home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 15

Если сравнить катастрофы в моей жизни с землетрясением, то смерть Люциуса можно назвать первым, слабым толчком. Теперь происходил второй, несравненно более разрушительный. Дело, которое разваливалось с таким грохотом, было выпестовано мной без чьей-либо материальной поддержки. Я гордилась тем, чего достигла. Подкошенная смертью Люциуса, я не стала лить слезы о загубленных годах и скорбеть о несбывшихся надеждах, я поднялась и двинулась дальше по дороге жизни — увы, только чтобы очутиться перед зияющим провалом.

На финансовом фронте положение было просто угрожающим. По традиции в конце недели дизайнер представляет накопившиеся счета клиенту и не возобновляет работу, пока они не будут оплачены. Таким образом сводится к минимуму риск возможных недоразумений. Я нарушила традицию и сделала несколько дорогостоящих заказов, не дожидаясь, пока медлительный Дент соизволит переслать мне деньги. Риск казался оправданным при таком громадном объеме работ. В результате на мне повис долг в семьдесят пять тысяч долларов. Если добавить к этому пятьсот тысяч из числа обещанного музею миллиона да приплюсовать гонорар адвокатам в случае попытки защищать свое доброе имя в суде, мне грозило банкротство.

И все же наихудшим последствием неожиданной выходки Дентов стало то, что я осталась в одиночестве. Бетти не подавала признаков жизни. Я сделала честную попытку примириться с ней, рассказав все о своем знакомстве с Люциусом, начиная с той злополучной встречи в «Бернеме», и объяснила, почему так важно было держать это в тайне: не только ради того, чтобы Рут покоилась в мире, но и чтобы облегчить жизнь Люциусу-младшему. Бетти оказалась достаточно великодушной, чтобы простить обман двадцатилетней давности, и все же она считала это предательством.

С Джун была совсем другая история: здесь уже я никак не могла прийти в себя. Возвращаясь мыслями в тот день, когда шестая страница выставила меня на посмешище, я вспоминала и то, как Джун (пусть не со зла) брякнула по телефону: «…и в первый же день отсосала у него в мужском туалете…» Каждый раз, когда я вспоминала это, во мне вскипала желчь. Правда, мы помирились и даже чмокнули друг друга в щеку, но в глубине души я уже не была уверена, что могу доверять этой женщине и что она в самом деле желает мне добра.

Итан поначалу вел себя безупречно, но вдруг, дней десять спустя, когда мы говорили по телефону, он самым невинным тоном сообщил, что накануне в гостях сидел рядом с Агатой Дент. И без того издерганная, я чуть не накричала на него.

— И ты, Брут?!

С этим горьким упреком я повесила трубку. Итан тотчас перезвонил и предложил встретиться в баре «Карлайл» вечером в шесть.

Я пришла туда в черных очках, чтобы скрыть опухшие от слез глаза, с ходу заказала двойную порцию водки и попросила не убирать бутылку, поскольку намерена в самом скором времени повторить заказ. Вскоре появился Итан, немного растрепанный и очень похожий на рассеянного профессора.

— Прости, что припозднился, — сказал он. — Джо, ты исхудала!

— Угу. Тощая и нищая, — буркнула я, выливая в рот остаток водки.

Итан улыбнулся моим словам как шутке. Он заказал кампари с содовой. Я просто показала на пустой стакан.

— Итан, как ты мог сидеть рядом с Агатой Дент?! Эта женщина и ее полоумный муженек сломали мне жизнь! Ты хоть понимаешь, через что мне из-за них придется пройти?

— Там были таблички с именами, — сказал Итан, словно это полностью оправдывало его поступок.

— А поменять их было нельзя?

— Нет, только не я! Что бы сказал на это добрый старый Уорд?!

