home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 14

Дорога до Хаммерсмита занимает около часа. Наемный экипаж привозит нас к постоялому двору с видом на подвесной мост через Темзу. Пока мы подкрепляемся чаем и гренками, Джулиан читает мне подробную лекцию о мосте, детище некоего Уильяма Кларка, а я поражаюсь как широте познаний моего жениха, так и присущей всем британцам способности подолгу говорить о невыносимо скучных вещах. Фундамент! Несущие конструкции! Странно еще, что не свернулись сливки в аляповатом молочнике из стаффордширского фарфора.

Массивные каменные арки моста, похожие издали на скованных цепями слонов, не возбуждают моего интереса, но я вежливо киваю, не забывая прихлебывать чай — продрогла в пути.

Мыслями я далеко. Не могу не думать о Дезире, о нашей ссоре третьего дня, которая вновь развела нас по отдельным спальням, и о страшной догадке Олимпии. Чтобы убить Иветт, Дезире не нужен был сообщник. В одиночку бы управилась. А воск на замочной скважине, обнаруженный моим придирчивым женихом, мог оставить Марсель. Как знать, не навещал ли он Дезире ночами, когда за стеной соревновались в храпе служанки?

Но кто тогда напал на нас у парка? И куда подевался тетин архив? Круг за кругом я брожу по лабиринту, выстраивая догадки и затаптывая их на новом витке, и чем дольше думаю, тем темнее становится в голове. Но одно я знаю наверняка — раз поймав сестру на крупной лжи, я уже ни в чем не смогу ей довериться. Но не любить ее тоже не смогу.

Расплатившись за трапезу, за которую, ввиду его цилиндра и дорогого пальто, с него содрали тройную цену, Джулиан любезно подставляет мне руку и приглашает прогуляться по Хаммерсмитскому мосту. По тому самому, который не далее как в апреле трещал, когда гуляки сгрудились на нем, чтобы наблюдать за университетской регатой. Рассказывает такие страсти, а потом удивляется, что я боюсь сделать шаг! К моему несказанному облегчению, это строение оказывается устойчивым, а бриз с Темзы прочищает горло и легкие от скопившегося там тумана. Наконец-то я вдыхаю полной грудью, вдыхаю так глубоко, что корсет впивается в ребра, а острая булавка брошки предупреждающе покалывает кожу. Намек понят. Не годится леди пыхтеть, как грузчику.

Перейдя мост, еще минут двадцать мы идем по мокрой после дождя обочине Кастелау-роуд. С детства привыкшие к сырости, англичане не считают непогоду достаточной помехой для прогулки. Сама королева в любое время года катается в открытой коляске, не опасаясь ни простуды, ни ломоты в костях. Джулиан бодро вышагивает по скользкому гравию, лишь изредка стряхивая капли влаги с бобрового воротника пальто. И вовремя придерживает цилиндр, предвосхищая попытки ветра отправить головной убор за изгородь одного из тех коттеджей, что выстроились в шеренгу вдоль дороги.

К концу променада мистер Эверетт сохраняет безупречный внешний вид, чего нельзя сказать обо мне. Пугало пугалом. Поля черной соломенной шляпки пошли волной, отсыревшая пелеринка плотно облепила плечи, да и само платье промокло до лифа. Вдобавок я слегка прихрамываю после падения, но это полбеды. Хуже, что начался насморк, и с каждым безобразно громким хлюпом я вспоминаю предупреждения Олимпии. Дескать, чтобы выжить в английском климате, нужно в нем и родиться. А южные жители вянут тут, словно лилии на морозе. Легкие не выдерживают. Год, от силы два — и чахотка. А там уж ни Канны не спасут, ни Ницца, можно саван себе шить.

Ее слова кажутся пророческими. Пока Джулиан возится с ключами, открывая узкие чугунные ворота, я вслушиваюсь в свое сиплое дыхание. Не завелась ли в легких смертоносная мокрота? Хотя если на роду написано умереть иначе, стоит ли бояться чахотки?

Поскрипывая, ворота отворяются, и мистер Эверетт зазывает меня в свои владения.

