home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 16

Прошло полтора года со дня смерти Люциуса (три месяца, если вести отсчет с момента моего фиаско с Дентами). Фирма «Джо Слейтер, инкорпорейтед» доживала последние дни: как я и предполагала, мне не удалось заключить ни одного контракта помимо уже имевшихся. Последнее задание подходило к концу, когда из Парижа позвонила Эжени Пуртан, моя давняя подруга.

— Джо, приезжай погостить. Мне нужно кое с кем тебя познакомить.

Она наотрез отказалась объяснить, в чем дело, и лишь несколько раз повторила, что это в моих же интересах. Мне и самой хотелось отдохнуть от Нью-Йорка. Визит в Париж давал возможность не только повидать старых друзей, но и прикупить кое-что для клиента. Без долгих раздумий я приняла приглашение.

Сообразить, что на уме у моей дорогой парижанки, было не так уж трудно. Тысячу лет назад, когда наша дружба с Моникой еще цвела пышным цветом, я к слову поинтересовалась, не знает ли Эжени графиню де Пасси. Она не знала, но позже, во время скандала с завещанием, предложила навести справки и выяснить все, что возможно.

— Поздно! — сказала я.

Мне было тогда не до личного расследования. Эжени, похоже, занялась им на свой страх и риск.


Мне пришлось взять самый дешевый билет типа «туда-обратно, эконом-класс» (упоминаю об этом только потому, что двадцать лет летала исключительно первым классом или частным самолетом). Путешествовать на общих основаниях оказалось не настолько ужасно, как я ожидала. Для соседей по ряду (молодой пары из Хартфорда) это был первый визит в Париж. Я сказала, что по-хорошему им завидую, и назвала несколько мест, которые стоит повидать.

Мы приземлились в аэропорту Шарль де Голль дождливым февральским утром, и я взяла такси до улицы Бак, где жила Эжени. Холод пробирал до костей, хотелось поскорее оказаться в тепле и уюте.

К моему приятному удивлению, водитель галантно вызвался отнести багаж к самым дверям, то есть в уединенный, мощенный камнем дворик, к парадному старинного дома. Эжени занимала в нем два верхних этажа. На звонок ответила Фели, горничная-алжирка, низенькая девушка с побитым оспой лицом. Она помогла мне разместиться в комнате для гостей и на ломаном французском кое-как объяснила, что госпожа скоро будет дома.

Квартира Эжени несла на себе печать доброй старины, но, увы, не отличалась современными удобствами. Помещения, в том числе ванные комнаты, были так тесны, что там едва удавалось повернуться. Единственным исключением была гостиная этажом ниже, где дух богемы отлично уживался с элегантностью. Освежившись с дороги, я спустилась туда.

Окна «салона» выходили в сад. В это время года он стоял голый, но высокие потолки и светлые стены скрадывали унылое впечатление. Я не могу назвать стиль Эжени иначе как эклектическим. Она бесцеремонно мешала в одну кучу наследственную утонченность аристократки и личную страсть к броским аксессуарам, оседавшим здесь после каждой поездки. Спинки потертых кресел были украшены расписными шелковыми платками, наличие немногих подлинных редкостей придавало многочисленным безделушкам обманчиво антикварный вид. В воздухе застоялся пряный аромат курительных палочек.

Я дремала на бутылочно-зеленом диване, когда Эжени ворвалась в гостиную с криком: «Джо, дорогая! Как я рада!»

Мне тоже было приятно увидеть Эжени. Хотя перезванивались мы довольно часто, но не встречались со времени смерти Люциуса. Невольно подумалось, что последний мой визит в Париж прошел при совсем других обстоятельствах. Как все изменилось с тех пор!

Эжени сохранила грацию и легкость движений, но выглядела старше — похоже, за время нашей разлуки ее поразил coup de vieux (чисто французское понятие «удар старости», налагающий свой безошибочный отпечаток на внешность и особенно заметный у моложавых женщин). Еще не так давно скульптурные черты ее лица пленяли как мужчин, так и женщин — теперь они торчали угловато, словно скалистые утесы. Остальное, однако, не изменилось. Ни один предмет одежды Эжени не гармонировал с другими, но все вместе создавало интересный ансамбль. В этом был подлинный шик. Красивое золотое колье было, без сомнения, выполнено по ее личному заказу.

