home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 20

Прослышав о том, что я больше не состою в совете директоров Муниципального музея, Дик Бромир предложил мне должность консультанта у себя в фирме. Я отказалась — с его стороны это был всего лишь дружеский жест, а я еще не скатилась так низко, чтобы жить за счет благотворительности. Тем не менее это был трогательный поступок со стороны человека, который сам не знал, как долго еще продержится на плаву. Думаю, Бромиры упорно вменяли себе в вину все то, чего я натерпелась по милости Дентов, хотя ни Дик, ни Триш больше об этом не упоминали.

Других деловых предложений не последовало, а я не хотела целыми днями торчать дома, жалеть себя и потихоньку сходить с ума из-за ненависти к Монике, предоставляя финансовым проблемам расти и множиться. Их нужно было как-то решать, и мне пришло в голову, что наилучшим вариантом будет несложная работа в любом коллективе. Это обеспечит хоть какой-то доход и вдобавок отвлечет от мыслей о графине. Разумеется, я смотрела на это как на временную меру — так сказать, стратегическое отступление.

Первоначально я хотела воспользоваться прежними связями в антикварном бизнесе, где, как я полагала, мог пригодиться мой опыт. Я наведалась в пару известных мне мест с вопросом, не найдется ли для меня работы. Мой вопрос воспринимался как шутка. Это меня несколько ошарашило: я была уверена, что весь мир жадно следит за моими злоключениями. А между тем даже люди, хорошо меня знавшие и годами имевшие со мной дело, понятия не имели о том, что я разорена. Им в голову не приходило, что я могу искать работу. Если я настаивала, то от меня в буквальном смысле шарахались как от ненормальной.

Пришлось изменить тактику и обратить внимание на магазины, где меня никто не знал, — на Лексингтон-авеню и Третьей улице. Это тоже не принесло результата. Причина была довольно очевидной: есть нечто подозрительное в женщине средних лет, которая входит вот так, с улицы, и спрашивает, нет ли работы. Сообразив наконец, что к чему, я направилась в Гринич-Виллидж, зная, что безработный любого возраста там — вполне обычное явление.

Я блуждала в поисках, пока мне не предложили работу в лавчонке на Десятой улице, забитой сомнительным антиквариатом и «коллекционными» товарами по бессовестно взвинченным ценам. Я уже готова была дать согласие, но обвела взглядом ряды мартышек под красное дерево, стопки подставок под пиво, постеры, продавленную плетеную мебель — и чуть не сгорела от стыда. Что я делаю?! О чем думаю?! У меня рука не поднимется продавать подобный хлам!

Отоспавшись и приободрившись, я пришла к решению подыскать достойную работу в приличном коллективе, желательно среди женщин моего возраста, с которыми можно завести приятельские отношения. Пора расширить круг знакомств, сказала я себе, найти друзей, с которыми не придется стесняться своего положения. Нью-Йорк — огромный город, должны же в нем быть такие, как я: женщины, которым не повезло, надоело сидеть без дела и захотелось сменить обстановку. Общаясь с ними, я забуду о собственных неприятностях и одиночестве.

Так я нашла работу в области, знакомой мне с детства. Когда-то моя мать в Оклахома-Сити работала продавщицей в универмаге высокого класса, вот и я занялась тем же, только в Нью-Йорке. Я поступила в универмаг «Бергдорф Гудман», в отдел вечернего платья, что на четвертом этаже.

Женщине взяться за такую работу — примерно то же, что алкоголику поступить в винный магазин. Я обожала наряды. В прежние времена не проходило сезона, чтобы я не побывала в Париже на демонстрации новой коллекции. Гардероб тех времен все еще пылился на складе в Куинси, вместе с другим, теперь уже бесполезным имуществом, с которым у меня не хватило сил расстаться. Я очень надеялась, что постоянное пребывание среди дорогой одежды подавит во мне чисто женскую потребность делать покупки.

Теперь мне приходилось вставать в одно и то же время, спешить по улице в толпах таких же простых американцев, пробивать, подобно другим, карту табельного учета. Это была хорошая терапия. Я чувствовала, что исцеляюсь. Нечасто я позволяла себе вспомнить прежние золотые денечки и старалась не упоминать о них среди коллег. Судя по задумчивым взглядам, продавщицы постарше о чем-то догадывались, но молодежи не было дела до моего прошлого. Лишь однажды меня спросили, не имею ли я отношения к «тем Слейтерам». Я ответила отрицательно.

Никогда не забуду день, когда лифт открылся и в отдел вечернего платья — «наш отдел», могла уже сказать я — ступила Джун Каан, в одном из ее элегантных костюмов, опрятная и чопорная, только что из парикмахерской. Я подошла и, желая пошутить, подобострастно осведомилась:

— Чего изволите, мадам?

