лягушку. Вопль, изданный вынимаемым микрофоном, призвал всю честную компанию к тишине. Я выпрямилась на стуле, чувствуя, как улыбка деревенеет на губах, а Итан начал остроумный — вполне в его стиле — экскурс в прошлое, с момента зарождения нашей дружбы вплоть до возникновения галереи, когда в 1990 году мы с Люциусом сделали свой дар Муниципальному музею.

Он напомнил общеизвестный случай, когда я узнала в картине, украшавшей захудалую пригородную библиотеку, бесценный портрет кисти Давида, считавшийся безвозвратно утерянным, и не забыл многократно подчеркнуть мой щедрый вклад в «культурное наследие Америки».

Этим он, конечно, отчасти воспел хвалу и себе самому, но имел на то полное право. Коллекция предметов восемнадцатого века, известная как Галерея Слейтер, по широте и ценности не уступавшая знаменитому залу Райтсмана в Метрополитен-музее, была собрана под его чутким руководством. Мне вспомнилось, как однажды, направляясь на деловую встречу, я на минутку заглянула в галерею и была до слез тронута видом стайки ребятишек на экскурсии. Они не шумели, не пересмеивались, а во все глаза смотрели на точную копию будуара Марии Антуанетты и наперебой расспрашивали гида не только о собранных за золотым канатиком красивых вещах, но и о несчастной королеве, которой те принадлежали. У меня тогда было чувство, словно я открыла для них дверь в сказку.

Когда Итан выговорился и вернулся на свое место, я вздохнула с облегчением, но ненадолго. Теперь поднялся и пошел к микрофону мой муж. Я затаила дыхание. Такое случилось впервые. Люциус повернулся и нашел меня взглядом.

— Джо, ради Бога, не надо так смотреть! — рявкнул он.

На люстре зазвенели подвески, по «шатру» прошлось эхо. Вокруг засмеялись.

— Как вы все знаете, моя драгоценная супруга предпочитает только один вид тостов — с маслом и мармеладом. Однако в жизни каждого мужчины бывают минуты, когда он просто обязан встать и публично объявить, кто же глава семьи. Итак, — продолжал Люциус, не сводя с меня взгляда, — в этот вечер, с риском повториться, я заявляю всем собравшимся: ты замечательная женщина! Хочу привести тому неопровержимые доказательства, так будь добра, не перебивай. Согласна?

Для виду я отрицательно покачала головой, но мысленно энергично кивнула.

Люциус совершил еще один экскурс в мою жизнь, рассказав о том, как я стала миссис Слейтер, а именно — повторил небылицу о том, как он с первого взгляда влюбился в меня на званом ужине у Бетти и Гила Уотермен. Я незаметно огляделась, задаваясь вопросом, кто из собравшихся все еще за глаза называет меня «эта продавщица». Единственным, кто знал подлинную историю нашего знакомства, был Нейт Натаниель, адвокат Люциуса.

Свою речь он закончил так:

— Благодарю тебя, Джо, за то, что всегда была рядом в эти страшные месяцы. Ты не просто хороший человек, но и замечательная жена. Мы все гордимся тобой, милая!

Раздались бурные рукоплескания, адресованные больше Люциусу, чем мне. Я подошла и поцеловала его, после чего аплодисменты перешли в овацию.

Когда мы вернулись на свои места, Дик Бромир сделал знак оркестру. Тот сыграл несколько начальных тактов «Марсельезы». Что-то заставило меня обернуться. Оказалось, что графиня смотрит на меня. Поймав мой взгляд, она улыбнулась и кивнула, как бы присоединяясь ко всему сказанному. Красивая женщина, но выглядела она какой-то потерянной.

Двое официантов ввезли на танцевальную площадку гигантский именинный пирог — миниатюрную глазированную копию Трианона.

Все закричали: «С днем рождения!», и Дик разразился завершающим тостом этого вечера. Тут были и мой «легендарный стиль», и мой «экстраординарный вкус», и мое «колоссальное великодушие». Все это собрание превосходных степеней завершилось прямым обращением ко мне с воздетым бокалом.

— Джо! Ты великий филантроп. Лично я благодарен тебе за неизменно доброе отношение ко мне и Триш. Позволив чествовать тебя в нашем доме, ты тем самым продемонстрировала всем свое отношение к нам. Позволь сказать… позволь выразить… За единственную и неповторимую Джо Слейтер!

Не успела я опомниться, как все в зале поднялись и зааплодировали. Я была так тронута, что плакала, сама того не замечая. В этот счастливый момент я жалела только о том, что мои родители не дожили до этого дня и не видели, как чествуют их дочь. Отец, конечно, пыжился бы от гордости, но мама просто тихо радовалась бы за меня.


Джейн Хичкок Светские преступления | Светские преступления | Глава 2



Loading...