Следом вошла Фели с подносом, на котором дымились два стакана пунша и стояла плетенка с миниатюрными круассанами. Горячий напиток сразу согрел и приободрил меня.

Эжени никогда не отличалась корректностью, поэтому без обиняков заявила:

— У тебя изнуренный вид, Джо. Выкладывай, как дела!

— Паршиво, — в тон ей ответила я.

— Как бизнес?

— В руинах. Работаю по последнему контракту.

— Почему? Из-за пустой болтовни? Боже мой, клиенты только и делают, что жалуются! Это не конец света.

— Для начинающего дизайнера это конец. Согласно общему мнению, я объегорила пару наивных провинциалов.

— Каждый, кто хоть немного тебя знает, вряд ли поверит этому!

— Скажем так: миссис Дент не из тех, кому дано понять изысканную прелесть ручной росписи по шелку. Ей подавай златотканую парчу. А муж у нее — законченный психопат. Я с опозданием узнала, что судебные иски — его хобби.

— Но заварила эту кашу Моника де Пасси, ведь так?

— Правильно. Неужели не ясно? Она графиня, а они из Цинциннати! — Я зачерпнула со дна стакана ягоды от земляничного варенья и подержала во рту, наслаждаясь кисловатым вкусом. — Так или иначе, охота на Джо Слейтер открыта. Пока живешь за каменной стеной, понятия не имеешь о том, как завистливы люди.

— Зависть, дорогая моя, движет миром, — заметила Эжени назидательно. — Человек — это зритель на всемирных гонках за большой приз. Нет ничего занятнее, чем если кто-то сходит с дистанции и летит кувырком. — Она потерла руки, словно готовясь приступить к пиршеству. — Короче, Джо, мне удалось выяснить много интересного о твоей графине. Это порченый товар, понимаешь? Опасное создание без всяких принципов.

— И ты говоришь это мне? — Я против воли засмеялась. — Слушай, ты умеешь держать язык за зубами? Хоть мы и друзья, придется взять с тебя слово, что не проговоришься.

— Охотно дам его, Джо, но, ей-богу, не стоит мерить всех по Джун Каан.

Я ответила бледной улыбкой: похоже, весь мир был в курсе того, что у Джун язык как помело.

— Наверняка тебе известно то же, что и другим: Моника была любовницей Люциуса, а он за это изменил завещание в ее пользу. Сама она, однако, утверждает совсем иное. Он оставил деньги не ей, а своему будущему ребенку.

У Эжени приоткрылся рот, стакан в руке резко накренился. Она поспешила поставить его на поднос.

— Mon Dieu! Его ребенку! Но ведь Люциусу было… если не ошибаюсь, за семьдесят!

— Тем не менее Моника настаивает, что была беременна и потеряла ребенка из-за потрясения после его смерти.

— Ты этому веришь?

— Что я могу сказать? Я бы никогда не поверила и в то, что Люциус способен так со мной поступить. Кстати, Нейт Натаниель уверяет, что насчет беременности это чистая правда. Он был поверенным Люциуса в полном смысле этого слова. Так что не знаю…

Эжени посмотрела на меня со смешанным выражением сочувствия и досады.

— Джо, Джо! Я помню тебя в библиотеке Лувра, раскапывающей доказательства подлинности бронзовой чернильницы. Помню прилетающей в Европу только затем, чтобы удостовериться, что здесь и в самом деле было написано полотно, которое тебе предлагают. И вдруг ты готова поверить какой-то интриганке на слово! Где доказательства ее беременности и того, что твой муж облагодетельствовал ее именно из-за этого? Мало ли что она утверждает! Одних голословных утверждений недостаточно.

— Голословных ли? Люциус не был легковерен.

— Молодая красотка убедит старика в чем угодно.

— Допустим, что так. Какая разница? Главное, что он обобрал меня в ее пользу.