Тщательно скрываю удивление. Я ожидала увидеть нечто более зловещее — готические шпили, решетки на окнах, внутренний дворик, похожий на плац. Однако Приют Магдалины ничем не отличается от одного из тех кирпичных особняков в два этажа, на которые я насмотрелась за время прогулки. Разве что толстостенный, выше человеческого роста забор наводит на мысли о том, что хозяева опасаются грабителей — или побега.

Красный пористый кирпич фасада лоснится от недавнего дождя, с покатой крыши то и дело каплет. Тем не менее дом не выглядит заплаканным. За мокрыми стеклами белеют кисейные занавески и мерцают красными звездочками соцветия герани. Веерообразное окно над дверью придает всему крыльцу кокетливый вид, который лишь подчеркивают мраморные вазы по обе стороны лестницы. Из них торчат какие-то пожухлые хвостики, но я предполагаю, что в другое, более теплое время года над вазами благоухают цветы. Словно читая мои мысли, Джулиан извиняется за печальное зрелище, кое осенней порой являет собой приют. Окажись я здесь летом, мне не пришлось бы созерцать почерневшие клумбы вдоль гравийной дорожки. Летом все здесь зеленеет, а воспитанницы с удовольствием работают на свежем воздухе, как сказал бы Вольтер, возделывая свой сад…

— Кстати, а вот и они! — возвещает Джулиан и складывает руки на груди, напуская на себя вид сурово-скептический. Именно такой, с каким и подобает встречать девиц, само существование которых оскорбляет общественную мораль.

Со стороны заднего двора появляются две воспитанницы. Они о чем-то тихо переговариваются, то и дело шмыгая распухшими носами. Кажется, обе только что плакали.

— Элизабет Вейр и Анджела Насси! — окликает их мистер Эверетт. — Подойдите ко мне, девушки.

По первому зову они бросаются к нам, хлопая на ветру накидками из твида. Через клумбы перемахивают, до неприличия высоко задрав юбки, и едва не сбивают нас с ног. Джулиан вовремя поднимает руку, и обе девушки замирают, словно подошвы их грубых ботинок прилипли к гравию.

А мне удается рассмотреть пансионерок поближе. Так вот они какие, падшие женщины лондонского разлива. Их и женщинами-то не назовешь. Одной даже к первому причастию рановато. Круглое конопатое лицо, глазки-бусинки разглядывают меня с детским удивлением, пухлые ушки выглядывают из жестких рыжих волос. Похожий на пятачок нос едва достает мне до груди, а рядом с Джулианом девочка кажется сущей крохой. Ее товарка повыше ростом, тощая, с лишенным красок лицом и бесцветными глазами. По виду тоже совсем молода, но в уголках глаз и над переносицей залегли морщинки, как если бы она непрестанно хмурилась со дня появления на свет.

У меня сжимается сердце. Такие молодые, а у каждой за спиной — свой трюм, набитый кофейными мешками…

— Так-то лучше, — ворчит Джулиан, когда его подопечные приседают в подобии книксена, отклячив все, что только можно. — Незнакомых леди должно приветствовать поклоном, а не нестись на них во весь опор, как атакующая легкая бригада. Покажите-ка мне свои руки.

Завздыхав, девчонки вытягивают перед собой руки с растопыренными пальцами. Та, что помладше, успевает поплевать на ладошки и отереть их о фартук, как ей кажется, незаметно. Джулиан наклоняется вперед. Пальцы изучает внимательно, подмечая все цыпки и заусеницы, после чего коротким вдохом дает неряхам понять, что испытание они провалили.

— Что скажете, Флора? Вас удовлетворяет состояние этих передних конечностей? Лично меня нет. Столько грязи под ногтями!

— Мы хоронили кошку, сэр, — оправдывается рыжая пигалица.

— Ах, вот оно что, Бесси. Значит, кошку. Что ж, это печальный повод, — не меняя тона, говорит мистер Эверетт и снимает цилиндр. Ветер слегка колышет его напомаженные волосы. — Как прозывалась покойная?

— Миссис Мягколапка, сэр.

— Предлагаю помянуть усопшую минутой молчания.