— Я приглашена на венчание, — ответила Джун, глядя на меня немного свысока, но без презрения, как и следует смотреть на прислугу. — Нужно что-нибудь подходящее к случаю.

Она отвернулась и принялась передвигать вешалки, уже не обращая на меня внимания. Мне понравилось, как она поддержала шутку, и я решила продлить момент.

— Возможно, подойдет беленая мешковина?

— Мешковина? — Джун бросила через плечо насмешливый взгляд. — Она уже не в моде.

Только тут я поняла, как далеко разошлись наши пути — моя подруга не узнала меня.

— Ты даже не поздороваешься? — осведомилась я и получила в ответ негодующий взгляд, который медленно и довольно комически начал преображаться в изумленный по мере того, как Джун понимала, кто перед ней.

— Джо? — изумилась она, щурясь так, словно нас разделяло сильно запыленное стекло. — Боже мой, милочка!

— Неужели я настолько изменилась? — Я издала фальшивый смешок.

Видимо, с точки зрения Джун перемена была разительной, потому что она даже не улыбнулась. Наоборот, подавила дрожь.

— Нет, что ты, Джо! Просто… просто ты немного набрала в весе. Ведь правда?

«Всего-навсего тридцать фунтов!» — послышалось у меня в ушах. Скорее всего это был внутренний голос, но я испугалась, что высказалась вслух. Очевидно, нет — Джун даже не поморщилась.

— Милочка, мы с Бетти наперебой звонили тебе раз двести, не меньше. Ты ни разу не подняла трубку, там только этот глупый автоответчик. Мы не знаем, что и думать! Ты даже не пригласила нас посмотреть на свою новую квартиру. Надеюсь, ты от нас не прячешься? Где ты была все это время? Ездила в круиз? Или подписала новый контракт? Говори же, где ты пропадаешь?

— Прямо здесь.

— Покупки, покупки! Знаю, сама не без греха. Кстати, что ты наденешь на венчание? Это может навести меня на мысль.

— Какое венчание?

Оказывается, замуж выходила дочь людей, которых мы обе знали по Саутгемптону. Меня не пригласили.

— Я не иду.

— И правильно делаешь. Воображаю, что за зоопарк там соберется. Однако что же делать с платьем? — Джун огляделась с выражением досады. — Где весь персонал? Когда они нужны, их не дождешься!

— Может, я на что сгожусь?

— Как мило с твоей стороны! Никто не даст совет лучше тебя. Я всегда завидовала твоему вкусу. Как по-твоему, это подойдет?

Джун сняла с вешалки платье из оранжевого шелка, все в рюшечках, и подняла для обозрения. Это было воплощение ее стиля. Ранняя Ширли Темпл, подумалось мне.

— Размер десять. Это на слониху! Я ношу шестой. Боже мой, где хоть одна продавщица?

— Прямо перед тобой.

Джун, склонив голову, всмотрелась мне в лицо и отмахнулась от этих слов как от неудачной шутки.

— Очень смешно! — буркнула она и снова принялась вертеть платье.

— Я работаю в этом отделе продавщицей.

Рука Джун разжалась, платье свалилось к ее ногам бесформенной оранжевой грудой. Я с интересом смотрела на отвисшую челюсть моей подруги.

— О, Джо!..

«Не обращай внимания, — сказала я себе. — Веди себя как ни в чем не бывало. Рано или поздно это должно было случиться. Разве не к этому ты готовила себя столько одиноких вечеров? Ничего особенного не происходит. Не важно, как другие оценивают твою жизнь, главное, как чувствуешь себя в этой ситуации ты».

— Что, уже нельзя и поразвлечься? — спросила я насмешливо. — Я еще не решила, чем займусь, а здесь хорошо думается.

— Понимаю. Но, Джо… не лучше ли было думать где-нибудь… я не знаю… где-нибудь еще?!

У Джун был такой вид, словно она с — трудом удерживалась от слез. Я нашла забавным тот факт, что это она нуждается в утешении, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. В самом деле, мне было так ее жаль, что я лихорадочно искала способ сгладить впечатление.

— Не нужно так удивляться! Это вполне приличная работа. Мне нравится. Честное слово!

Разумеется, Джун не поверила.

— Милочка, если дело в деньгах, я готова ссудить тебе…

— Большое спасибо, Джун, — перебила я. — От души благодарна, но ни за что не воспользуюсь твой добротой, скорее уж прыгну в угольную шахту с жерновом на ногах.

Мне так и не удалось добиться даже самой бледной улыбки, я подняла злополучное платье и вернула на вешалку.

— Вот что, я подыщу тебе что-нибудь стоящее.