— Ублюдок! Надо было оспорить завещание!

— Я говорила с пятью адвокатами, и все в один голос заявили, что это пустое дело. Будь у меня деньги, я бы не послушалась, но идти на верный проигрыш при моих средствах было просто глупо.

— А других причин не было?

— Что ты имеешь в виду?

— Позволь напомнить тебе нашу последнюю встречу. Ты тогда огорчалась по поводу того, что жизнь осыпает тебя своими дарами, когда у других нет ни гроша.

— То есть в глубине души я уверена, что получила по заслугам?

— Всем нам порой неловко за собственное благополучие и невольно приходит на ум, что однажды с нас за это спросится.

— А разве нет?

— Дорогая, ты путаешь жизнь с романами Кафки. Единственное, в чем ты виновата, так в том, что расточала сокровища своей души на полное дерьмо.

— Он все время повторял, что мое будущее устроено. Вот в чем я виновата! Мне хотелось, чтобы кто-то другой за всем присмотрел, обо всем позаботился. А дизайнером я стала сама, без чужой помощи. Ну и что же? Даже лично мое у меня отняли.

— Вот тут уместно вспомнить, что у меня есть для тебя сюрприз.

— Какой?

— Аннемари де Пасси. Ее брат Мишель был мужем Моники.

— А! Тот самый покойный муж.

— Эта женщина тебе точно понравится. Она неподражаема! А чего стоят ее рассказы о невестке! — Эжени закатила глаза.

— Вряд ли они ужаснее моих.

— Как раз поэтому вы легко сойдетесь. Ничто не сближает так крепко, как общая ненависть.

Я испытала потребность поделиться подозрениями насчет роли Моники в смерти Люциуса, но удержалась.

— Откуда ты знаешь эту женщину?

— Как тебе известно, у Мишеля де Пасси была галерея. У нас с ним были кое-какие общие знакомые, но сестру его я не встречала до самого последнего времени. Это настоящая затворница. Тем не менее я ее разыскала и даже виделась с ней. Она горит желанием с тобой познакомиться.

Трудно описать, что для меня значила возможность обстоятельно поговорить о Монике с тем, кто на собственном опыте познал ее подлость. Я понимала, что делаю еще один шаг в темное царство маниакальной одержимости, куда нас влечет болезненный интерес к тому, что мы более всего ненавидим и презираем. Но я была равнодушна к последствиям. Значение имело только желание говорить о Монике.


Эжени отказалась пойти со мной на встречу с мадемуазель де Пасси, хотя сама же ее и устроила. Мне было сказано: «Без посторонних она выложит гораздо больше».

Аннемари де Пасси занимала крохотную квартирку на улице Шерше-Миди как раз напротив булочной мсье Пуалена, одной из старейших в Париже, известной своими яблочными тартинками и аппетитными булочками, что выпекались в дореволюционных печах. Квартирка находилась в задней части столь же древнего, но к тому же еще и убогого здания. В гостиной, где не было даже электричества, сильно пахло кошками, и было отчего — несколько тощих представителей этого семейства, чем-то похожих на комки слежавшейся серой пыли, бродили там из угла в угол. Мадемуазель де Пасси налила чаю в две изысканные чашечки. Нимфы и сатиры тончайшей работы резвились на индиговом фоне, до того насыщенном, что он казался лучащимся. Я знала этот рисунок и, желая быть любезной, заметила, что это превосходная копия знаменитого сервиза (Гетлингер, глава Севрской мануфактуры, изготовил его в 1782-м для Марии Антуанетты).

— Это не копия! — отрезала хозяйка.

Это меня не просто поразило, а потрясло. Только английская королева обладала столь бесценным набором чайной посуды. Это было примерно то же, что пить из чаши Грааля.

Аннемари де Пасси, однако, не видела ничего выдающегося ни в своем антикварном имуществе, ни в чем-либо ином, кроме бывшей невестки. Это был явный случай маниакально-депрессивного синдрома (той самой бездны, на краю которой балансировала и я). Она ненавидела Монику настолько сильно и яростно, что уже через пять минут разговора начала дрожать всем телом.

