home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 35

«Конец графини» — под таким заголовком вышла на следующее утро передовица «Нью-Йорк пост». «Смертельный полет», — вторила ей «Нью-Йорк таймс», а «Дейли ньюс» патетически вопрошала: «Самоубийство в высшем свете — возможно ли такое?»


«Изуродованное тело графини де Пасси, прекрасной сорокалетней француженки, было обнаружено этим утром на заднем дворе одного из самых престижных зданий Пятой авеню, где графиня проживала последние несколько лет. Судя по всему, она выбросилась с балкона своей спальни рано утром, около девяти. Рядом с телом лежало пресловутое ожерелье Марии Антуанетты, недавно проданное на торгах почти за миллион долларов».


Газеты вытащили на свет Божий все грязное белье времен скандала с завещанием и упоенно перетряхивали смерть Люциуса, обогащение Моники и ее стремительный взлет. Не была забыта и помолвка с «одним из лучших женихов города, мистером Натаниелем П. Натаниелем». Статьи заканчивались заверениями в том, что «расследование ведется».

Понятное дело, меня не оставили без внимания. Не знаю, что хуже: преследования журналистов или страх перед разоблачением. Волей-неволей приходилось публично подтверждать болезненные события прошлого — процесс не только унизительный, но и выматывающий. Нервы мои совсем расшатались. То я твердо верила, что выкручусь, а то уже мысленно отбывала срок в исправительной тюрьме в Бедфорде, без надежды когда-либо снова выйти на свободу.

Зато телефон мой теперь не смолкал. Звонили Бетти, Джун, Итан, Триш и вообще каждый, кто когда-либо был мне представлен. Я не брала трубку, предоставляя им общаться с автоответчиком, а пока до блеска оттачивала свою версию случившегося.

Меня серьезно беспокоил предстоящий визит полиции. Им не стоило труда выяснить, что именно я последней видела Монику в живых.

И вот три дня спустя ко мне на работу заглянул полицейский инспектор Тед Шрив, тихий и вежливый молодой человек. На первый взгляд он внушал не больше опасений, чем диванная подушка. Я пригласила его в отдел ковров, где можно было без помех побеседовать, и мы устроились друг напротив друга на грудах подделок под Персию.

У инспектора Шрива было одутловатое усталое лицо в обрамлении каштановых волос и карие глаза. Все остальное тоже было коричневым: костюм, блокнот, а возможно, и ход мыслей. Однако стоило ему заговорить, как стало ясно, что, к несчастью (как я тогда думала) или к счастью (как решила потом), этот человек проницателен и умен. Иными словами, он ничем не напоминал мрачную личность, давно уже махнувшую рукой на все хорошее, — тип полицейского, который нам так упорно преподносит телевидение. Воображение у него было живое, характер напористый. С таким надо следить за каждым своим словом.

— Прежде всего, миссис Слейтер, — начал он, открывая блокнот, — позвольте заметить, что я счастлив лично познакомиться с вами. Мы с женой — частые гости в Галерее Слейтер.

Акцент у него был бостонский.

— Благодарю, инспектор, вы очень любезны.

— Надеюсь, вы понимаете, зачем я здесь?

— По поводу смерти графини де Пасси.

— Верно. — Он сверился со своими записями. — Швейцар в доме, где проживала графиня, уверяет, что в то утро вы приходили к ней в гости. Это так?

— Так, — подтвердила я хмуро.

— Зачем?

Представление началось. Я репетировала этот разговор не менее сотни раз — стоя перед зеркалом, лежа в ванне, сидя за столом — и теперь слегка выпрямилась и подобралась, как бы собираясь с силами для рассказа. Хотелось показаться женщиной рассудительной, но глубоко потрясенной и всемерно заинтересованной в том, чтобы правда восторжествовала.

— Что ж… в то утро я уже была в дверях, когда раздался звонок. Звонила Моника. Я сказала, что ухожу на работу, а она… она удивила меня, пригласив по дороге заглянуть к ней. У меня не было ни малейшего желания, однако она настаивала, и я решила, что она чем-то расстроена.

