home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 16

Он отвозит меня домой — и исчезает. А вместе с ним исчезает моя брошь. Неужели она понадобилась ему для того же, для чего я похитила у Луи волос? Не колдовать же он над нею собрался! Нет, только не Джулиан! Ему чужд оккультизм, а его интерес к волшебству ограничивается разве что волшебным фонарем.

Проходит день, другой, а я не получаю от жениха ни весточки. Смутное беспокойство перерастает в тревогу, а утром третьего дня я едва справляюсь с паникой. Никогда прежде Джулиан не отмалчивался более суток. Даже в разгар парламентских дебатов он находил время, чтобы прислать ко мне нарочного с запиской, а иногда и букетиком цветов. Что же означает его молчание?

Быть может, он дает мне понять, что ему не нужна невеста, которая имела наглость спасти ему жизнь? Мужчины такого не прощают. Щелчок по самолюбию ранит их больнее, чем ножевая рана. Господи, что же я натворила?

Я готова без устали корить себя за то, что принимала заботу Джулиана как должное и даже не задумывалась, сколь важен для меня этот брак. Моя удачная партия обеспечит будущее Дезире — дом, где она будет хозяйкой, а не очередной метрессой, законных детей вместо бастардов… У нее будет все, но сначала мне нужно пробиться наверх и протянуть ей руку. Ума не приложу, почему она этого не понимает? Почему так низко ценит себя? Хотя возможно, она права, не ожидая от мира ничего хорошего. Грань, отделяющая благополучие от кромешной нужды, тоньше волоса, и мы идем по ней, как канатоходцы, завязав глаза и вцепившись в надежду вместо шеста. Если Джулиан разорвет помолвку, я все равно что погибла. Мы обе погибли. С клеймом брошеной невесты я никому не буду нужна. А Дезире пойдет по рукам.

Усмирив гордыню, я берусь за перо. Расспрашиваю, как у него дела, приглашаю на чай. Не обязательно к пяти часам, а когда появится время, ведь я отлично понимаю, что он занятой человек, который не покладая рук трудится на благо Британии. Отправив мальчишку-посыльного в Олбани, где снимает квартиру мистер Эверетт, я с ногами забираюсь на кровать. Оттаскала бы себя за волосы, если б имела на то силы, а так заплетаю и вновь распускаю косу, чтобы хоть как-то занять пальцы.

Запыхавшийся мальчуган прибегает через час. При нем записка, но не от мистера Эверетта, а от Фелтона, его камердинера. У меня падает сердце.

Сдержанный как в жизни, так и на бумаге, Фелтон уведомляет меня, что хозяин не может ответить на мое приглашение ввиду своего отсутствия. Мистер Эверетт уехал столь внезапно, что не оставил ни адреса, по которому его можно отыскать, ни каких-либо распоряжений для домашней прислуги. Про свою невесту он тоже ничего не говорил.

Признаться, я решила бы, что записка написана под хозяйскую диктовку и таким образом Джулиан дает мне знать, что не желает иметь со мной ничего общего, но постскриптум сбивает с толку. Фелтон просит уведомить его, если мистер Эверетт нанесет мне визит. За три дня скопилось немало корреспонденции, в том числе от мистера Гладстона, и некоторые письма требуют срочного ответа. А мистер Эверетт даже не сказал, когда вернется. Это на него совсем не похоже.

Теперь меня одолевают новые страхи. Что, если Джулиан решил самолично отыскать Габриэля? Или того хуже — Габриэль нашел его первым? Учитывая, что излюбленное оружие Джулиана — авторучка, матерый головорез совладает с ним в два счета. Добавить сюда непоколебимое самодовольство англичанина, его презрение к полиции, у которой он ни за что не попросит защиты, и замечательное умение лезть на рожон — и пред глазами восстает картина последних часов его жизни. Что ж, вполне вероятно, что я вновь числюсь невестой мертвеца.

