home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 17

Я была слишком возбуждена, чтобы взять такси, и пошла назад пешком. Яркое солнце заливало вечно полный суеты бульвар Сен-Жермен. Я зашла в кафе, заказала коньяк и, невзирая на холод, выпила его за столиком снаружи. Улицы и зимой были полны транспорта и пешеходов, однако я чувствовала себя инородным телом. Алкоголь согрел тело, но не душу. Я не могла думать ни о чем, кроме Моники и ее гнусностей.

Эжени ожидала меня, сгорая от нетерпения. С первого взгляда оценив мое состояние, она усадила меня в гостиной на диван и снабдила еще одной порцией коньяка, которую я приняла с благодарностью. Похоже, я быстро усваивала жизненную философию Бетти Уотермен, почти целиком состоявшую из фразы «Спасибо, не откажусь!». Подкрепив свои силы, я передала Эжени содержание разговора с Аннемари, не утаив ее уверенности в том, что Моника отправила Мишеля на тот свет. Показала я и свадебную фотографию этой пары. Эжени довольно долго ее разглядывала.

— Аннемари полагает, что орудием убийства были вот эти порошки.

— А, ротинал! Говорят, он творит чудеса. Не хочешь попробовать сегодня после ужина? Это может оказаться занятно! — Встретив мой взгляд, Эжени расхохоталась. — Да не волнуйся ты, шучу! — Посерьезнев, она вернула мне пузырек и фотографию. — А ты не думаешь, что эта змея ужалила и твоего Люциуса?

— Такая мысль приходила мне в голову. Интересно будет узнать, как обернулось дело с ее вторым мужем.

— То есть с ее первым богатым стариком?

— Ну да.

— Хочешь сказать, что она могла пристукнуть и его? — Эжени округлила глаза, как ребенок, которому доверили страшную тайну.

— А ты думаешь, не могла?

— Моника де Пасси — маньяк-убийца! «Тысяча и одна ночь» наоборот! Шехерезада с бензопилой! Нет, в самом деле! Это непременно надо выяснить.

— Так я и сделаю.


Я позвонила еще одному давнему другу, Бернару Лонгвилю. Одно время он был генеральным консулом в Нью-Йорке, а теперь помощник президента и находится в Елисейском дворце. Если кто и в силах мне помочь, так это он.

Лонгвиль, весьма общительный и культурный человек, убежденный холостяк, во время своего пребывания в Америке был моим фаворитом. Приятная внешность, безупречные манеры и неординарное чувство юмора делали его идеальным кавалером, и он был, что называется, нарасхват. Когда Люциус уезжал по делам, я чаще всего просила именно Бернара сопровождать меня в оперу и на другие культурные мероприятия. В числе прочего он разделял мое увлечение эпохой Людовика XVI.

Мы встретились в баре отеля «Ритц». В дни процветания я неизменно останавливалась там в сравнительно небольших апартаментах на верхнем этаже с видом на парижские крыши, предпочитая их уют великолепию покоев в «Шанси», которым, в свою очередь, отдавал предпочтение мой муж. «Ритц» больше напоминал пансион, чем гостиницу. Бывая там, я всегда приглашала Бернара на ленч. Это стало нашим маленьким ритуалом, как и их фирменное блюдо — салат «никуаз».

Пунктуальность была одним из приятных качеств Бернара. Мы поприветствовали друг друга — исполненные тепла и о многом говорящие объятия двух близких друзей после разлуки, за время которой одному из них пришлось столкнуться с испытаниями. Потом мы расположились за столиком в углу темного от дубовых панелей, едва освещенного бара.

Первые минут десять мы обменивались дежурными любезностями и свежими сплетнями. Когда был сделан заказ и выпит первый стакан вина, «чтобы расслабить тело и душу», Бернар улыбнулся и заметил:

— Джо, ты, как всегда, отлично выглядишь.

— Бернар, ты не умеешь лгать, — отпарировала я. — Удивляюсь, как тебе удалось сделать дипломатическую карьеру!

— Просто ты меня слишком хорошо знаешь, — ответил он со смешком. — Честно говоря, я до сих пор не могу поверить во всю эту историю. Мне Люциус всегда казался немного странным, но я бы никогда не мог предположить такого поворота событий.