— Почему вы так решили?

Я опустила взгляд и приказала себе дышать медленно и глубоко. Нервы были напряжены. От того, какое впечатление я произведу на инспектора в первый раз, зависело многое. Может быть, даже все. Ничего не оставалось, как призвать на помощь полузабытое искусство светской беседы. Когда-то мне удавалось выбить слезу из самых каменных сердец, неужто теперь я не сумею расположить к себе обыкновенного полицейского?

— У меня были к тому основания.

— Какие?

— Послушайте, инспектор, вам должна быть известна история моего знакомства с Моникой! Ни для кого не секрет, что мой муж после смерти оставил ей большую часть своего состояния. — Я хмыкнула, Тед Шрив слегка улыбнулся. — Вполне естественно, что довольно долго наши отношения оставляли желать много лучшего. Признаюсь, мы обе были не на высоте. Однако несколько дней назад Моника первой навела мосты, выразив желание купить у меня ожерелье Марии Антуанетты. Она давно уже хотела его, но на аукционе упустила, а мой друг, купивший его в подарок жене, передумал и предложил мне выкупить за немного меньшую цену… впрочем, это совсем другая история! Главное в том, что мы встретились за ленчем и поговорили вполне дружески. Я должна была захватить ожерелье…

— И захватили?

— Конечно, как мы и договаривались. Я передала его Монике в обмен на чек на двести пятьдесят тысяч долларов.

Инспектор сделал пометку в блокноте.

— Когда покупка совершилась, мы предались воспоминаниям, и вот тогда Моника призналась, что серьезно больна.

— Чем?

— Она не сказала, но… — я вздохнула, — думаю, речь шла о раке. Так или иначе, она взяла с меня клятву не проговориться ни единой живой душе.

— Она была у врача?

— Вот именно, что нет! Сказала, что боится узнать правду. Я попробовала ее убедить, что так будет лучше, предлагала даже пойти вместе с ней. Вы ведь знаете, сейчас есть методы ранней диагностики, и кое-кто из моих знакомых благодаря этому избежал серьезной опасности. Так вот, когда в то злосчастное утро Моника позвонила мне и так настаивала на встрече, я подумала, что ей, быть может, поставили диагноз.

— Значит, вы навестили ее?

— Да.

— И что же, ваша догадка оказалась верна?

— Нет, вовсе нет. Как оказалось, она хотела видеть меня по совсем иной причине.

— Да? По какой же?

— Знаете, я до сих пор нахожу это странным. Моника… она… словом, это был порыв раскаяния. Что-то вроде того, что Бог наказывает ее за прошлые прегрешения. Понимаете, это было совсем на нее не похоже.

— Не могли бы вы восстановить события того утра шаг за шагом и поподробнее?

— Отчего же нет? Хм… начнем с того, что горничная (вы с ней, конечно, уже встречались — такая молоденькая, по виду испанка) впустила меня в квартиру и отвела в спальню. Моника сидела за туалетным столиком. Она собиралась завтракать и спросила, не хочу ли я составить ей компанию. Я уже завтракала, но выпить кофе согласилась. Горничная вышла, и вот тут начались все эти странности. Моника вскочила и со слезами бросилась мне на шею, повторяя: «Прости, Джо, прости!» Я совершенно растерялась!

— Простить ее? Как вы думаете, за что?

— Это же очевидно! За роман с Люциусом, за историю с завещанием… и все такое прочее. Она уже заводила такой разговор за ленчем, но это была настоящая истерика! Я не знала, что делать, и сбежала в туалет, а когда вернулась, в спальне уже была горничная с завтраком. Моника (к моему большому облегчению) уже взяла себя в руки. Мы выпили кофе. Я осторожно попыталась расспросить ее. Оказалось, она так и не была у доктора. Я пригрозила, что пожалуюсь Нейту, но она только отмахнулась и сказала, что у нее есть для меня важная новость. Ее вид… она была не в себе.

— А точнее?