Он имел в виду Уорда Макаллистера. В XIX веке тот был первым третейским судьей нью-йоркского высшего света и оставил после себя целый ряд священных заповедей. Одна из них гласит: «Нет и не может быть оправдания тому, кто меняет местами таблички на столе. С кем бы вас ни вознамерились посадить, вы обязаны явиться и занять свое место, даже если вас постигнет безвременная смерть — в этом случае пусть вас представляет ваш поверенный».

Этот человек не раз служил нам с Итаном мишенью для шуточек.

— К тому же у меня была веская причина, чтобы там находиться. Я узнал интересную новость.

Я выпрямилась, скрестила руки на груди и брюзгливо сказала:

— Ну?

— В курсе ли ты, что Дитер Лючино полностью переоборудует квартиру Дентов?

— Знаю, слыхала. Говорят, теперь это похоже на помесь дворца Клеопатры и кулуаров Третьего рейха!

— Мы с твоей бывшей клиенткой почти весь ужин обсуждали мраморные колонны, а именно, чем мрамор подлинный лучше поддельного.

— Вот как! — Я тяжко вздохнула. — Помнишь, как это сказано? «Некоторым нужна целая жизнь, чтобы вникнуть в самое простое».

— Речь не об этом, Джо. Насколько я понял, кто-то посетил квартиру Дентов, когда она еще была в твоем распоряжении, и вынес вердикт, что это жалкое зрелище.

— Что?!

— Постой! Так вот, как раз тогда у Агаты и появился бзик на этой почве. Ей вбили в голову, что за свои деньги она получит недостаточно пышные хоромы и что любой, кому случится к ним заглянуть, будет втайне потешаться над одураченной простушкой.

До меня наконец дошло, но Итан не дал мне раскрыть рта.

— Вижу, ты понимаешь, кто там поработал. «Графинечка»! Кстати, миссис Дент тоже величает ее исключительно графиней. Как выяснилось, она без ума от титулов и мечтает, чтобы ее супруга назначили полномочным послом в Англии.

— Боже, храни королеву! Видишь, Итан! Разве я не говорила, что за всем этим стоит Моника?

— Получается, что ты была права. А вот тебе кое-что на десерт. Угадай, кто вложил большие деньги в два крупных начинания Нейла Дента?

Говорят, последняя соломинка ломает спину верблюду, но у меня уже не было сил. От отчаяния я лишь покачала головой.

— Можно было бы догадаться. Деньги, кругом деньги. А что еще новенького в этой сфере?

Принесли наш заказ. Я залпом опустошила свой стакан и, не дав официанту отойти, потребовала повторить. Итан адресовал мне косой взгляд.

— Это ты у Бетти нахваталась таких замашек?

— Наверняка случилось вот что, — сказала я, не обратив внимания на его ремарку. — Моника узнала, что я отделываю квартиру Дентов (это не трудно: в журнале «Мы» была статья). Она является к Нейлу под видом инвестора и вкладывает солидные деньги сразу в два его проекта. Теперь можно заняться дражайшей супругой. Это тоже не составляет труда — Агата не более разборчива в знакомствах, чем двухмесячный щенок. Не удивлюсь, если при слове «графиня» у нее подкосились ноги. Она мне все уши прожужжала о том, что обожает «аристократоров и аристократисток». Она их знает по картинкам во французских журналах.

Я рассуждала, забыв о том, что и Итан не без греха.

— Ну позволь! — не выдержал он. — Мне тоже нравится разглядывать довольные лица титулованных особ! Это отвлекает от простой повседневности.

— Моника намеренно ставит мне палки в колеса, — продолжала я, не слушая. — Как представлю, что она водит Агату по квартире и поливает грязью мою работу!.. «Ви только вьзгляните на ето! Ето не подхёдит великой госюдарыне врёде вас!» И ведь добилась своего! С точки зрения Дентов, величие — это по лакею в каждом углу.

— Таких немало, — примирительно заметил Итан. — Большинству по душе Версаль, Джо, а не Амо.

— Тогда почему вместо картин не развесить по квартире крупные купюры в золоченых рамках!