Бесси жалобно шмыгает носом, и все трое умолкают, опустив головы. Перевожу взгляд с мистера Эверетта на девчонок, силясь вникнуть в происходящее. Чужая душа — потемки, а душа англичан — те же потемки, но самой длинной ночью года. Это что, какая-то игра? Уж чего-чего, а игр я в свое время насмотрелась! Дотерпеть до исхода минуты у воспитанниц не получается.

— Мистер Эверетт, а у кошек, того, есть душа? — спрашивает худышка неожиданно хриплым, пропитым голосом.

Джулиан вздергивает брови, как в палате общин, когда готовится впечатлить слушателей блестящим аргументом.

— Не будь у животных души, разве святой Франциск стал бы тратить свое драгоценное время на то, чтобы проповедовать рыбам или наставлять братца-волка? Будучи занятым джентльменом, обремененным многочисленными обязанностями, Франциск поберег бы свое красноречие, если бы считал, что его слова пропадут втуне. Ergo, сам собой напрашивается вывод, что душа у животных все-таки имеется, хотя, конечно, иного, более примитивного порядка.

— А Мэри Ситвелл сказала, что у кошек нету души, — ябедничает Бесси. — Будто б ей так говорили еще в воскресной школе.

— Прискорбно слышать, что ее ввели в заблуждение.

— А кошки, они того, они в рай попадают? — хрипит Анджела.

— Ну, не в ад же, — разводит руками мистер Эверетт. — Мне еще не доводилось встречать настолько греховную кошку, чтобы ею заинтересовался сам сатана. «Шкодливые» — вот как я бы охарактеризовал этих хвостатых созданий, а шкодливость не есть смертный грех. Что же касается чистилища, где, по учению церкви, души очищаются от легких грехов, то присутствие там кошек помешало бы этому в высшей степени назидательному процессу, потому как трудно сосредоточиться на покаянии, когда рядом кто-то мяукает. Ergo, исключив иные варианты, логично было было бы предположить, что души кошек попадают на небеса.

Пребывая в замешательстве, я могу лишь молча моргать. На моих глазах разворачивается какой-то странный ритуал, и непонятно, чем он закончится для всех его участников.

— А теперь марш в дом, грязнули, — хмурится попечитель, стоит воспитанницам разразиться радостным визгом. — И не забудьте вычистить ногти! Проверю.

Схватившись за руки, воспитанницы уносятся в дом, и шума от них не меньше, чем от стада жеребят.

— Они не будут наказаны?

— За что?

Неопределенно хмыкаю. Было бы желание, а повод найдется. Жерар Мерсье такими вопросами в принципе не задавался.

— Вон той, рыженькой, сколько же ей лет?

— Это Бесси Вейр, ей тринадцать. Сюда попала из тюрьмы Тотхилл Филдз — промышляла воровством в шайке оборвышей. Я посчитал, что пребывание в нашем приюте принесет ей больше пользы, чем тюремное заключение, и взял ее на испытательный срок. Анджела двумя годами старше. До поступления к нам успела побывать в работном доме и согрешила тем, что швырнула в надзирательницу миской, сопроводив выходку предложением — цитирую — «самой хлебать эти помои».

В сжатом виде он пересказывает истории воспитанниц. В приют принимают особ в возрасте от четырнадцати до двадцати лет, тех, кто еще не закоснел в пороках. Попадаются среди них не только проститутки, но также воровки и попрошайки, служанки, оставшиеся без места, и портнихи, которых нужда выгнала на улицу. Впрочем, все они так или иначе растлены.

Послушала бы Дезире эти речи! Может, поняла бы, что стезя порока вовсе не так привлекательна, как ей кажется. Быть развратницей — не значит стоять на чугунном балконе и посылать воздушные поцелуи прохожим. Здесь Европа, а не Новый Орлеан. Коротка дорожка от съемной квартиры до борделя. Или того хуже — до темной, пропахшей мочой подворотни. А оттуда один путь — или в госпиталь для сифилитиков, или, если удача улыбнется, сюда.

— Но все девушки пребывают здесь добровольно?

— Разумеется! Это же не замок Удольфо[52], — усмехается мой жених. — Пойдемте и увидите все своими глазами.

В прихожей, отделанной дубовыми панелями, нас встречает молодая женщина в строгом темно-синем платье, без лишних оборок и даже без турнюра. Темные волосы зачесаны гладко, волосок к волоску, и скручены на затылке в простой пучок. На длинноватом носу примостились очки в роговой оправе. «Наставница», — сразу понимаю я.