Довольно долго мы спорили о том, что примерить — наши вкусы были диаметрально противоположны. Я стояла на своем, зная, что это первый и, быть может, последний шанс одеть подругу так, как я всегда мечтала, то есть элегантно. В конце концов я позволила Джун прихватить пару совершенно немыслимых нарядов и отворила для нее дверь в просторную примерочную с видом на Восемьдесят восьмую улицу и фонтан перед отелем «Плаза». Начался долгий процесс примерки. Джун мерила, а я оценивала, лишь иногда помогая ей с молнией или застежкой. Красное платьице в белый горошек, на котором она настояла, превратило ее в такое пугало, что мы обе чуть не умерли со смеху. Мы хохотали и хохотали, а в промежутках между взрывами смеха Джун принимала дикие позы перед зеркалом.

И вдруг, среди этого дурашливого веселья, я поняла, как сильно мне недостает беспечности прежних дней. Взрыв эмоций, мощный, как извержение вулкана, и стремительный, как удар молнии, заставил меня истерически разрыдаться. Ноги подкосились, я опустилась на диван и рыдала, а Джун обнимала меня и, как могла, старалась утешить. Это покажется странным, но только тогда, в примерочной, я со всей полнотой осознала, как мне тяжело — было, есть и будет теперь всегда.

— Я бы справилась, ей-богу, если бы не Моника, — говорила я сквозь слезы. — Это ведь случается сплошь и рядом, и большинство женщин как-то живут дальше. Я бы тоже жила… если бы только могла забыть, что Моника присвоила все, что мне дорого. Это невыносимо, Джун, понимаешь!

— Понимаю. Рада бы тебя приободрить, но не знаю как.

— Я и не подозревала, что могу так ненавидеть! — цедила я сквозь стиснутые зубы. — Это мания, с которой ничего невозможно поделать. Чем настойчивей я стараюсь выбросить Монику из головы, тем чаще о ней думаю. Представь, я теперь покупаю журнал «Мы» только ради светской колонки — чтобы знать, где она бывает и кого принимает у себя. На самом деле мне противно даже ее имя, и все-таки я листаю страницы в поисках его, как настоящий маньяк. По-моему, я схожу с ума…

— И такое случается сплошь и рядом, — задумчиво заметила Джун. — Помню, в колледже меня бросил приятель. Так вот, я ходила по его любимым барам, боясь и надеясь наткнуться на него. Это было как болезнь, и в конце концов я переболела.

— От любви до ненависти один шаг, вот почему единственное благо — равнодушие. Хотелось бы мне вдруг потерять к Монике всякий интерес, просто вычеркнуть из памяти. Увы, не получается.

— Это естественно, — заверила Джун, протягивая мне платок.

Я вытерла щеки и высморкалась.

— Бедная Джо! — Она вздохнула. — Тебе не понравится мой совет, но думаю, стоит на время покинуть Нью-Йорк.

— И оставить победу за ней? К тому же я люблю этот город.

— Пойдем выпьем чаю. — Джун начала переодеваться в костюм.

— Не могу, моя смена закончится только в четыре. — Вспомнив Рут и то, что случилось между ней и Люциусом, я спросила: — Скажи, ты веришь в возмездие из могилы?

С минуту Джун переваривала вопрос с жакетом в руках.

— Мертвый может испортить жизнь живому только в виде неудобоваримого бифштекса, — ответила она без тени юмора. — Твой вопрос показывает, что ты определенно не в себе.

— Конечно, не в себе! Не в той себе, какой была!

Я идиотски захихикала.


Встреча с Джун встряхнула меня. Вернувшись с работы, я встала перед зеркалом и попробовала оценить свою внешность. Хотя на работе вокруг меня было множество зеркал, я не имела представления о том, как выгляжу. Я словно стала невидимой для собственных глаз или намеренно стирала свое отражение из общей картины за стеклом. Теперь на меня смотрело невзрачное создание. Ни следа грации, с которой я когда-то двигалась по ковровой дорожке жизни. Я стала воплощением тысяч и тысяч женщин, бредущих из одного дня в другой, спотыкаясь о камни, шлепая по лужам, замерзая на холодном ветру, впадая то в беспокойство, то в отчаяние. Я вывалилась из воздушного замка и переломала кости.

Неудивительно, что Джун не узнала меня, — я и сама не верила своим глазам. Я махнула на себя рукой, я себя запустила, превратившись из царевны в лягушку — толстую, пучеглазую, неуклюжую. «Ты можешь быть объектом зависти или жалости, третьего не дано» — так когда-то говорила моя мать. Глядя на себя в зеркало, я остро сознавала, что зависть не в пример лучше.


* * * | Светские преступления | Глава 21



Loading...