Водка вдруг как-то разом взыграла в жилах. Я запнулась и осела на стуле.

— В любом случае тебе стоило знать… Джо! Джо! Ты в порядке?

Я была в отчаянии.

— Скажи, Итан, ты сознаешь, что она меня уничтожила! Второй раз, Итан!

— Нет, это еще не конец.

— Вот как? Я пока при двух контрактах, но когда с ними будет покончено, никто не заключит со мной новый. После той злополучной статьи мне не звонил ни один заказчик!

Итан смущенно повозился на стуле.

— Я думал, она собирается домой…

— Как видишь, нет!

И вот, пока мы с Итаном в тот день сидели друг напротив друга за столиком бара, со мной начала происходить некая глобальная перемена. Образ Моники настолько отпечатался в сознании, что не исчез даже тогда, когда Итан перевел разговор в более приятное русло — он говорил об аукционе творений старых мастеров у «Чалелза». Я сознавала, что мой болезненный интерес к Монике угрожает перейти в манию, и честно старалась этому помешать из опасения за собственный рассудок. Но еще долго после того, как мы с Итаном распрощались, и даже ночью, лежа в постели, я продолжала видеть перед собой ее ненавистное лицо.


В деловом мире репутация — все. Особенно это относится к сфере дизайна. Дом — место святое, и постороннему там не прощают ошибок. Один неудовлетворенный заказчик может подорвать доверие к известной фирме с большим стажем, не говоря уже о едва оперившейся, вроде моей. А уж если порочащий слух исходит от влиятельного лица, пиши пропало.

Разговор с адвокатом Дентов не оставил у меня сомнений, что о возобновлении контракта не может быть и речи, причем, желая исключить самую возможность этого, Нейл выразил свои намерения в наиболее грубой и агрессивной форме, то есть пригрозил мне судебным иском. Я уведомила адвоката, что при сложившейся ситуации буду только рада разорвать контракт, как только мы утрясем вопрос со сделанными мной заказами. Он в ответ заявил, что Денты не намерены выплачивать более ни цента и что это уж мое дело, отдавать долги из собственного кармана добровольно или по постановлению суда. Чем тратиться на защитника, я предпочла уладить дело полюбовно, что ударяло как по моему карману, так и по доброму имени. Но и этим дело не ограничилось — началась газетная травля подстреленной дичи.

В отличие от большинства тех, среди кого мне пришлось вращаться целых двадцать лет, я никогда не гналась за паблисити, скорее наоборот — осуждала вмешательство прессы в личную жизнь. Мне казалось, что находиться слегка в тени — это элегантно. Будучи много лет известной только читателям журнала «Мы» (этого сдержанного в отзывах, тактичного издания с ограниченным кругом читателей), я вдруг оказалась выставленной у позорного столба на потеху толпе. Это было ужасно после смерти Люциуса и истории с завещанием — теперь травля перешла всякие границы. В «Дейли ньюс» Ева Минди открыто высмеивала мой стиль дизайна и называла мою фирму «детищем дилетантки, которой не совестно пользоваться прошлыми связями ради сомнительных начинаний».

«Джо Слейтер не может смириться с тем, что вычеркнута из высших кругов, и рвется туда всеми правдами и неправдами».

Оскорбительным было и то, что пресса проявила неожиданный и горячий интерес к Монике, или «той самой графине де Пасси», как ее окрестила журналистская братия. Минди, к примеру, живописала ее как «обольстительную молодую чужестранку, которой удалось завладеть не только сердцем, но и состоянием одного из самых богатых людей города».