При виде Джулиана учительница склоняет голову, но держится с достоинством. Каждый жест выверен, лишен суетливости и дополняет отрешенно-спокойную улыбку.

— Мы не ждали вас, мистер Эверетт.

— Разумеется, мисс Уоррингтон, — снимает шляпу Джулиан, — на то я и попечитель, чтобы появляться как гром среди ясного неба и изводить вас своими придирками.

— Вечно вы шутите, сэр.

На меня она смотрит пытливо, решая, в каком качестве я прибыла и заслуживаю ли поклона, или, напротив, это меня следует выбранить за позабытый книксен.

— Мисс Флора Фариваль, моя невеста, — разрешает ее сомнения Джулиан, и мисс Уоррингтон тепло жмет мне руку.

— Позвольте ваш плащ, мисс, и проходите. Я распоряжусь, чтобы вам подали чаю.

— Благодарю, но я хотела бы сначала осмотреться.

Джулиан предлагает стать моим проводником.

Внешне он являет образец невозмутимости, но по блеску в глазах и подергиванию губ, которым неймется сложиться в улыбку, я понимаю, что он пребывает в состоянии радостного возбуждения. Ему не терпится похвастаться делом рук своих.

Первой мы осматриваем кухню. Здесь хлопочут три воспитанницы: две крошат овощи, одна помешивает во внушительной, размером с ведьмин котел кастрюле. При виде посетителей девушки заученно делают реверанс и тут же возвращаются к своим обязанностям. А Джулиан приступает к своим. Не менее двадцати минут уходит на осмотр кулей с мукой, мешков с картошкой и гирлянд лука. Пока он потрошит одну кладовую, я приступаю к исследованию второй, где не без удивления нахожу несколько жестянок с «эссенцией какао Кэдбери». Неужели грешниц угощают горячим шоколадом? Представляю, как скривилась бы скупердяйка Олимпия, услышь она об этом. Да и Мари вряд ли одобрила бы такое баловство.

Не найдя в припасах нежелательной фауны, попечитель придирчиво осматривает каждую из медных сковородок, что развешаны по стенам кухни, и скребет пальцем по донышку каждого сотейника. А как же — вдруг там медянка? Поверхность посуды начищена до зеркального блеска. Джулиан косится на меня — заметила ли я все это? Оценила ли уровень гигиены?

Стук ножей о дощечки затихает, когда мистер Эверетт подходит к плите, чтобы снять пробу супа. Повариха, рябая плотненькая шатенка лет шестнадцати, облегченно выдыхает, когда на лице попечителя расцветает довольная улыбка.

— Ты делаешь успехи, Мэри, — говорит он воспитаннице, чье плоское лицо лоснится от счастья и брызг жира со сковородки. — Но вынужден признать, что в кулинарии ты разбираешься лучше, чем в теологии. Сказать, что у кошек нет души!..

Вслед за ним суп пробую я. На вкус варево отвратительно, бараний жир оседает шершавой пленкой на нёбе. Впрочем, я не причисляю себя к любителям английской кухни, тогда как Джулиан привык к ней сызмальства и желудок у него луженый. Моя оценка не значит ровным счетом ничего.

Искоса поглядываю на воспитанниц, подмечая, как они держатся близ своего благодетеля. Когда братья Мерсье выходили на крыльцо, все живое замирало в ожидании расправы, и куда бы они ни шли, им сопутствовала скорбь великая. Но магдалинки не кажутся запуганными. Не отшатываются от мистера Эверетта и не вздрагивают от звука его голоса, которому присущи резкие ноты.

Однако сомнения мечутся в моей душе. Ищут, чем бы поживиться.

— А как насчет прачечной?

— Прачечная у нас тоже наличествует. Под нее был переоборудован каретный сарай. Но сегодня там никто не работает, так что и смотреть не на что. — Подведя меня к окну, Джулиан указывает на приземистое строение с окнами-щелками. Из закопченой трубы не валит дым.

— Вот как? Мне казалось, что во всех заведениях такого типа женская работа сводится к стирке. Падшие не только приучаются к труду, но и смывают грех со своей души.