— Я тоже. Тем не менее факт остается фактом. — Я решила, что настал момент перейти к сути вопроса. — Мне понадобится твоя помощь.

— Все, что только пожелаешь! — воскликнул Бернар без малейшего колебания.

— Француженка, в пользу которой Люциус изменил завещание, — эта Моника де Пасси — была несколько раз замужем еще до него. Нужно выяснить все о смерти ее второго мужа. Насколько мне известно, начатое расследование было замято.

Я знала, что тактичный Лонгвиль ни за что не спросит, зачем мне эта информация.

— Ты знаешь, кто он и откуда?

— Пьер Марсель из Нейи. Как супруги они жили на улице Парментье. Больше мне ничего не известно. Ах да! Вот фотография Моники с ее третьим мужем, графом де Пасси.

Как и Эжени, Бернар долго всматривался в фотографию.

— Она выглядит… — Он помедлил, подбирая определение.

— Опасной, — подсказала я.

— Пожалуй, — согласился он и снова опустил взгляд, теперь уже на обратную сторону фотографии, где были виньеткой выведены имена. — Буро… безобразное имя! Зато редкое. — Он помолчал. — Впрочем, не хочу обнадеживать тебя. Во Франции не так-то легко навести справки, особенно если речь идет о семейной истории. Ты в курсе, что здесь даже свидетельства о рождении и смерти — вещь частная и контролю государства не подлежат? Доступ открыт только к тем, которым более сотни лет.

— Почему?

— Потому что везде свой порядок. Этот закон был принят, чтобы исключить всякую возможность повторения прецедента времен Второй мировой, когда немцы поднимали архивы в поисках еврейских предков. Подобные сведения были объявлены секретными, и теперь каждый вправе утаить их, если сочтет нужным.

— Понятно, но как же тогда полицейские расследования? Это ведь особый случай, так?

— Нет, не так. Свидетельство о смерти не может быть обнародовано без согласия семьи, ни в коем случае. А уж совать туда нос нелегально — дело подсудное.

— Значит, забудь о моей просьбе. Бог свидетель, у меня нет ни малейшего желания причинять тебе неприятности.

— Джо, перестань! — засмеялся Бернар. — Я так часто нарывался на них по собственному желанию, что лишний раз не повредит. Посмотрим, что удастся сделать. Как говорится у нас, французов, отчего не подразнить закон, если есть возможность. Можно пока оставить себе эту пару?

— Конечно.

Он сунул фотографию в карман и поднял стакан.

— Джо, ты знаешь, что я питаю к тебе слабость. А разум, как сказал Ларошфуко, всегда идет на поводу у сердца.


Простившись с Бернаром, я беззаботно прошлась до Консьержери, до башни, где Мария Антуанетта провела последние месяцы перед казнью. Как ни странно, я еще ни разу не заглядывала в эту сырую темницу, предпочитая Версаль, Большой Трианон и Амо, где прошли более светлые дни ее жизни.

Вокруг сновали туристы, а я все стояла, глядя внутрь тесной и мрачной кельи. Там за столом сидела восковая фигура в простой крестьянской одежде и седом парике — символ бесконечного одиночества, женщина с преждевременно состарившимся телом, но не сломленной невзгодами душой.

Затем я нашла списки тех, кто окончил свою жизнь под ножом гильотины. Моника не солгала: один лист целиком состоял из де Пасси. Стоя перед ним, я представляла, как ее ведут на эшафот, а я, палач, жду у тускло поблескивающего лезвия.


Несколько последующих дней прошло в беготне по антикварным лавкам и домам ткани. Делая покупки для своего последнего клиента, я избегала дорогих магазинов и держалась ближе к обширному блошиному рынку в предместье Парижа, где дилеры были попроще. Там меня никто не знал и можно было поторговаться.

В один из таких дней после обеда Эжени пригласила меня к себе в студию. Я всегда с удовольствием заходила туда, а на этот раз она еще и пообещала мне сюрприз. Эжени моделировала драгоценные украшения для модного ювелирного магазина на улице Бонапарт. Так как воображения ей было не занимать, они выходили на славу, хотя и выполнялись из поддельных материалов. Как-то раз баснословно богатая индианка скупила все, что было выставлено Эжени на продажу, и увезла к себе в Хайпур, чтобы воспроизвести в золоте с драгоценными камнями.