— Вы здесь затем, — начала она, — чтобы говорить о женщине, которая ввергла моего брата в ад! Знаете, ведь мы с Мишелем долгое время были самыми близкими людьми. Я заменила ему мать после ее смерти, я и любила его не только сестринской, но и материнской любовью. А он… он был слабым… раб красоты и наркотиков. Эта женщина в изобилии снабдила его тем и другим.

Старая дева говорила на превосходном английском, почти без акцента, более как уроженка Британии, чем Франции, и притом высших кругов. В ее рассказе Моника представала хищницей, беспощадной интриганкой из тех, что выходят за стариков ради положения в обществе и фамильного достояния, которое можно присвоить. Это вполне соответствовало моему собственному мнению о графине.

— Как случилось, что ваш брат с ней познакомился?

— Понятия не имею. Знаю только, что в конце концов он пристроил ее у себя в галерее. Она одурачила всех, но только не меня. Я таких вижу насквозь и с первого взгляда поняла, что она точит зубы на Мишеля! О любви там и речи не шло. Он был богат и имел большие связи. Поняла я и то, что рано или поздно она его заполучит — он был слишком слаб и боялся старости, а она была так хороша собой, хитра и пронырлива!

— Знаю. Меня ей тоже удалось одурачить. Скажите, Моника когда-нибудь упоминала о своем происхождении?

— Происхождении? — Старая дева презрительно усмехнулась. — Elle n'est pas nee!

Я знала это выражение. Оно означает в буквальном смысле «она вообще не рождалась» и относится к человеку низкого происхождения или безродному.

— Как долго продлился их брак?

— Три с половиной года. Потом мой брат умер, — ответила Аннемари, заметно поникнув. — Он, знаете ли, не так уж и рвался жениться. Это она его вынудила, сказав, что беременна, и пригрозила, что ни за что не избавится от ребенка.

Я почувствовала, как кровь отливает у меня от лица.

— Да ведь это именно то, что она сказала моему мужу! Что она ждет от него ребенка!

— Меня это ничуть не удивляет, — заметила Аннемари со смешком. — Моника — хищница не только на сексуальной, но и на эмоциональной почве.

— Что же стало с этим ребенком?

— С каким еще ребенком? — Она отмахнулась. — Моника не была беременна ни дня, она выдумала это, чтобы добиться своего. Насколько мне известно, она вообще не может иметь детей из-за небрежного тайного аборта в ранней молодости. Бог знает, что делает! Он не допустит, чтобы еще одна такая тварь шлялась по земле!

— Не может иметь детей… — повторила я ошеломленно. — Как вы узнали?

— Наняла частного детектива, как же еще? Не только ради себя, но для защиты интересов моего дорогого брата. Моника Буро, девчонка из Нормандии, эдакая крошка Эмма Бовари, только со склонностью к садизму и умением добиваться желаемого. До Мишеля она дважды побывала замужем: сначала за каким-то музыкантом, потом за своим первым богатым стариком.

— А эти ее мужья?..

— С музыкантом она развелась, а богач умер.

— Как именно?

— Не совсем понятная история. Было начато расследование, но потом без видимых причин замято. Мой частный детектив пытался раскопать подробности, но во Франции не принято ворошить прошлое.

— И что же, ваш брат все это знал?

— Разумеется. Я показывала ему отчет и умоляла порвать с этой женщиной. Увы, к тому времени она крепко запустила в него коготки. Опутала его, понимаете? Без сомнения, сексуальными путами. У бестий вроде нее это главное оружие. Ну и, конечно, наркотики. Мишель стал в буквальном смысле одержим этой женщиной. Вообразите, прочитав отчет, он выставил меня за дверь. Меня! Родную сестру, заменившую ему отца и мать! Он не разговаривал со мной два с половиной года, до тех пор, пока не начались неприятности. Тогда, разумеется, он обратился ко мне, — закончила она с гордостью.

Я едва могла поверить своим ушам. Хотя рассказанная Аннемари история несколько отличалась от моей, нельзя было не усмотреть зловещего сходства.