— Трудно сказать. Раньше она никогда себя так не вела. Она показывала мне пилюли, которые в последнее время употребляла, — возможно, дело было в них. Когда кофейник опрокинулся, это ее прямо-таки взбесило. Помню, она минут пять терла пятно мокрым полотенцем, как леди Макбет пятно крови. «Сгинь, сгинь, проклятое пятно!»

— А что за пилюли? Не помните названия?

— Что вы! Сама я по возможности избегаю лекарств, вот названия и не держатся в памяти. Моника сказала, что это средство от бессонницы. Скорее всего валиум.

— Давайте вернемся к вашему разговору. Что это была за важная новость?

— Ах да! Это, на мой взгляд, самое странное. Исповедь! Вообразите себе, Моника призналась, что трижды была замужем и каждого мужа так или иначе обманула. Люциусу она сказала, что беременна, хотя это невозможно из-за подпольного аборта в молодости. Можете себе такое представить? Якобы она знала мистера Натаниеля задолго до Люциуса и использовала его в своих интригах. Боже, что за мешанина! Я была настолько шокирована, что не знала, куда девать глаза.

Пока я говорила, инспектор Шрив делал пометки в блокноте, но стоило умолкнуть, как он поднял на меня испытующий взгляд.

— Как по-вашему, зачем она откровенничала с вами?

— Откуда мне знать? — Я уставилась в пространство с видом глубокой озабоченности. — Нет, не имею ни малейшего понятия.

— Должны же у вас быть какие-то предположения.

— Какие? Я знаю только то, что она сама мне сказала: насчет болезни, расплаты свыше и тому подобного. Допустим, ее замучила совесть. В конце концов, и такое случается! И потом, как можно искать логику в словах и поступках человека, который…

— Который что?

— Наглотался таблеток!

— Ну, это еще не означает сдвига по фазе, — улыбнулся полицейский.

— Вообще говоря, инспектор, не мне судить. Для этого у нас с Моникой были слишком сложные отношения. Сначала близкие подруги, потом враги… все это нелегко. Лично я раскаиваюсь в кое-каких своих поступках по отношению к ней, не исключено, что и она в конце концов о чем-то пожалела.

— Чем же закончилась ваша встреча в то утро?

— Я добилась от Моники согласия пойти к врачу, но не очень поверила ее обещаниям. Собиралась на другой день позвонить и удостовериться. Поскольку мне нужно было на работу, я ушла.

— Кто-нибудь видел, как вы уходили?

— Горничная. Она провожала меня до лифта. Я все не могла обдумать услышанное и… о! — воскликнула я, как бы внезапно вспомнив. — Я же забыла очки и возвращалась за ними!

— С горничной?

— В каком смысле?

— Мне нужно знать, где была горничная, когда вы вернулись за очками. Осталась у лифта или прошла с вами в спальню?

— Она ждала меня у двери спальни. А что такое?

— Очень важно, видела ли она в этот период свою хозяйку.

— Видела ли? Хм… наверное, видела. Дверь дважды отворялась, она могла заглянуть. А что?

Тед Шрив отложил блокнот и поудобнее устроился на стопке ковров.

— Миссис Слейтер, кое-кто полагает, что это вы столкнули графиню де Пасси с балкона, чтобы свести с ней счеты.

— Я?! Ну, знаете ли!.. — Я приняла вид отчасти шокированный, отчасти удивленный. — По-вашему, я похожа на убийцу?

— Я на этой работе двадцать три года, но до сих пор получаю сюрпризы, — заметил полицейский со смешком. — Теду Банди с его внешностью больше пристало бы петь в хоре мальчиков.

— Тед Банди не может похвастаться тем, что принимал у себя трех американских президентов.

Инспектор засмеялся.

— Вот видите! — заметила я с достоинством. — Прежде всего я женщина хрупкая. Мне было бы довольно трудно столкнуть с балкона особу на десять лет моложе и в гораздо лучшей физической форме.

Наступило молчание. Тед Шрив продолжал изучать мое лицо своими пронзительными карими глазами.

— Я уже опрашивал мистера Натаниеля. По его словам, графиня рассказывала нечто прямо противоположное: что это вы больны, а ожерелье продали, чтобы заплатить по счетам за медицинскую помощь.