Особое место в работе моей подруги занимали копии украшений, прославленных самой историей. Речь шла об одном из них. Я попробовала узнать, о каком именно, но не добилась ответа.

Лифт поднял меня на четвертый этаж коммерческого здания на улице Бетье, где и творила Эжени. В длинном узком помещении при свете флуоресцентных ламп четыре ювелирных мастера склонились над столом, создавая копии единственных в своем роде, бесценных украшений. Они трудились с тем же старанием и с помощью тех же приемов огранки, работу которых они теперь повторяли. Ни один не поднял головы, когда мы с Эжени проходили мимо.

В ее кабинетике в самом конце коридора, на письменном столе у окна лежал черный кожаный футляр. Я откинула крышку. Внутри, поблескивая на черном бархате, лежала точная копия знаменитого бриллиантового колье, предложенного Марии Антуанетте Шарлем Боэме. Королева отказалась купить колье — акт скупости, совершенно ей несвойственный. Кое-кто из историков полагает, что именно это косвенным образом привело к величайшему повороту французской истории и последующему падению монархии. Этот факт получил название «Афера с ожерельем», а Гете к тому же окрестил его «предтечей Французской революции».

Зная о моем жгучем интересе ко всему, что связано с этой эпохой, Эжени не могла дождаться, когда покажет мне ожерелье.

— Сделано по заказу Версальского фонда, — пояснила она. — Они устраивают расширенную экспозицию реликвий Марии Антуанетты. Колье будет одним из лучших экспонатов, — добавила она с гордостью.

— Потрясающая вещь! — сказала я, восхищаясь мастерством исполнения.

— Примерь, — предложила моя подруга, вынимая из футляра тяжелое витиеватое украшение.

Она закрепила замочек. Ожерелье элегантно легло на шею, но его унизанные бриллиантами фестоны свесились на грудь как бахрома кричащего маскарадного костюма. Я прошла к зеркалу, чтобы посмотреть, на что это похоже со стороны.

— Ну и болван был этот ювелир, — заметила Эжени. — Предложить такое чудовище не кому-нибудь, а Марии Антуанетте, известной своим пристрастием к элегантной простоте!

— Напоминает мне о Монике… — сказала я, перебирая многочисленные подвески.

— Почему это? — удивилась моя подруга.

— Мы не раз обсуждали аферу с ожерельем и всегда сходились на том, что большинство историков недооценивает ее значение.

— Как же иначе? — хмыкнула Эжени. — Ведь речь идет всего-навсего о женской побрякушке!

— И о ситуации, которой самое место на театральных подмостках.

Меня неизменно интриговала история о том, как ловкая мошенница разыскала проститутку, поразительно похожую на Марию Антуанетту, и с ее помощью разжилась через одного из самых могущественных людей Франции ожерельем стоимостью в четыре миллиона. Такое можно прочесть разве что в романе, и тем не менее это исторический факт. Рассматривая превосходную копию злополучного колье, я снова вспоминала, как обнищавшая аристократка по имени Жанна де ла Мотт-Валуа убедила кардинала Роанского, что Мария Антуанетта просит приобрести для нее бриллиантовое колье, но только в тайне, чтобы опять не поднялся крик насчет ее мотовства. Переодев проститутку по кличке мадам Олива в королевские одежды, она свела ее с кардиналом в садах Версаля тихой лунной ночью. У Роанского, слывшего льстецом, не возникло и тени сомнения, что перед ним сама королева. Он упал к ее ногам и поклялся всем святым, что добудет ожерелье. Свое слово он сдержал. Ожерелье было передано Жанне де ла Мотт-Валуа предположительно для королевы. Мошенница целый год прожила в роскоши, понемногу извлекая и продавая бриллианты, пока афера не была разоблачена.

Король Людовик XVI совершил серьезную ошибку, обвинив во всем кардинала. Суд над Роанским изобличил целый двор как шайку бесхарактерных, безмозглых марионеток. К тому же цель не была достигнута: вопреки свидетельству обвиняемого вся Франция упорно считала королеву главной виновницей, а никак не жертвой чужих махинаций. Оправдательный приговор Роанскому окончательно подорвал популярность королевы и существенно ослабил монархию.