Еще одной беспардонной публикацией я была обязана журналу «Мэдисон мэгэзин», благотворительному изданию, бесплатно распространяемому в вестибюлях всех престижных жилых зданий Нью-Йорка. Они сфотографировали Монику задумчиво созерцающей знаменитую «Деву вод» на террасе Центрального парка и сопроводили фото следующим комментарием: «Графиня де Пасси продолжает уклоняться от попыток взять у нее интервью. Свой досуг она посвящает долгим прогулкам в парке, единению с природой и посещению музеев. Не подавая и виду, что она в курсе слухов, распространяемых вокруг ее имени, графиня держится отстраненно, словно оберегает какой-то печальный секрет. Это не мешает ей, однако, жертвовать крупные суммы на благотворительность. Единственный род светской активности, который она себе позволяет, — это званые вечера для весьма узкого круга, задаваемые в ее роскошной квартире на Пятой авеню».

Нужно было отдать Монике должное — молчание интригует. Умение держать язык за зубами снискало ей больше интереса, чем самые пикантные откровения.

Вскоре после появления этой статьи Джун поставила меня в известность о том, что у Моники появился так называемый пресс-агент — специалист по рекламе, публикациям и иным связям с общественностью. Она выяснила это чисто случайно, только потому, что в процессе своей благотворительной деятельности пользовалась услугами той же фирмы, невероятно конфиденциальной в своих контактах. Джерри Харкорт, ее агент, под строжайшим секретом поделился новостью о том, что обзавелся новой клиенткой. Внешность Моники оставила этого интересного, недавно разведенного мужчину глубоко равнодушным больше потому, что она вела себя с ним (да и со всеми в фирме) снисходительно, как особа королевской крови. Тем не менее он прочил ей большое будущее.

Лично меня больше всего беспокоил тот факт, что, когда мы были подругами, я выложила Монике немало секретов. У меня были основания опасаться ее разоблачений. Ей было что порассказать о том, кого я просто не выношу, а кого глубоко презираю, а уж если бы ей вздумалось выболтать мои рассказы о некоторых членах нашего узкого мирка… Попав в печать, они сработали бы как бомба, причем далеко не замедленного действия.

Мои опасения скоро оправдались. Ева Минди сообщила читателям о моей давней неприязни к Бутси Бейнз, известной отвратительным нравом, и столь же давнем сочувствии к ее многострадальному супругу. Когда мы с Бутси столкнулись на благотворительной постановке «Медеи», она посмотрела сквозь меня.

Затем случилось еще кое-что — одно из тех на первый взгляд незначительных событий, которые на деле являются предвестниками крупных неприятностей. Бетти позвонила мне, чтобы узнать, не заехать ли за мной по дороге на ежегодный обед у Марси Лоренц, открывающий рождественский сезон. Ей и в голову не могло прийти, что меня туда не звали. Узнав, что я впервые слышу об этом событии, Бетти так сконфузилась, что бросила трубку, а пять минут спустя позвонила Марси.

— Это ужасное недоразумение! — уверяла она высоким, нервным голосом. — Часть приглашений всегда теряется, а я с головой в приготовлениях и еще не успела удостовериться, что все приглашенные в курсе. Разумеется, ты в их числе!

Я слишком хорошо знала эту игру, чтобы на нее попасться, а потому отговорилась важной встречей.

Меня все чаще приглашали только в том случае, если на этом настаивал кто-то из лояльных друзей. Более того, я ощущала некую общую перемену. На словах каждый был со мной так же любезен, как и раньше, однако вместо прежнего почтения чувствовалась… как бы это сказать… едва уловимая фамильярность, легкая небрежность — поверхностное внимание, предназначенное для тех, с кем приходится поддерживать отношения чисто для проформы.

Моя уверенность в неоспоримой принадлежности к высшему кругу быстро таяла. Пираньи сужали круги, и я уже чувствовала кожей их первые укусы. Все, кто годами втайне завидовал моей популярности, получили шанс поставить меня на место. Мне было противно играть роль главного блюда на банкете злых языков, но я уже возлежала посреди стола, как нежный ростбиф или кусок сочной грудинки. И ничего, увы, ничего нельзя было с этим поделать.

Теперь все считали меня законченной неудачницей. Стало модно сокрушаться о бедняжке Джо Слейтер.


Глава 14 | Светские преступления | Глава 16



Loading...