— Я больна?! — Глаза мои должным образом округлились. — Инспектор, я никогда не жаловалась на здоровье!

— Тогда почему она так сказала?

— Почему, почему… может, хотела, чтобы так оно и было! Знаете, некоторые находят утешение в самообмане. Думают, что таким образом можно отвести несчастье.

— Миссис Слейтер, — сказал полицейский, пряча блокнот в карман и спрыгивая с ковров, — вы в курсе того, что графиня де Пасси завещала все свое состояние вам?

— Шутите? — улыбнулась я, тоже вставая.

— Отнюдь нет. Вы — ее единственная наследница.

Я ахнула и прижала ладонь ко рту, не отводя при этом взгляда.

— Да, но… как же это… не может быть… нет, так не бывает!

— Вы этого не знали?

— Откуда?! — Я стояла и качала головой, как человек в глубоком шоке. — Нет, не может быть, не может быть… Вы уверены, что она… что я…

— Абсолютно. Душеприказчиком назначен мистер Натаниель.

— Но это же чудесно! — Как бы спохватившись, я виновато потупилась. — В смысле, это ужасно. Не поймите меня превратно, я сожалею, что получу свои деньги назад при подобных обстоятельствах, но, Боже мой, разве сам этот факт не великолепен?! Я и помыслить не могла о подобном великодушии со стороны Моники!

— Миссис Слейтер, вы отдаете себе отчет, что это делает из вас главную подозреваемую?

— Чушь! — Я только отмахнулась. — Не могу выразить, как я благодарна вам за эту новость, инспектор! Потрясающая, роскошная, умопомрачительная новость! Спасибо, спасибо, спасибо! — Словно в порыве неудержимой благодарности, я обняла полицейского так крепко, что он чуть не задохнулся.

— Не спешите с благодарностями.

— Почему? В чем дело?

— Нам предстоит еще прояснить немало важных деталей.

— Например?

— Например, тот факт, что графиня де Пасси не подписывала завещания, по которому отказала все вам.

— Как? Вы хотите сказать, что оно недействительно? — воскликнула я, поникая.

— Нет-нет, вполне действительно. По нью-йоркским законам завещатель в определенных случаях может передать право подписи юристу.

— Ах, так оно все-таки подписано! — Я испустила облегченный вздох. — Это главное.

— Странность состоит в том, что у графини в день подписания была забинтована рука. Мистер Натаниель заявил, что как раз тогда вы с ней и встретились за ленчем. «Мерседес» графини в тот же день вышел из строя — прокол обеих задних шин. Не слишком ли много совпадений?

— А что было с рукой?

— Ранка.

— Странно. За ленчем рука была в полном порядке.

— Машина тоже была в порядке, когда шофер забирал вас с работы. И вдруг ни с того ни с сего — обе шины проколоты острым предметом. Вам об этом что-нибудь известно?

— Только то, что Каспер страшно расстроился. Он, знаете ли, возвращался за письмом, которое я забыла на работе, а я оставалась в машине и, вообще говоря, могла бы быть повнимательнее. К сожалению, голова у меня была занята предстоящей встречей с Моникой. Если какой-то хулиган и отирался возле «мерседеса», я не заметила. Дорогая машина нередко становится объектом зависти и злобы. В прежние времена мне случалось с этим сталкиваться.

— Миссис Слейтер, у вас есть нож для колки льда?

— Он бы не вписался в мой теперешний быт.

По мере опроса я все больше нервничала и, сама того не замечая, пятилась к двери. Инспектор, наоборот, словно прирос к месту. Осознав это, я справилась с собой.

— Значит, за ленчем рука графини де Пасси была в порядке?

— В полном.

— Мистер Натаниель уверяет, что она никак не могла составить такого завещания.

— Тогда зачем же она его подписывала?!

— Она не подписывала.

— Ах да! Извините, я немного запуталась. И потом, я не понимаю, к чему вы ведете! Мистер Натаниель потрясен смертью невесты — это совершенно естественно. Он не в восторге от того, как она распорядилась своим состоянием, — за это его тоже трудно винить. Но подобные обвинения!..