— А что стало с проституткой, так убедительно сыгравшей Марию Антуанетту? — поинтересовалась Эжени.

— С мадам Оливой? Ее отпустили восвояси. Зато де ла Мотт обзавелась буквой V на каждом плече (от слова voleuse[1], которым клеймили мошенниц) и провела остаток жизни там, куда я с радостью отправила бы Монику, — в тюрьме.

— Надо же, а королева, которая была вообще ни при чем, в конце концов рассталась с головой!

— По-моему, это очень перекликается с историей моей жизни. — Я сняла ожерелье и положила его в футляр.

— То есть Моника — твоя личная Жанна де ла Мотт? — хмыкнула Эжени.

— Не совсем так. Де ла Мотт получила по заслугам, — возразила я и с треском захлопнула футляр.


Прошло еще несколько дней. Около двух часов пополудни, вернувшись из Лувра под моросящим дождем, я нашла у себя на постели конверт. На нем не было даже адреса Эжени, не говоря уже об обратном, — ничего, кроме строчки «Для миссис Джо Слейтер», отпечатанной посредине заглавными буквами. Я была уверена, что в конверте лежит счет из магазинчика за углом, где в тот же день утром я купила для клиента пару расшитых гарусом подушек. Однако внутри оказались позаимствованная Бернаром фотография и сложенный вдвое лист. Я с нетерпением развернула его.


«Дорогая Джо!

Твой друг умер от инфаркта 27 августа 1989 года, в возрасте 68 лет. Подозрение насчет передозировки лекарства не было доказано. Обвинение не предъявлялось. Вдова отказалась от всех прав на имущество — случай необычный. Надеюсь, это тебе поможет.

Je t'embrace (обнимаю), Б.».


Итак, три убийства, включая Люциуса, прошли для Моники безнаказанно. Никто так ничего и не заподозрил.


Перед возвращением в Америку я решила еще раз наведаться к Аннемари де Пасси. Не для того, чтобы поделиться с ней своим открытием — ради Бернара приходилось оставить его при себе, и не дай Бог хоть одной живой душе заподозрить, как я получила эту информацию. Я намеревалась воспользоваться ее предложением порыться в вещах Мишеля и, если хозяйка не будет против, просмотреть каждый клочок бумаги в коробках, что громоздились в гостиной чуть не до потолка. Если письмо Люциуса к Монике сохранилось, ему не ускользнуть от моего внимания. Мне хотелось не просто прочесть его, а проанализировать, исследовать, изучить как важную улику, которая, быть может, прольет свет на то, как богатые мужчины попадают на крючок к таким авантюристкам. Я неумолимо погружалась в омут маниакальной зависимости от Моники и мечтала докопаться до глубин души — не Люциуса, о нет! — до глубин черной души моей бывшей лучшей подруги.

Я взяла такси и скоро стояла перед уже знакомым жалким строением, которое могло похвастаться разве что ветхим домофоном. Аннемари сонно осведомилась, кто это, но впустила меня. У меня не возникло желания вторично воспользоваться узким гробом медлительного лифта. Я поднялась на нужный этаж пешком и дважды позвонила, потом для верности постучала бронзовым молоточком. Аннемари открыла не сразу и показалась мне такой вялой, словно я разбудила ее. Она была в цветастом халате и шлепанцах. У меня возникло щемящее подозрение, что гостей здесь вообще не бывает и что, кроме хозяйки и ее кошек, только я переступала в последние годы порог этой квартиры. Я извинилась за вторжение, но Аннемари не возражала. Как раз наоборот.

— Я так рада снова вас видеть! — воскликнула она, отступая, чтобы дать мне дорогу. — Я бы позвонила сама, да телефон вашей подруги куда-то подевался. Входите же, входите! — Она пригладила волосы, сосульками свисавшие вокруг исхудалого лица. — В тот день, когда вы ушли, я собралась с силами и просмотрела вещи брата. Не скажу, чтобы это доставило мне удовольствие. Столько всего всколыхнулось в душе! — Она помедлила, вспоминая. — Не странно ли, что самые счастливые воспоминания потом становятся самыми печальными? Но я нашла то, что вам нужно.

