home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 18

Взмах рукой — и черное полотнище падает к моим ногам, а в воздух взвивается облако пыли. Сколько же ее накопилось за месяц! Чихаю и тру слезящиеся глаза, но мешкать некогда. Школьная доска темнеет, как окно в ночь, и мне не терпится распахнуть его во всю ширь.

Пальцы тянутся к обломку мела и начинают водить им прежде, чем я соображаю, что хочу нарисовать. Не надгробие с крестом, а покатые, плавные, чувственные линии. Вырисовывая их, я дрожу от возбуждения, ведь эти движения как будто и созданы для того, чтобы повторять контуры тела, чтобы ласкать и доставлять удовольствие.

В центре веве — то ли сердце, то ли раскрывшая клобук кобра. Змея смотрит на меня овалами глаз. Эти глаза, как два лепестка на тонком стебле, я видела где-то еще. Но где именно? В голове круговерть мыслей. Что же я натворила? И что собираюсь натворить? Ведь не могу же я вызвать саму себя! Хотя почему бы и нет? Хуже не будет. Зато узнаю, кто же я такая на самом деле. Пошатнувшись, выставляю вперед руки, упираясь в доску.

Дезире жалуется на усталость? Ох, зря. Не ей суждено годами нести бремя чужого имени. Разве она вздрагивает, слыша хриплый шепот, или ежится, когда костлявый палец играючи смахивает с ее затылка завиток? Потому ее осуждение пронзает меня насквозь. Все, что я сделала, было ради нее, а она считает меня врагом. Это так несправедливо!

По грифельной плоскости пробегает дрожь.

Я тупо моргаю, но тут же вспоминаю, что как раз этого-то я и добивалась. Бросила клич волшебству, и оно пришло на зов. Тут и в транс впадать не нужно. Седлать меня все равно некому. