home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 3

Наш особняк в Саутгемптоне, на Первой Нек-лейн, представлял собой типичный летний домик под черепичной крышей (разве что чудовищных размеров) на пяти акрах земли милях в восьми от побережья. Выстроенное в начале века по заказу процветающего нью-йоркского адвоката, некоего Тадеуша Макклелланда, здание выделялось сплошной верандой с рядом массивных белых колонн. В четырех жилых этажах разместились просторные увеселительные залы и комфортабельные апартаменты, в нижнем — хозяйственные помещения, начиная от необъятной кухни с примыкающим к ней лабиринтом кладовых и буфетных и кончая комнатами для постоянной прислуги.

Мы с Люциусом перекупили поместье у обанкротившегося биржевого маклера, прельстившись не столько особняком, сколько обилием зелени. Кругом был английский парк со старыми деревьями, высаженными так, чтобы они не мешали друг другу раскинуться на всю ширь. Вскоре после покупки Люциус поменял название с «Трех фонтанов» на «Пивнушку» исключительно из желания шокировать кое-кого из знакомых. Он находил Саутгемптон чересчур напыщенным и претенциозным.


Наутро после моего дня рождения телефон начал трезвонить уже с восьми. Мне очень нравилось обсуждать с друзьями на следующий день то, что происходило накануне. Каждый, кто звонил, уверял, что вечер на редкость удался. Это может показаться странным, но в Нью-Йорке успех вечеринки не определяется, насколько было весело. Это всего лишь возможность появиться и блеснуть.

После завтрака я написала несколько благодарственных строк Триш Бромир, вложила записку в корзину цветов из нашего сада и отправила все это с посыльным. (Накануне дня рождения я послала ей старинную золотую шкатулку и визитку с припиской «заранее благодарная». Дарить и получать в подарок красивые вещицы — традиция в нашем кругу.) Мой почерк времен средней школы оставлял желать лучшего. Перебравшись в Нью-Йорк, я первым делом сменила этот петляющий стиль на изящную, воздушную вязь, которую ученицы дорогих пансионов переняли у Клары Уилман. Люциус считал, что почерк так же важен, как и акцент, и безошибочно выдает провинциала. Мой муж был из тех, кто видит соломинку в чужом глазу, в своем же не заметит и бревна — его почерк был ужасен.

По возвращении Люциуса из клиники мы разошлись по разным спальням, причем я настояла, чтобы он занял главную, «хозяйскую», очень уютную благодаря отделке в бело-голубых тонах и паре круглых окон-«фонарей» с видом на цветник. В ясные дни вдали за деревьями можно было рассмотреть полоску океанской глади.

Обычно Люциус не появлялся до десяти (завтрак ему подавали в постель, там же он просматривал газеты), но в это утро я нашла его спальню пустой. Спустившись вниз, я заглянула в библиотеку. Он был за своим столом, с телефонной трубкой в руке. Бросив взгляд поверх очков, Люциус жестом предложил мне сесть и вернул трубку на рычаг.

— Ну и как поживает наша именинница?

— Все в восторге от вечера.

— Плевать мне на всех! Главное, в восторге ли ты?

— Я тоже. Нет, правда, особенно от твоего тоста. Кстати, почему ты на ногах в такую рань?

— По-твоему, это рань? Нейт обещал прислать кое-какие бумаги, я должен их подписать и отправить обратно.

Нейт. То есть Натаниель П. Натаниель, личный поверенный. Именно он составил суровый брачный договор, по которому в случае развода или смерти Люциуса я лишалась всех прав на его имущество. По идее я должна была оспорить это чудовищное условие (именно так поступали все), но мне и в голову не пришло. Я просто взяла и подписала. Мне не было дела до имущества Люциуса, я даже не знала тогда, что оно собой представляет. Как адвокат, Нейт не верил в бескорыстие и был поражен, когда я без протеста подписала договор — потому что хотела показать, что вышла замуж исключительно по любви. Поставив на мою алчность, Нейт проиграл пари и с досады посоветовал Люциусу держать ухо востро: не пройдет и месяца, как я подгребу к нему с просьбой изменить брачный контракт в свою пользу. «Я знаю этот тип женщин. В тихом омуте черти водятся!»

Само собой, муж не замедлил поставить меня в известность насчет «зловещего пророчества», и я дала себе страшную клятву никогда, ни при каких обстоятельствах даже не заикаться об изменении контракта. Для меня стало делом чести доказать, что Натаниель П. Натаниель, эсквайр, жестоко во мне ошибся. Были минуты, когда я молилась о полном разорении Люциуса, чтобы доказать «им всем», что любила, люблю и буду любить своего мужа исключительно за его личные качества.

Однако надо отдать Нейту должное — его подозрения были вполне понятны и оправданны. В его глазах я была нищей провинциалочкой, ничтожеством, которое не постеснялось залезть в постель к баснословно богатому и, что самое ужасное, женатому мужчине. Тот факт, что я была много моложе Люциуса, только придавал красок этому нелицеприятному портрету. К тому же Рут Слейтер была Нейту все равно что мать. Неудивительно, что он мне не доверял.

Люциус, напротив, никогда не сомневался в моей любви. Он не раз повторял, что, несмотря на контракт, тревожиться не о чем — в завещании он поровну разделил имущество между мной и сыном, а оно имеет больший вес, чем брачный договор. Как большинство богатых людей, мой муж боялся не безвременной кончины, а развода, угроза которого вечно висит над ними как дамоклов меч. Я была тронута такой предусмотрительностью, но, повторяю, в то время финансовый вопрос занимал меня меньше всего.

С годами мы с Нейтом заключили перемирие. Раз уж ни один не желал оставить поле битвы за другим, приходилось мирно сосуществовать, хотя бы ради человека, близкого нам обоим…

— Какие у тебя планы на сегодня, дорогой?

— Играю в гольф с Гилом.

— Кстати, я пригласила к нам на ленч их гостью. Ты с ней уже знаком? Она очень привлекательная.

— А, француженка… Ох уж эти мне лягушатники! Не могу гарантировать, что успею к столу, разве что к десерту. Но я постараюсь.

Люциус любил, когда, чтобы его позабавить, я водила на крючке очередную золотую рыбку. «Для кого рыбак рыбачит?» — говорил он не раз, цитируя известное присловье. — «В данном случае все ясно: разумеется, для меня!»


День выдался чудесный. Солнечные лучи блуждали в листве, бросая на лужайки изменчивую кружевную тень. Я вдоволь наплавалась, чтобы смыть всякие следы похмелья, а в половине первого явилась Моника.

Накануне, при вечернем освещении, я не дала ей и тридцати. В ярком свете дня она выглядела старше, лет на тридцать пять, даже в таком молодежном наряде, как шорты и майка, но это не портило впечатления. При виде Моники я невольно вспоминала себя в молодые годы — более загорелую, чем теперь, и ничуть не похожую на переспелый персик. У нас было одинаковое телосложение: широкие плечи, небольшая грудь, тонкая талия и длинные стройные ноги — только у нее все это еще не утратило юношеской упругости, а у меня, увы, понемногу сдавало позиции вопреки шейпингу, массажу и десяти стаканам воды в день.

Я осведомилась, не желает ли графиня для начала освежиться в бассейне. Она ответила, что предпочитает начать тур немедленно — разумеется, если это удобно. Поскольку обожаю показывать гостям то, чем обладаю, я с радостью согласилась.

Казалось, для Моники это не прогулка, а исследовательская партия. Она вдавалась в мельчайшие подробности, хотела знать все о реконструкции дома и обновлении парка: кто этим занимался, как мне пришло в голову то и другое. Выяснилось, что у нас общий конек — разведение цветов. Потом Моника пустилась в расспросы о домашнем хозяйстве, включая постельное белье, фарфор, хрусталь, столовое серебро. Ее интересовало, какие свечи я предпочитаю, какие цветы заказываю для украшения стола, как, по моему мнению, должен выглядеть поднос для завтрака и каким образом я управляюсь со столь многочисленной прислугой.

Мы шествовали по коридорам, заглядывая в самые укромные уголки. Гостья слушала объяснения с жадным вниманием, ловила каждое слово и казалась завороженной звуками моего голоса. В иных случаях такая манера показалась бы мне приторной, но у Моники я находила ее скорее лестной. Ее комплименты звучали искренне и непосредственно.

— Расскажите, как вы познакомились с Уотерменами, — попросила я, когда мы шли через парк.

— У моего мужа в Париже была небольшая галерея, — ответила она. — Они с Гилом дружили.

Как и накануне, упоминание о муже омрачило ее черты давней печалью. Невольно думалось, что его смерть явилась тяжелым ударом, от которого она так и не оправилась, хотя изо всех сил старалась это скрыть.

— Бетти была настолько любезна, что пригласила меня погостить, — продолжала Моника. — Здесь чудесно! Столько зелени, и море совсем близко. Очень похоже на юг Франции.