Она предложила мне сесть и скрылась в спальне, а я осталась, сгорая от тревоги и нетерпения. Что там, в письме? Какие тайны откроются мне в его строчках? Старинные часы на каминной полке наполняли гостиную своим медленным, тяжелым «тик-так», словно нарочно не давая забыть о том, как утекает время. Мне было тошно в этом темном и пыльном помещении, стены которого были пропитаны одиночеством. Казалось, Аннемари никогда не вернется из спальни, но в конце концов она появилась и принесла с собой вожделенное письмо. Я жадно схватила его. Изящно выведенная надпись гласила: «Передать лично в руки графине де Пасси, отель "Крийон"».

Я заглянула в конверт и увидела край плотного белого листа с голубой оторочкой. Этот вид почтовой бумаги был мне хорошо знаком — я не раз получала на такой записки с благодарностью за приглашение или подарок. Когда я разворачивала лист, мои руки дрожали. В правом углу листа была монограмма в тех же тонах, что и оторочка: НПН. Ниже обращения и единственной строчки письма стояла подпись: Нейт.

Тайным американским любовником Моники был вовсе не Люциус, а Нейт Натаниель.


Если вы думаете, что после столь ошеломляющего открытия я была готова ринуться на праведный бой, то жестоко ошибаетесь. Я могу сравнить это послание разве что с большим безобразным комком использованной жвачки, который трудно оторвать от подошвы; нечто гнусное, клейкое, тошнотворное.

Письмо было сугубо литературное, какого можно было ожидать от Нейта.


«Любовь моя!

Без риска победа так же мало стоит, как и без славы.

Нейт».


Не знаю, кого он цитировал. Письмо не имело ни даты, ни штемпеля. Отель «Крийон», где Нейт останавливался во время своих поездок в Париж, без сомнения, служил этой паре только для обмена корреспонденцией. Мишель принес письмо сестре в мае 1993-го, значит, Моника тогда встречалась сразу и с Люциусом, и с Нейтом. Нейт не мог этого не знать.

Я вернулась на улицу Бак, сжимая письмо в кармане пальто. Моросящий дождь продолжался, но я уже не замечала. К дому я подошла совершенно промокшей, так что Эжени пришлось разжечь камин, закутать меня в одеяло и добавить в чай щедрую порцию коньяка. Я показала ей письмо.

— О, Корнель! — воскликнула моя подруга, стоило ей взглянуть на цитату. — Это из «Сида».

— Ни минуты не сомневалась, что ты сразу угадаешь, — сказала я с восхищением. — Подумать только, я была уверена, что письмо будет от Люциуса… — Я с минуту смотрела на единственную строчку текста, потом сложила и убрала листок. — Глазам своим не поверила, когда увидела… да и сейчас не верю!

— Подлый адвокатишка! — Эжени передернулась.

— Отец, бывало, говорил: «Не доверяй людям с двойным именем!» — Я откинулась на спинку дивана, рассеянно поигрывая конвертом. — Бог свидетель, мы с Нейтом не слишком ладили, но даже помимо своей воли я уважала его за неизменную преданность Люциусу. Мне казалось, он ставит его интересы выше своих собственных! Теперь, после письма, — я подняла конверт к глазам и снова уронила на колени, — видно, до чего же я ошибалась. Нейт был себе на уме.

— То есть?

Уточняющий вопрос был очень кстати, поскольку я еще только формулировала в мыслях новый взгляд на ситуацию.

— Нейт подставил нас обоих: меня и Люциуса.

— Да уж, похоже.

— Тот уик-энд в Саутгемптоне! Нейт и Моника так хорошо разыграли свою роль, что заслужили по «Оскару»!

— Любовники со стажем делали вид, что только что познакомились?

— Думаю, их роман продолжается. Интересно, они только любовники или еще и сообщники?

— Но как это началось?

— Как-нибудь спонтанно. Знаешь, как говорят: «Рыбак рыбака видит издалека».

— Или «Одного поля ягоды», — подсказала Эжени. — Или «Рука руку моет, вор вора кроет».

Я пришла в такое возбуждение, что не могла уже оставаться на месте. Отбросив одеяло, я забегала по комнате.

— Мой муж и Нейт знали друг друга тысячу лет… в смысле Нейт знал всю его подноготную. Ему не стоило труда подставить Люциуса.

— Чего ради?

— Разумеется, ради денег!

— Однако, Джо, деньги достались Монике, а не Нейту.

— Он не мог бы заполучить их другим путем. — Внезапно меня осенило. — Держу пари, рано или поздно эти двое поженятся!

— Ты думаешь? — усомнилась Эжени.

— Помяни мое слово! Если это случится, я буду знать наверняка, что все ради денег подстроил Нейт.

— А если не случится?

— Значит, она.

— Как ты думаешь, способна Моника… как бы это сказать?.. способна она обвести вокруг пальца жулика?

— То есть не выйти за Нейта?

— Вот именно! Истинная авантюристка не любит делиться.

— Я бы предпочла такую развязку. Воображаю, как Нейт кусал бы локти! Для разнообразия это не помешает.

— Как этой женщине удается всех дурачить?

— Как, к примеру, она облапошила меня? Я выросла среди людей со странностями, вот она и показалась мне вполне нормальной. Представь, что живешь в оранжерее. Если кто-то говорит: «Здесь невыносимо жарко!» — ты думаешь, что это с ним что-то не в порядке, потому что для тебя невыносимая жара — простая повседневность. Моника великолепно вписывалась в мою картину мира, и как результат, я доверчиво подставила спину под ее нож.

— А что, у тебя в семье были и убийцы?

— Один точно был. Мой дядя. Он выкрутился, но все знали, что рыльце у него в пушку. Он столкнул жену в окно, потому что считал ее ярмом у себя на шее. По правде сказать, так оно и было, но если бы каждый решал эту проблему таким способом!..

— Это самый надежный вариант! — Эжени подмигнула.

— Никогда не знаешь, что другой может счесть весомым мотивом для убийства…

— К примеру, Моника. Что для нее — весомый мотив? Деньги?

— Вершина мира.

Эжени расхохоталась:

— Ну, там она найдет немало родственных душ! Нигде нет столько преступников, как в высшем обществе.

— Она жаждет быть среди тех, чьи имена не сходят со страниц дорогих изданий. Всегда к этому стремилась.

— Таких хватает.

— Да ведь высшее общество — всего лишь групповой самообман! Его не существует. Как нелепо, что кто-то может быть одержим желанием пробраться в иллюзию, обосноваться в мираже! Если вспомнить прошлое, и я не без греха. Я считала истинным удовольствием вращаться в ограниченном кругу людей, большинство которых я не выносила.

— Здесь, в Париже, это особенно заметно. — Эжени пожала плечами. — Хотя я никогда не смотрела на мир с такой точки зрения. Имена и состояния с многовековым стажем… лично мне до них дела мало, но они интересуются только собой. Главная цель их жизни — вызывать у других чувство неполноценности.

— Нью-Йорк не лучше, только я много лет ничего не замечала. Я оказалась в избранном кругу благодаря Люциусу, но оставалась там по своей воле. Мне нравилось быть в компании с лучшими из лучших.

— Джо, ради Бога! Мы обе знаем, какие законченные идиоты там попадаются. На вершине мира столько второсортного товара! Разве не так? Большинство только и умеет, что пыжиться друг перед другом. В конце прошлого года я побывала на званом вечере в доме у наших общих знакомых, но только потому, что там висел Ван Гог, которого мне давно хотелось увидеть. Слава Богу, за ужином мое место оказалось как раз напротив, иначе я умерла бы с тоски — так беспросветно скучен был разговор. Фондовая биржа, инвестиции и тому подобное.

— Это не всегда так, бывают и исключения. Согласись, к этому иллюзорному миру тянется немало интересных людей.

— Возможно, возможно. Я только не могу понять, как по-настоящему выдающаяся личность может кривляться на потеху богатеям.

— То есть?

— Ты уже подзабыла, как все скакали вокруг тебя и особенно около Люциуса; Помнишь, как-то я в шутку назвала его Люциусом Пятнадцатым? Он принял это всерьез и был очень польщен.

— Верно… — Я задумалась. — Люди порой готовы на все, лишь бы потереться среди элиты.