— Вы все еще храните тот отчет?

— Я его выбросила.

— А частный детектив, с ним можно как-нибудь связаться? Возможно, он помнит какие-то подробности.

— Не знаю, не знаю… я давно уже махнула на все рукой.

— Быть может, вы помните хотя бы имя второго мужа Моники?

— Пьер Марсель. У него были огромные земельные владения в Нейи.

— Она когда-нибудь там жила?

— Конечно. На улице Парментье. Не понимаю, зачем это вам. К чему рыться в давно минувших делах? Поверьте, я уже выяснила насчет Моники все. И даже узнай вы что-то еще, ничего уже не поделаешь.

Хрупкая старая женщина потянулась к малахитовой с золотой отделкой шкатулке на краю стола. Там оказались сигареты. Она предложила мне, а когда я отказалась, достала из кармана длинный черный мундштук. Ей стоило труда вставить в него сигарету — так хорошо поработал над ее пальцами артрит. Прикурив от золотой зажигалки, она сделала несколько затяжек в полном молчании. Взгляд ее стал рассеянным, как у человека, погруженного в воспоминания.

Я между тем изучала лицо Аннемари де Пасси. Даже поблекшее, оно хранило отпечаток старомодной аристократической прелести. Не часто встретишь настоящий античный профиль: прямой, без малейшей горбинки нос, высокий гордый лоб, точеные скулы, чуть впалые щеки, надменный рот с тонкими губами. Голубые глаза были обезображены катарактой и хронической меланхолией. Волосы — совершенно белые, но все еще густые — были закручены в небрежный узел и прихвачены черепаховыми шпильками.

— Моника высосала из моего брата все соки в финансовом, сексуальном и эмоциональном смысле, а потом выбросила его за ненадобностью.

— Как это случилось?

— Она промотала его деньги на то, чтобы подобраться к лучшим людям города. Ей всегда хотелось вскарабкаться на самый верх.

— Чего?

— Как у вас говорят, высшего общества.

— Ваш брат умер от сердечного приступа?

— Так мне сказали, но… — Аннемари помедлила, чтобы выпустить длинную струю дыма, — я-то знаю, что все не так просто. Моника приложила к этому руку. Она убила в нем все: мужское начало, уважение к себе и, поверите вы или нет, саму жизнь.

— У вас есть доказательства? — спросила я с тошнотворным ощущением в желудке.

— Минутку!

Аннемари потушила сигарету, с усилием поднялась и вышла из комнаты. Вернулась она почти сразу, что-то держа в руке.

— Мишель был наркоманом, и Моника это знала, — сказала она со вздохом, тяжело опускаясь на прежнее место. — Знала, но ничего не сделала, чтобы этому помешать. Как раз наоборот! У меня нет доказательств, что она скормила ему повышенную дозу с целью прикончить, но я знаю, чую нутром, что именно это и случилось. Вот, возьмите!

Аннемари подала мне пузырек с овальными пилюлями, в каких обычно бывает лекарство в порошке. Судя по наклейке, оно было выписано для мадам де Пасси и называлось ротинал.

— Что это?

— Наркотическое снадобье вроде валиума, только более сильное и, насколько мне известно, в Америке запрещенное, поскольку к нему легко пристраститься. В просторечии называется секс-горючим. — Аннемари с отвращением скривила губы. — По словам Мишеля, одна таблетка — и секс достигает небесных высот. Может, это и так, но мой знакомый врач сказал, что три-четыре таблетки — и с этих небесных высот вы уже не вернетесь.

Я вертела пузырек в руках, не в силах отвести глаз от имени Моники на этикетке. Аннемари проследила мой взгляд.

— Мне она говорила, что берет эти порошки от стресса. Стресс, как же! Такие слишком расчетливы, чтобы из-за чего-нибудь беспокоиться. Она подсунула их моему брату, чтобы одурманить, а потом и того хуже. Полиция знала о моих подозрениях, но ничего не предприняла.

Я протянула пузырек. Аннемари покачала головой:

— Оставьте себе. Я все равно собиралась выбросить эту гадость. Не хочется, знаете ли, держать такое в доме.