Мы пересекли изумрудно-зеленую лужайку и оказались в лабиринте террас, шпалер и клумб, за которыми начиналась роща. Посреди ее, за широким, сплошь оплетенным лозой арочным входом, стоял коттедж, весьма живописный благодаря цветущей жимолости и глициниям. Это была копия знаменитого деревенского домика Марии Антуанетты.

— Наш домик для гостей, — объявила я.

Моника с детской непосредственностью захлопала в ладоши.

— Что за чудо!

Я отперла коттедж и пригласила ее войти. Внутри было немного душно, пришлось раздвинуть гардины и отворить окна.

— Прежде летом здесь все время кто-нибудь жил. В этом году иное дело, из-за болезни Люциуса.

Моника прошлась по домику, останавливаясь перед гобеленами с охотничьей сценкой, резными экранами и плетеными предметами меблировки, и отметила общий колорит как «подчеркнуто причудливый». Ее внимание привлекли два фарфоровых ведерка, обрамлявшие камин, и она спросила, не скопированы ли они с тех, что Мария Антуанетта заказала для своей игрушечной маслобойни. Так оно и было.

Только насмотревшись вволю, Моника позволила мне увести ее назад к дому.

— Я знала, что не буду разочарована, — сказала она, когда мы шли обратно. — Правы те, кто утверждает, что у вас тонкий вкус. Позвольте и мне присоединиться к их мнению.

— Хотелось бы, чтобы это было так! Не забывайте, что мне помогало много мастеров, например, дизайнер по ландшафту Пирсон Поттс. Как говорила моя дорогая подруга Клара Уилман, не так важны знания, как умение правильно делать выбор. Должна признать, однако, что горжусь всем, что вы видели, в особенности домиком для гостей. Я обставила его сама. В этом году Музей Хэгли внес его в свой летний тур «По самым живописным местам». Очень мило с их стороны.

— Бетти говорит, что и ваша городская квартира столь же изумительна.

— Она мне льстит, как и следует хорошей подруге. В городе Люциус предпочитает величественный стиль — ну, вы понимаете, обилие позолоты, гардины ручной работы из монастыря в Бове, чтобы на каждую ушло не менее двух лет кропотливого труда. Не то чтобы я очень возражала, но этот дом мне больше по душе.

— Он ведь был болен, ваш супруг, не так ли?

— Инфаркт. Официально об этом не сообщалось, но, разумеется, все знают.

— Мой муж умер от инфаркта. Это случилось очень внезапно и…

Моника вдруг остановилась и закрыла лицо руками. Я осторожно коснулась ее плеча.

— Я просто не могу с этим смириться! — Она уронила руки. В глазах ее стояли слезы. — Простите.

— Ну что вы! Примите мои искренние соболезнования.


Мы с Моникой сидели на террасе за одним из тех необычайно удачных ленчей, когда и еда, и вино, и беседа одинаково безупречны и слагаются в общую атмосферу радостной приподнятости. Со стороны наш разговор показался бы обычной болтовней обо всем понемногу: о вчерашней вечеринке, последней моде, редких сортах цветов, восемнадцатом столетии, пластической хирургии, тяге к путешествиям, кулинарии и прочем — но подспудно мы обе прикидывали, сможем ли подружиться.

Было совершенно очевидно, что Моника обо мне наслышана (по крайней мере на поверхностном уровне) и считает меня образцом для подражания. Мне пришло в голову, что именно так ведет себя юная чаровница, получив шанс перенять мастерство опытной сердцеедки, которому годами могла только завидовать. Надо признаться, и я когда-то смотрела снизу вверх на Клару Уилман, ныне покойную, одну из величайших гранд-дам нью-йоркского высшего света. Мне нетрудно было понять такого рода поклонение. Оно казалось мне трогательным.

От Клары я переняла почти все по части стиля, благодаря ей стала вхожа туда, куда иначе пришлось бы трудно пробиваться. Ее считали моей наставницей, а это немаловажно, потому что, какое бы ни было окружение, в счет идет в первую очередь то, кто вас туда вводит. На какое-то время — а порой и навсегда — это определяет круг ваших друзей. Клара называла меня своей протеже. Она была уже очень немолода и часто повторяла: «Чем старше становишься, тем моложе должны быть твои друзья. Собирай вокруг себя юность, только так ты дольше сохранишь свою».