— Не судите да не судимы будете! Везде одно и то же: что в Нью-Йорке, что в Париже или в любой другой столице. В Париже это еще понятно — монархия рухнула, а застарелый снобизм остался. Это что-то врожденное, часть нашей французской натуры, идет в придачу к имени и предкам. А у вас все вертится вокруг денег. Слушай, мне всегда было интересно, как вы решаете, кто достаточно важная персона, а кто нет? В Америке сейчас одни миллиардеры — представляю, как тяжело сориентироваться!

— Не так уж тяжело, — возразила я. — Важная персона — это человек влиятельный в той или иной сфере. Возьмем Муниципальный музей. Самый простой и легкий путь наверх лежит через кресло в тамошнем совете директоров. Кресло, которое наделяет его обладателя большим влиянием.

— Но что это такое? Иллюзия! Ничего общего с подлинной властью.

— Не скажи. В рамках конкретной сферы это есть подлинная власть. Каждая сфера имеет свод правил, табель о рангах, условности и ритуалы. Не важно, что все это чисто условно. Иерархия есть иерархия, что в политике, что в мире дизайна. Разве здесь это не так?

— Значит, я вращаюсь во всех сферах понемногу. Предпочитаю водить дружбу с интересными людьми, а не с теми, чей интерес в деньгах. Да, мне приходится общаться с твоими «лучшими из лучших» и в Нью-Йорке, и когда они приезжают в Париж, но это не имеет ничего общего с дружбой. Это даже не приятельские отношения, а так, знакомство в силу необходимости. Боже мой, с ними и при желании невозможно сблизиться!

— Да уж, основной принцип избранного круга: не сближаться, не допускать приятельских отношений, ведь доверие дорого обходится. Только это не сразу понимаешь. Сначала кажется, что это общество настоящих друзей. Все старательно притворяются, что много значат друг для друга, но только до поры. Потеряешь деньги — сам не заметишь, как тебя вытеснят за пределы круга, и не помогут ни шарм, ни любезность, ни отзывчивость. Зато пока ты при деньгах, можешь не утруждаться, тебя примут и без единого приятного качества. Знаешь, как говорят? «Скажи, как ты летаешь, и я скажу, будешь ли ты приглашен». Личный самолет — пропуск в любую дверь.

— Джо, ты прекрасно знаешь, в какой семье я выросла. Мама была принцесса, а прадедушка даже сидел на троне! И ты думаешь, я когда-нибудь пыталась извлечь из этого выгоду?

— А зачем пытаться? — спросила я со вздохом. — Все знают, кто твои предки.

— Ну хорошо, допустим. Вот ты, Джо, волею судеб попала в избранный круг. И что, ты наслаждалась нескончаемым вихрем развлечений?

— По большей части я занималась филантропией. Это ведь не только мир пустых развлечений, но и культуры. Надо признать, большинству нет дела до искусства, но попадаются и люди по-настоящему им увлеченные, знающие и широко образованные. Если взять все тот же Муниципальный музей, в его совете директоров не только невежественные выскочки. Там немало подлинных любителей искусства. Кресло для них — воздаяние за труды, а не ступенька в избранный круг.

— Вот как? — Эжени посмотрела на меня с сомнением. — Однажды мне был представлен член тамошнего совета директоров. Имени я не помню… у него еще такая шикарная супруга… так вот, я пыталась втянуть его в беседу об искусстве. Оказалось, что он не смыслит в этом ни на маковое зерно.

Я сразу поняла, о ком речь. Этот человек оказался в вожделенном кресле потому, что пожертвовал музею двадцать пять миллионов и пообещал еще столько же.

— Да, есть и такие, кто может себе позволить купить желанное место. Но большинство там — знатоки.

— Мы с тобой сильно уклонились от темы. Давай лучше обсудим жизненные цели Моники де Пасси. Итак…

— Итак, она жаждет пробиться в избранный круг, и я думаю, ей там самое место. Деньги у нее теперь есть, не хватает только признания.

— Потому что ты стоишь у нее на дороге. Это как при дворе: хочешь стать новым фаворитом — устрани прежнего.


Глава 16 | Светские преступления | Глава 18



Loading...