Тоскливая нотка в ее голосе навела меня на мысль, что она не решается хранить ротинал из страха однажды им воспользоваться.

— Почему вы так уверены, что Моника убила Мишеля? — спросила я, пряча пузырек в сумочку.

— Он собирался подать на развод. Для нее это означало бы остаться ни с чем. Однажды Мишель пришел ко мне очень расстроенным, совершенно не в себе. Ему на глаза попалось письмо, из которого было ясно, что Моника ему изменяет.

— Очевидно, с моим мужем?

— Возможно. Мишель сказал, что это американец.

— Он не упомянул имя?

— Если и упомянул, оно выпало у меня из памяти. Мишель был человек самовлюбленный. Он мог стерпеть от женщины все, кроме измены. Только это могло толкнуть его на разрыв.

— У вас, случайно, не сохранилось это письмо?

— Не исключено.

Аннемари показала на самый дальний и сумеречный угол комнаты. Там громоздились пыльные стопки книг, какие-то коробки и несколько распухших от фотографий альбомов. Пока я всматривалась, из этой кучи хлама выскользнула кошка.

— Все, что осталось после Мишеля. Моника, должно быть, сочла это нестоящим барахлом, раз уж не прихватила с собой. Ну а для меня это все равно что памятник прошлому. Здесь вся биография моего дорогого брата, все, что осталось от нашей семьи.

— Если найдете письмо, вы дадите мне знать? Мне будет любопытно на него взглянуть.

— Можете порыться там сами. У меня на это не хватит сил.

Эжени обрисовала Аннемари мою историю только в общих чертах, и я сочла своим долгом посвятить ее в детали. Аннемари с жадным интересом выслушала рассказ о моей дружбе с Моникой, включая наш последний разговор и откровения насчет беременности.

— Видите! — с горьким торжеством воскликнула она. — Те же самые штучки! Одурачила его, как Мишеля.

Я вдруг ощутила приступ дурноты. Тяжелая атмосфера сумеречной гостиной обволокла меня, как вязкое облако. Захотелось на свежий воздух. Я поднялась со словами благодарности, но Аннемари остановила меня и достала из ящика стола фотографию. На ней рядом с усатым мужчиной намного старше ее стояла Моника в коротком белом платьице, шляпке с белой вуалеткой и букетом лилий в руках. Вид у нее был совсем девчоночий.

— Мой брат с молодой женой в день свадьбы, — объяснила Аннемари с болью в голосе.

Присмотревшись, я заметила сходство: те же точеные черты, надменный аристократизм в посадке головы и едва уловимый налет многовековой усталости, отличающий потомков древнего рода, которому суждено угаснуть. Граф смотрел прямо в объектив с тенью кривой усмешки на красивых губах, и в его глазах, обведенных темными кругами, отражалась неизбывная скука пресыщения.

— У меня больше никого не было, — заметила Аннемари, когда я прятала фотографию в сумочку.

Я обернулась от двери, и она помахала — печальное безмолвное «прощай». Когда я покидала эту обитель скорби, основным моим чувством, невзирая на полученные сведения, было сожаление о том, что я там побывала. Вид этой одинокой безутешной женщины навевал мысли о моем собственном будущем, о годах, доживаемых в упорядоченном, благопристойном распаде, в компании столь же старых кошек. Неколебимая уверенность Аннемари в том, что Моника намеренно свела ее брата в могилу, укрепила мои подозрения насчет ее виновности в смерти Люциуса. Теперь я уже не сомневалась, что второй инфаркт был делом ее рук. Спускаясь в лифте, размерами больше похожем на гроб, я мысленно выстраивала логическую цепь.

Моника убила Мишеля де Пасси, чтобы расчистить себе дорогу к Люциусу, который был богаче и стоял выше на социальной лестнице, потом уничтожила и его, чтобы не путался под ногами. А как насчет их предшественника? Что случилось со вторым мужем Моники? Это еще нужно было выяснить.


Глава 15 | Светские преступления | Глава 17



Loading...