Проблема была в том, что мои интересы резко отличались от увлечений людей молодых. Мне так и не удалось встретить человека, который разделял бы мой глубокий интерес к Марии Антуанетте и ее эпохе. На эту роль более всего подходил Итан Монк, но у него была сложная и запутанная личная жизнь, в которую он не желал впускать посторонних, меня в том числе. Я всей душой жаждала последовать совету Клары, и хотя Моника была лишь немногим моложе (лет на десять максимум), ее энергия, энтузиазм, желание угодить, а главное, сходство ее интересов с моими стали для меня чем-то вроде бодрящего напитка. Роли сменились, и я занимала теперь место Клары, а эта молодая женщина — мое.

Наша беседа не всегда проходила на возвышенной и благородной ноте. Помимо прочего, мы сплетничали, причем Моника говорила о Бромирах только хорошее, особенно о Дике, в то время как многие близкие друзья уже поставили на нем крест. К примеру, из утренних звонков следовало, что хотя вчерашний вечер считают удачным, он останется в памяти как лебединая песня Дика.

Мы все еще были погружены в разговор, когда на террасу вышел Люциус. Он был в кое-как наброшенном купальном халате и направлялся к бассейну. За ним тенью следовал Каспер, по совместительству шофер и сиделка, почти квадратный, с руками-лопатами и широченным дубленым лицом. При виде Моники Люциус поспешно запахнул халат, чтобы скрыть оставленный операцией шрам. Хотя кожа его висела складками, как у слона, и походку трудно было назвать пружинистой, аура величия оставалась при нем.

— Как дела, дорогой? — осведомилась я.

— Я обошел Гила на девятой лунке, и теперь он кусает локти.

— Познакомься с моей новой подругой графиней де Пасси.

Люциус подошел, и они с Моникой обменялись рукопожатиями.

— Мы уже немного знакомы, — сказала она. — Вчера нас представили друг другу.

— Присоединяйся, — предложила я мужу. — Хочешь чего-нибудь?

— Умру, если не выпью кофе. — Люциус вскинул руку, пресекая неизбежные возражения. — Я помню, помню! Без кофеина. — Он повернулся к Монике. — Она следит за мной как ястреб.

Я попросила Каспера принести еще и графин охлажденного чаю.

— Ну и чему две интересные женщины могут посвятить целое утро? — поинтересовался Люциус.

— Мы с миссис Слейтер совершили тур по вашему изумительному поместью, — ответила графиня, — а потом отведали самого упоительного омара, какого мне только доводилось пробовать, и самое изысканное белое вино, какое только приходилось пить.

— Вижу! — Люциус со смешком указал на пустую бутылку.

Затем он откинулся на стуле с заложенными за голову руками и устремил взгляд к безоблачному небу.

— Что за день! Божественный, да и только. На гольфовом поле была просто благодать. Единственное достоинство тяжелой болезни в том, что все хорошее начинаешь ценить вдвойне. Гил упоминал, что у вас есть Моне на продажу, — вдруг сказал он. — Возможно, он подойдет к моим импрессионистам. Можно будет взглянуть?

— О, я ни за что не предложила бы эту картину вам!

— Отчего же?

— В самом деле это Моне — по крайней мере если судить по подписи. Боюсь, однако, в тот день у него была мигрень.

Мы засмеялись, все трое, и я заметила, что Люциус в упор разглядывает Монику. Этот взгляд был мне знаком. Мой муж был заинтригован. Меня порадовало, что удалось его развлечь.

— В таком случае обращайтесь к Гилу, — сказал он, когда смех умолк. — Если кто и сумеет набить цену, так это наш виртуоз. Однажды ему удалось уговорить меня на покупку Писсарро.

— И Сера, чего мне уж совсем не понять, — сказала я.

Мы снова засмеялись.

— Надолго в наши края, графиня? — спросил Люциус, окончательно оттаивая.

— Прошу, зовите меня просто Моника. Останусь на столько, сколько Бетти и Гил согласятся меня терпеть. Я и рада бы снять жилье, но мне просто не по карману. Рента здесь выше, чем в Сен-Тропезе, где мы бывали с мужем.

— Если окажетесь на мели, у нас есть вполне приличный домик для гостей. — И Люциус подмигнул мне.

— Приличный? Да это домик моей мечты!

— Вот и перебирайтесь в мечту, — предложила я.

— Нет, что вы! Я бы не осмелилась.