— В большинстве таких заведений, — поправляет меня Джулиан. — На самом же деле грех тут ни при чем. Грех, знаете ли, не пятно от бульона, чтобы его можно было застирать достаточным количеством щелока. Кроется тут иная, более прозаичная причина. Стирка приносит приютам наибольший доход. Такой доход, каким не всякое заведение посмеет пренебречь. Но я неоднократно бывал в прачечных Магдалины — как в Англии, так и в Ирландии. И своими глазами видел девушек с безобразно отекшими ногами и кровавыми мозолями на ладонях. Такая работа отупляет, уничтожает личность, превращает человека в мельничного осла. В нашем приюте стирают только по понедельникам.

На вопрос, как же, в таком случае, проводят время воспитанницы, Джулиан дает обстоятельный ответ. Сначала он ведет меня в швейную мастерскую. В просторной комнате стоят длинные столы, и я замечаю несколько машинок «Зингер». Стены украшены образцами рукоделия. На некоторых вышитые крестиком буквы заваливаются набок, точно в подпитии, другие являют собой искусные разноцветные панно.

Когда мы входим, воспитанницы бросают пяльцы и шумно встают. Слышится скрежет стульев по паркету, шарканье, звон оброненных кем-то ножниц. Выйдя из-за стола, вторая наставница встречает нас книксеном. «Мисс Энсон», — представляется блондинка с кирпично-красным, истинно английским румянцем на полных щеках. Учительница так и рвется со мной поболтать, но Джулиан отводит ее в сторонку. Будет с кем поговорить о нитках, штопальных иголках и тканях. Ему, владельцу текстильных фабрик, эта тема греет душу, зато меня от нее передергивает. Как вспомню тот счет из мануфактурной лавки, который я стянула у Иветт вместо маминого письма!..

Меня обступают девушки. По их лицам — большеротым, с низкими лбами и глубоко посаженными глазами — без труда можно отследить не только их жизненные перипетии, но и прошлое их беспутных мамаш. Вместе с тем платья смягчают их грубую внешность и придают им сходство с обычными людьми. И что за платья! Веселенькой расцветки, голубые, зеленые и розовые, да еще и сшитые ладно, по фигуре! Я всегда считала, что магдалинок обряжают в тюремные робы.

Оказавшись в тесном кольце, я внутренне холодею, но поведение девушек лишено враждебности. А вопросы, которые сыплются градом, не преследуют цели уязвить. Выясняется, что Бесси и Анджела подслушали наш разговор с мисс Уоррингтон, а затем разболтали товаркам, что невеста мистера Эверетта — француженка. И конечно, не из простых. На черта ему простая? Настоящая герцогиня! Наверное, фрейлина императрицы Евгении[53], удравшей в Англию от парижских революционеров.

Хорошо ли императрица устроилась в Сандхерсте, кричат мне в ухо. Такая ли она франтиха, как о ней сказывают? Ест ли с золотой посуды? Несколько рук тянется к рубиновой броши, которая с натяжкой сойдет за фрейлинский вензель, и Джулиану стоит немалого труда, чтобы выудить меня из разноцветной пучины.

Затем мы направляемся в классную комнату, где под присмотром мисс Уоррингтон скрипит перьями другая группа девушек. Наставница показывает им картинки с животными, вырезанные из детского атласа. У доски стоит Бесси и, сжимая кусок мела в окостеневших от напряжения пальцах, огромные кривыми буквами выводит «КИНГГУРРУ». Рядом значатся «ВАМБАТТ», «КОАОАЛЛА», а распознать правописание «тасманского дьявола» мне удается лишь с третьей попытки. С тех самых пор, как Бесси узнала, что слова пишутся не так, как слышатся, а гораздо заковыристее, она сознательно усложняет орфографию, дабы избежать досадных ошибок. Ничего, научится, говорит Джулиан. Нужно дать ей время.

Обучение в приюте зиждится на трех «Ч» — чтение, чистописание и числа. Ничего сверх того, но и эта наука многим не по зубам. В большинстве своем девушки не знают грамоту. Настоящим откровением для них становится тот факт, что Земля круглая и вращается вокруг Солнца, а не наоборот, что Англия — остров, что лошадь — далеко не самое крупное животное в мире, а Рождество справляют вовсе не затем, чтобы набить живот пудингом, но дабы почтить Рождение Христа (о котором тоже мало кто слышал!!).