Дверь приоткрывается, и в детской показывается голова Нэнси в кружевной наколке вместо утреннего рабочего чепчика. Я готовлюсь сразу же отослать служанку прочь. Нет, мисс Флора не спустится к ланчу. Уже третий день, как у мисс Флоры пропал аппетит. Но горничная произносит слова, от которых я едва не подпрыгиваю:

— К вам джентльмен, мисс Флора, в гостиной дожидается.

Чуть не сбив бедную девушку с ног, я бросаюсь вниз и только на втором этаже перевожу дыхание. Не следует показываться ему на глаза раскрасневшейся, с растрепанным узлом волос. Механическим жестом касаюсь груди, чтобы поправить брошь, и вспоминаю, что ее забрал Джулиан.

Ну, наконец-то все прояснится!

К камину, в котором едва теплится огонь, придвинуто кресло, и с порога я вижу только обтянутую бежевым плюшем спинку. Лишь когда визитер встает, чтобы отвесить мне насмешливый полупоклон, я понимаю, что радость была преждевременной. И что худшее еще впереди.

— Мое почтение, мисс Фариваль.

Взгляд у инспектора, по обыкновению, едкий. С такой миной надсмотрщики сообщали рабам о недовесе собранного хлопка.

— Мистер Локвуд? — От огорчения забываю о хороших манерах и почти кричу: — Вы-то что здесь делаете?

— Тише, тише, мисс, что же вы так встрепенулись? Намерения у меня благие. Я пришел, чтобы раскурить с вами трубку мира. Кажется, так говорят в ваших краях?

— Курение не подобает леди, — последнее слово произношу с нажимом. Трудно забыть, как он крутил головой, отыскивая в комнате леди, хотя я стояла прямо перед ним.

— Приношу извинения за свою бестактность. — Инспектор снова кланяется, и снова глумливо. — Порой я бываю резок, хотя я не такой злодей, каковым меня выставляет мистер Эверетт. Но я не в обиде. Таков у них национальный характер, любят приврать. Забавно, когда ирландец корчит из себя английского джентльмена. Ни дать ни взять петух, обряженный в павлиньи перья. Но снимите с него модный фрак и цилиндр — ба, да это ж старина Пэдди собственной персоной!

Пока он злословит, я оглядываюсь по сторонам, задыхаясь от бессильной злобы. Сам наглец не уйдет, а у меня нет никакой возможности вытолкать его взашей. Придется перетерпеть колкости этого беспардонного фараона… шпика… полицейского.

— Если у моего жениха не нашлось для вас добрых слов, сэр, так лишь потому, что вы их не заслуживаете, — замечаю холодно. Опускаюсь в кресло напротив него и неспешно разравниваю складки платья. — А мистеру Эверетту вы просто завидуете, потому что мизинца его не стоите.

— Как я погляжу, наш сэр Галахад успел заморочить вам голову. Еще бы, ведь он рыцарь и защитник обездоленных. А про деву с моста Вздохов он вам не рассказывал?

В первый миг мне кажется, что он подразумевает несчастную Ортанс, найденную у моста в Уоппинге. Но откуда ему известны подробности нашего расследования? Так или иначе, Джулиан не похвалит меня, если я раскрою недругу все карты, поэтому я старательно изображаю удивление.

— Не понимаю, о ком вы говорите, сэр.

— Значит, не рассказывал, — заключает инспектор, потирая руки. — Еще бы, уж очень основательно он сел тогда в лужу. Она была одной из первых его протеже. Молли Делани, внебрачная дочь ирландской торговки. К шестнадцати годам изрядный послужной список: два побега из приюта, побег от хозяев и отсидка в Миллбэнке за кражу. Выйдя за порог тюрьмы, наша Молли не стала противиться природной склонности к разврату и начала торговать собой, опускаясь все ниже и ниже. Саутварк, Крипплгейт, Уайтчапел… районы, где сыны Британии живут, как кочевники в Великой степи, отрицая религию и институт брака. На одном из витков этой злополучной, но вполне закономерной спирали ее поймал мистер Эверетт.

— Что делает ему честь! — вставляю я.

Хмыкнув скептически, инспектор продолжает:

— С виду Молли была ангелочком, но за умильной мордашкой скрывалась хитрая, разращенная сущность. Таковы дети улиц. Они крестят лоб правой рукой, пока левая обшаривает ваш карман. Две недели мистер Эверетт вел с Молли душеспасительные беседы, по истечении коего срока она сбежала. Прихватив на добрую память часы своего благодетеля.

— Мистер Эверетт отыскал ее?

— Отыскал, отыскал… В свое время, — усмехается Локвуд. — Свободу мисс Молли отпраздновала во «дворце джинна», а протрезвев, призадумалась о содеянном. Золотые часики тянули на солидный тюремный срок. А щипать пеньку девице ой как не хотелось! И скудоумное существо не придумало иного выхода, кроме как спрыгнуть с Вестминстерского моста. В народе его прозвали мостом Вздохов. Романтичное прозвище, но когда тело мисс Делани выудили из Темзы, едва ли Милле[55] отважился бы писать с нее Офелию. Мистера Эверетта вызвали в морг на опознание. А ваш покорный слуга, вместо того чтобы составлять отчет, вынужден был отпаивать бренди одного не в меру чувствительного ирландца.

Мне доводилось видеть Джулиана испуганным и рассерженным, но представить его на грани обморока — нет, такое моему воображению не под силу!

— Но господа вроде него не учатся на своих ошибках. Вы знаете, как в кулуарах называют его прожект? «Кукольный домик Эверетта»! В той теплице, которую он там у себя развел, порок пускает новые побеги.

— Мне кажется, что он просто добр к своим подопечным.

— Вот именно! — торжествующе улыбается следователь, словно я уличила Джулиана в неблаговидном поступке.

— Мистер Локвуд, — говорю я с отвращением, — если вы пожаловали, чтобы опорочить моего жениха, то зря потратили шесть пенсов на кеб. Подите прочь. Я вас слушать не желаю.

— Не нравится — не слушайте, дорогая моя мисс. В таком случае меня выслушает судья в Олд-Бейли. Ведь причина моего визита касается непосредственно вас.

Следователь привстает и берется за кочергу, чтобы сгрести побольше углей в свою сторону. Обеспечив таким образом свой комфорт, он продолжает:

— Я не отниму у вас много времени. Всего лишь краткий экскурс в нашу юриспруденцию. Вы иностранка, мисс, и вам неведомы британские законы. А между тем один из них может показаться вам небезынтересным. Но сначала ответьте, знакомо ли вам имя Септимуса Тэтли?

— Этот джентльмен мне неизвестен, — говорю я, не солгав. Более нелепого имени янки я отродясь не слыхала!

— Ничего, мистер Тэтли тоже не набивается к вам в приятели. Однако отношение к вашей биографии он имеет самое непосредственное, — начинает инспектор, сомкнув руки за головой.

Слов нет, как меня раздражает его поза! Как будто он полеживает на травке где-нибудь на берегу Темзы и ведет неспешную беседу. Локти торчат в стороны, и я замечаю, как сильно вытерт твид пиджака. Понятно, почему инспектор недолюбливает Джулиана, который меняет костюмы несколько раз в день. Обычная зависть.

— В пятьдесят восьмом году мистер Тэтли, начитавшись книжонок Майна Рида, отправился на поиски счастья в Луизиану — в край аллигаторов, рома и трепетных квартеронок. На паях с таким же простофилей приобрел сахарную плантацию, но прогорел — весь урожай был загублен внезапным заморозком. Прокутив остатки денег в картежных домах Нового Орлеана, мистер Тэтли подвизался на ниве журналистики и кропал статейки для газеты «Пикейн». В Новом Орлеане он и пересидел войну, потому что никак не мог определиться, на чьей он вообще стороне. Однако в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом, то ли поддавшись зову ностальгии, то ли не зная, где еще укрыться от кредиторов, отчалил на родину. В настоящее время мистер Септимус Тэтли проживает в Виндзоре, где его и отыскал один из моих агентов. Вот и весь сказ.

— При чем же здесь я?

— А при том, милейшая мисс, что в газете «Пикейн» мистер Тэтли вел криминальную хронику. В мае тысяча восемьсот шестьдесят шестого года именно ему было поручено написать статью о зверском убийстве двух плантаторов — братьев Жерара и Гийома Мерсье.

Если бы я заранее смекнула, куда он клонит, то уж как-нибудь совладала бы с мимикой и не позволила страху исказить мои черты. Но я была слишком занята выявлением недочетов в туалете инспектора, поэтому кульминация настигла меня внезапно.

— Эге, а вы помните ту историю, мисс Фариваль! По глазам вижу, что помните, — подмечает Локвуд. — В своей статье мистер Тэтли называл убийство «происшествием, превосходящим всякое понимание своей поистине дьявольской жестокостью». Быть может, вы уточните, что скрывалось за этой обтекаемой формулировкой?

Шепчу:

— Я стараюсь лишний раз не вспоминать… о той ночи.

— Разумное решение. В статье невозможно было привести подробности убийства. Иные господа, знаете ли, читают прессу поутру, за тостами с чашечкой кофе, и не следует отбивать им аппетит. Но мистер Тэтли сообщил мне все, что узнал из своих источников — от коронера и сослуживцев убитых. Братья были буквально растерзаны. У Гийома — вскрыта брюшная полость и нанесены многочисленные колотые раны в области груди. Его старшему брату располосовали горло от уха до уха. И, что немаловажно, у обоих не хватало различных… анатомических органов. У Гийома кое-чего по мужской части, но это еще объяснимо — могла быть месть за распутный образ жизни. Но вот то, что убийца сделал с Жераром, просто в голове не укладывается.

Согнувшись так, что скрипнул корсет, я вытаскиваю из-под манжеты скомканный платочек и торопливо прикладываю к губам. Рот наполняется кислой слюной, но я не могу ее сглотнуть — иначе меня вытошнит прямо на прикаминный коврик.

— Вам дурно, мисс Фариваль? — Голос инспектора звучит гулко, как будто из другого конца каменного коридора. — Позвоните служанке, пусть принесет воды. Пользуйтесь моментом, ведь в Ньюгейте, где вы вскоре окажетесь, вам ничего не принесут по звонку.

Выпрямляю спину, но платок не убираю — на всякий случай. Помимо крови там был еще и запах. Зловоние, как будто опрокинули ночной горшок. Ушло не меньше трех дней, чтобы зловоние выветрилось с моей кожи, а на то, чтобы оно покинуло мою память, понадобились годы.

…А кровь с платья так и не удалось отстирать…

— Занятно, не правда ли — повсюду, где бы вы ни появлялись, вам сопутствует смерть. Как вы можете объяснить сей факт, мисс Фариваль?

— Простым совпадением.

— Не многовато ли совпадений?

— Смерть правит повсюду, мистер Локвуд. Даже там, куда не ступала моя нога.

— Будь я ирландцем, как наш драгоценный мистер Эверетт, я счел бы вас баньши — призрачной плакальщицей, чьи стоны предвещают погибель.

— А кем вы сами меня считаете? — продолжаю я эту странную беседу.

— Той, кем вы являетесь на самом деле. Особой, чье безумие не является помехой ее изворотливости. Поверьте, на своем веку я повидал немало помешанных, которые могли бы обвести вокруг пальца всех оксфордских донов вместе взятых.

— Говорите, что хотите, — ответила я, резко пожимая плечами, словно стряхивая с себя невидимую сеть. — Но я не убивала тетю Иветт. А Жерара с Гийомом убили дезертиры, которыми тогда кишмя кишели луизианские болота.

— Ну что вы! Я не утверждаю, что братьев Мерсье убили именно вы. Даже в состоянии аффекта вы не смогли бы справиться с двумя мужчинами, да к тому же бывшими военными. Но то, что вы были чьей-то сообщницей, не подлежит сомнению. Кому вы держали плащ, о милая мисс?

Прищурившись, мистер Локвуд наклоняется ко мне поближе. Его колкий, цепкий взгляд обшаривает мой лоб, словно выискивая бугорки, которые отвечают за разные черты характера. В моем случае за лживость и склонность к насилию. Как пес, натасканный на запах хищного зверя, он нутром чует, что со мной что-то не так. Но не может истолковать, что именно. Мешают предрассудки.

— Пока мы говорим, мои люди проверяют списки всех жителей Луизианы, прибывших в Ливерпуль одновременно с вами. Работенка трудная, неблагодарная. Но вы можете облегчить нам задачу, мисс Фариваль, — и заслужить прощение. Дело в том, что наше судопроизводство включает один казус. Так называемое «свидетельство короны». Если один из преступников дает показания против подельника, тем самым он становится свидетелем со стороны обвинения. Подельника вешают, а доносителя отпускают с миром. То же самое я предлагаю и вам, милая мисс Фариваль. Назовите имя убийцы.

Внезапно я испытываю нечто сродни уважению к этому жестокому и бескомпромиссному сыщику. Джулиан был неправ, упрекая его в некомпетентности. И то, увы, было не единственное заблуждение моего жениха.

Мистер Локвуд знает свое дело и, скорее всего, сможет нам помочь. Самое время рассказать ему про все то, что мы услышали в таверне Луи. Если он возьмет след Габриэля, то оставит в покое меня и уже не будет ворошить мою память так же настойчиво, как угли в камине.

Я приоткрываю рот — и вновь захлопываю. Мои утренние страхи поулеглись, и ко мне вернулась уверенность, что Джулиан не только жив, но рано или поздно приедет похвастаться результатами своего расследования. Предательства он мне не простит. Нащупав предел его снисходительности, впредь я намерена быть более осторожной и не раздражать его понапрасну. Если, конечно, не хочу рискнуть своим счастьем — и благополучием Дезире.

— Мне нечего вам сказать, — рублю я с плеча и демонстративно встаю, вынуждая Локвуда последовать моему примеру.

— Как вам угодно, — говорит он и берет со столика свою шляпу. Я приняла ее за грязную тряпку, которую забыла в гостиной Августа. — Но поверьте, упрямство не доведет вас до добра. В конце концов, мы сами найдем вашего сообщника. Того, кто убил миссис Ланжерон, а прежде — братьев Мерсье. И возможно, «свидетельством короны» захочет воспользоваться уже он.

По его отбытии я возвращаюсь в спальню и вновь забираюсь на кровать. Вокруг меня топорщатся жесткие черные юбки траурного туалета, и я нахохливаюсь, как ворона в гнезде. Задача мне предстоит не из легких. Пора вспомнить ту ночь, когда погибли братья Мерсье. Для того хотя бы, чтобы избежать ступора, если на скамье свидетелей появится мистер Септимус Тэтли и начнет делиться подробностями убийства. А если приведут к присяге мою сестру? Что поведает она? Я даже этого не могу предугадать, потому что не помню вообще ничего. Кроме тех слов Жерара и стука пуговиц о деревянный настил, когда треснула блузка Дезире.

Слой за слоем мне придется стереть из памяти черноту, которая пропитала не только ту ночь, но и предшествовавшие ей дни, а затем запеклась коростой, надежно скрыв от меня и события, и лица. Надежно и милосердно.

Но я должна вспомнить, я должна, должна…


* * * | Невеста Субботы | * * *



Loading...