— Расскажите, что было после ленча.

— Да ничего особенного. Мы пошли к выходу и на пороге столкнулись с Бетти и Джун. Моника почти не обратила на них внимания, так как спешила на свою встречу. Я тоже не стала задерживаться: перед возвращением на работу хотела забежать за покупками.

— Вы знали, с кем она встречается?

— Не припомню… хотя постойте! Она в самом деле упоминала о каком-то адвокате. К сожалению, я не могла бы подтвердить этого под присягой — мы ведь тогда говорили о многом.

— А куда пошли вы?

— В «Блуминдейл» — мой старый свитер совсем обтрепался. К сожалению, там мне ничего не подвернулось. Да, и еще я заглянула в банк, депонировала чек. Затем я вернулась на работу.

— Как?

— Автобусом.

— В котором часу?

— Где-то в районе четырех.

— Четырех? — Тед Шрив приподнял бровь. — Ничего себе перерыв на обед!

— В тот день я отпросилась на всю вторую половину дня, но передумала и вернулась.

— Почему передумали?

— Хотелось заработать очко в свою пользу. Мой начальник в последнее время не в настроении.

— Значит, вам неизвестно, куда графиня направилась после ленча?

— Нет.

— А вот мистер Натаниель утверждает, что она провела некоторое время с вами. Так она сказала ему в ювелирном магазине.

— Разумеется, она провела время со мной! За ленчем.

— Нет, уже после. Если верить ему, графиня не получила от вас ожерелья в кафе и вынуждена была пойти к вам на квартиру. По дороге туда, на лестнице, вы вонзили ей в руку что-то острое. Вот почему ее рука была забинтована.

— Самая возмутительная ложь, какую мне только приходилось слышать! Мы с Нейтом никогда особенно не ладили, но выставлять меня садисткой — это уж слишком!

— Итак, вы отдали ожерелье графине уже за ленчем?

— Именно так. В обмен на чек, который потом депонировала.

— Было оно в футляре или без?

— В футляре красного сафьяна с позолотой.

— Кто-нибудь видел, как вы его передавали?

— Вряд ли.

— А собственно, почему? — Глаза инспектора сузились. — Кругом были десятки людей.

— Послушайте, вы же полицейский! Неосторожно передавать столь ценную вещь у всех на виду. Между прочим, это Моника настояла, чтобы все прошло как можно незаметнее, и я была с ней в этом вполне согласна.

Тед Шрив с улыбкой покачал головой.

— Что смешного? — осведомилась я.

— У вас, миссис Слейтер, ответ готов буквально на все.

— Почему бы и нет? Так все и было.

— Отлично, но если найдется свидетель того, как вы с графиней де Пасси проходили по вашей улице, входили в ваш дом или квартиру в интересующий меня период времени, я потребую объяснений. Это ясно?

— Прошу прощения! — воскликнула я с почти непритворным негодованием. — Если в «интересующий вас период времени» Моника находилась у адвоката и подписывала — или не подписывала — завещание, то как она могла быть со мной?!

— Есть теория, по которой у каждого из нас где-то есть двойник. Допустим, вам подвернулся двойник графини.

— О! Как вы уже изволили заметить, не слишком ли много совпадений? Побеседуйте лучше с адвокатом, пусть он расскажет, как все было!

Наречие «он», намеренно мной употребленное, заставило инспектора устремить на меня один из своих особенно буравящих взглядов.

— Я еще вернусь, миссис Слейтер, — сказал он после долгой паузы и пошел наконец к выходу.

— В то утро Моника обещала воздать мне за пережитое, — сказала я, догоняя его. — Тогда ее слова остались для меня загадкой, но теперь я понимаю, что она имела в виду. Вы взяли ложный след! Поверьте, мотивации мистера Натаниеля далеки от благородства.

Тед Шрив пожал мне на прощание руку, а перед тем, как уйти, заметил:

— Вы — исключительная женщина, миссис Слейтер.


Глава 34 | Светские преступления | Глава 36



Loading...