Экскурсия заканчивается в гостиной, уютной, хорошо протопленной комнате, где расставлены потертые, но вполне пригодные для сидения кресла. Одну стену занимает книжный шкаф, другую — старое пианино с потрескавшейся лакировкой. Подоконники заставлены горшками с фикусами и пламенеющей геранью. В простенке примостилась многоярусная клетка, похожая на дворец из арабских сказок — с покатым куполом и башенками-минаретами по углам. Заслышав чужие шаги, под самый купол вспархивает канарейка и начинает ошалело чирикать.

Джулиан пододвигает кресла поближе к камину, и мы готовимся ждать экономку, которая незадолго до нашего прихода отлучилась в бакалею.

— Ну, Флора, что скажете? По душе ли вам мои владения? — спрашивает Джулиан тем игривым, но вместе с тем напряженным тоном, каким плантатор справлялся бы о впечатлении, произведенном его хлопковыми полями.

— Вот уж не думала, что здесь будет так… так… по-домашнему. Но разве вы не считаете, что платья в цветочек отвлекут девушек от покаянных мыслей?

— О, вовсе нет! — говорит он с жаром. — В конце сороковых мистер Диккенс на пару с милосерднейшей мисс Бердетт-Коуттс открыл приют «Урания-коттедж». Идея разноцветных платьев всецело принадлежит ему. Как он сказал с присущим ему красноречием, люди нуждаются в ярких красках, и в нашу механическую эпоху даже столь нехитрая приправа к тяжкому и монотонному существованию может сыграть огромную роль. Разве вы не согласны?

— Конечно, согласна! Просто все это несколько неожиданно.

— Верно. Приюты для падших приравниваются к заведениям пенитенциарным, главная цель которых — не научить, а покарать. Прежде чем влиться в общество, девушки терпят лишения, покуда не отринут мирские радости. Их морят голодом, смиряя позывы плоти, стригут наголо, дабы отвратить от тщеславия…

— Но это же неправильно! Если поставить человека на колени, дальше он может только ползти!

— Я придерживаюсь ровно того же мнения.

Он надолго замолкает и задумчиво смотрит на тлеющие угли в камине. Отблески пламени окрашивают румянцем его бледное, вытянутое лицо. Или это от возмущения его бросило в жар?

— Скажите, как долго девушки пребывают в вашем приюте?

— Год-полтора. Этого времени обычно хватает, чтобы устранить недочеты характера и привить нужные навыки.

— А что случается с вашими воспитанницами потом?

— Мы отпускаем их в мир.

— И помогаете им подыскать ситуацию?

— Само собой.

— Но неужели в Англии так уж много желающих нанять бывшую проститутку? Куда бы она ни поступила — в услужение ли, швеей в цех, приказчицей в магазин, женщины будут смотреть на нее косо. А мужчины будут ее домогаться. Разве справедливо вселять в девушек напрасные надежды?

Другой на месте Джулиана взбесился бы от моих придирок. А он улыбается, словно вытащил экзаменационный билет, ответ на который знает назубок.

— Ваши возражения были бы обоснованны, Флора, если бы не одно маленькое «но» — мы не устраиваем девушек на службу в Англии. Мы помогаем им эмигрировать. В Канаду, в Австралию, иногда в Индию. В колониях вечно не хватает представительниц прекрасного пола.

Ах, вот почему девушки изучали флору и фауну далекого материка! Чтобы загодя привыкнуть к новым ландшафтам.

— Вы оправляете их в ссылку? — спрашиваю я. Англичане исстари использовали Австралию в качестве запасной тюрьмы.

— Почему сразу в ссылку? Нет, мы даем им шанс начать жизнь с чистого листа. В новых краях, где о них ничего не знают, кроме того, что лично я напишу им в рекомендательном письме. Иногда, чтобы обрести счастье, нужно пересечь океан. Уж вы-то, Флора, знаете об этом не понаслышке.

Смущенно опускаю голову. Тут он меня подловил.