Моника адресовала мне взгляд, полный счастливого изумления и отчасти благоговения. Точно такой я устремила на Клару Уилман, когда была впервые приглашена в ее знаменитый виргинский дом. Она была моим кумиром, а в его расположение поначалу трудно поверить. Я мечтала быть приближенной особой, но до смерти боялась совершить какой-нибудь непростительный промах, который поставит точку на зарождающейся дружбе. Мне казалось, что и Моника испытывает подобные чувства.

— В этом нет ничего особенного, — поспешно заверила я. — Мы с радостью предоставим вам домик на несколько дней.

— Особенно если вы играете в нарды, — вставил Люциус.

— Обожаю эту игру! — Моника просияла. — Хотите верьте, хотите нет, но как-то в Биаррице я выиграла двадцать франков у одного арабского шейха. Мне было тогда всего пятнадцать.

— Значит, решено, — подытожила я. — Люциус годами пытается обучить меня игре в нарды. Все напрасно — у меня нет ни малейших способностей к игре, которую нужно сочинять на ходу.

Мысли о бассейне вылетели у Люциуса из головы, он пожелал немедленно сразиться с Моникой в нарды. Я знала, что так случится, и вызвалась разложить игру в библиотеке. Через открытые окна до меня доносились оживленные голоса и смех. Судя по всему, с Люциусом Моника чувствовала себя более непринужденно, чем со мной, и я решила, что немного ее пугаю.

Они играли в нарды до пяти вечера, чему я была только рада. Это предоставило мне шанс заняться чем-то по своему выбору, а это случалось нечасто. Я поставила шезлонг в тени дерева и открыла книгу Мопассана, которую предстояло обсудить на следующем занятии кружка. Звук катящихся костей и бормотание игроков имели убаюкивающий эффект.


Моника приходила на ленч еще дважды на этой неделе, и каждый ее визит был для меня подлинным удовольствием. Мы разговаривали и много смеялись. Признаюсь, приятно иметь поблизости красивую образованную молодую женщину, которая вдобавок ловит каждое слово. Приятно и лестно.

Во время третьей нашей встречи случился на первый взгляд незначительный эпизод, который для меня был исполнен глубокого смысла и очень согрел мне сердце. Первые два раза, вставая из-за стола, Моника брала льняную салфетку с колен и небрежно бросала возле своей тарелки. На этот раз, по моему примеру, она ее аккуратно сложила. Разумеется, не было ничего страшного и в ее собственной привычке, но как радостно знать, что кто-то предпочитает перенять твою!

На другое утро, однако, Моника позвонила мне, чтобы попрощаться. Я не ожидала этого и спросила, в чем дело. По ее словам, Бетти попросила ее освободить комнату для гостей. Я чуть было с ходу не повторила свое предложение насчет домика, но для начала Люциус должен был подтвердить свое согласие.

В последнее время (вернее, после вечеринки) с ним было особенно трудно. Он терпеть не мог оставаться один даже на пять минут, и если его не развлекали, раздражался и скучал. Казалось, за время болезни он совершенно растерял способность сам себя занимать. Человек недюжинного ума, он не питал пристрастия к книгам, которые, как ничто другое, могут разнообразить жизнь даже тому, кто прикован к постели. Телевизор он попросту ненавидел, никаких хобби не имел. Единственным источником развлечения для него была компания.

Поскольку у нас не было детей, а с сыном от первого брака Люциус практически порвал отношения, жизнь на лоне природы не стала для него делом семейным. Ее суть и основу, как и в городе, составляло общение. От наших друзей и знакомых зависело, насколько полной и оживленной она будет. В отсутствие гостей Люциус дулся и хандрил или, наоборот, изводил меня злобным сарказмом. Трудно сказать, что было хуже, я в равной мере боялась этих крайностей и в прошлом делала все возможное, чтобы обеспечить постоянный приток визитеров. Они отвлекали его. Этим летом здоровье Люциуса не позволяло этого делать.

Короче говоря, я попросила Монику не вешать трубку и отправилась за разрешением, для чего пришлось пробежаться в подвал, в гимнастический зал, где мой муж был всецело погружен в занятия с гантелями под присмотром Каспера. У меня создалось впечатление, что ему глубоко безразличен визит Моники.

— Поступай как знаешь, — пропыхтел он, не сводя взгляда с двухфунтовой гантели.

Я бросилась назад к телефону и пригласила Монику к нам «на пару дней». Я была вне себя от радости. В тот же вечер графиня прибыла вместе со своим багажом и обосновалась в коттедже за рощей.

Вместо пары дней она оставалась у нас все лето.


Глава 2 | Светские преступления | Глава 4



Loading...