Наше молчание разгоняет топот, доносящийся из коридора, и в гостиную входит женщина средних лет, широкоплечая и крепко сбитая, с крупными простонародными чертами лица. На ней такое же строгое платье, как и на учительницах, а волосы упрятаны под чепец с жесткими, накрахмаленными до скрипа оборками.

— Что ж, миссис Стаут, наши насельницы пребывают в добром здравии, — обращается к экономке Джулиан, — а дни их заполнены учебой и прилежным, честным трудом. Все это, бесспорно, ваша заслуга.

— Премного благодарна, сэр.

Губы женщины раздвигаются в улыбке, но глаза смотрят настороженно. Похоже, с попечителем она не больно-то и ладит.

— Однако же, несмотря на мои усердные поиски, одну особу я не обнаружил ни на кухне, ни в классной комнате, ни в мастерской. Вы догадываетесь, кого я имею в виду?

— Как не догадаться, сэр, — морщится экономка. — Летти Джонс, вашу любимицу.

— Ее самую, миссис Стаут. И где же пребывает упомянутая особа?

— Мы ее в чулане заперли, — буркает матрона, отводя глаза.

— Опять? Вы же понимаете, что ей там не место.

— Да уж, понимаю, сэр! Очень хорошо понимаю! Потому что самое место ей в Бедламе! Сладу с ней никакого! Чуть что, начинаются выкрутасы.

— Обычный случай истерии, — пожимает плечами Джулиан. — Из того разряда, которые лечатся питательной диетой и трудом.

— А вы, сэр, попытайтесь усадить за шитье девицу, которая криком кричит, что за ней демоны пришли!

— Она сумасшедшая? — влезаю с вопросом я.

Как только я обозначаю свое присутствие, экономка почтительно приседает. Похоже, девушки и ей заморочили голову баснями про герцогиню. На брошь мою она таращится так, словно та заказана у придворного ювелира. А ведь брошь как брошь и на траурном платье смотрится по-дурацки.

— Да, мэм, безумна, как мартовский заяц, — поясняет матрона. — А подавала такие надежды! С лета она у нас. Сама на улице к констеблю подбежала — растрепанная, избитая, в исподнем — и клялась, что хочет честной стать. Другой бы ее шугнул прочь, чтоб не мешала ночному обходу, а ей совестливый попался. Привел в участок, а уж оттуда ее мистер Эверетт забрал и привез к нам. С неделю ходила тихоней, всем угождала, за машинкой строчила не покладая рук, а потом, как пообвыкла, начались у нее памороки. В обморок хлопалась, орала дурным голосом, на людей кидалась. А от ее криков другим девушкам делалось волнение. Ну и как тут, скажите на милость, не запирать ее в чулане?

— Возможно, Джулиан, в психиатрической лечебнице ей помогли бы лучше?

— Пустое, Флора, — отмахивается мой жених. — В лечебнице с ней обращались бы как с бешеным животным, а Летти — просто заблудшая душа. Да, она истеричка, но истерия априори присуща женскому организму. Я наблюдал признаки истерии и у особ, чьи нервы отличались деликатностью, равно как у тех, кто принадлежал к низшим, грубым классам. Вывод один — во всем виновата физиология, строение женского тела. Если вы почитаете труды ведущих алиенистов, вы сделаете ровно такое же заключение.

«Женщины, что с вас взять?» — читается в его снисходительном взгляде. Когда дело касается душевных расстройств, Джулиан считает себя знатоком. Он вытаскивает из нагрудного кармана золотые часы и, поддев крышку крупным ногтем, задумчиво смотрит на циферблат.

— Видимо, мне придется сделать Летти небольшое внушение.

— Да уж, будьте так добры, сэр, поговорите с ней по-своему, — подхватывает экономка. — После ваших увещеваний она всякий раз как шелковая. Уж не знаю, что вы с ней делаете…

— Профессиональный секрет, миссис Стаут.

— Наедине с ней будете говорить, сэр?

— Разумеется. Распорядитесь, чтобы подготовили комнату и принесли все, что мне понадобится, — говорит мистер Эверетт и добавляет: — Как обычно.


* * * | Невеста Субботы | * * *



Loading...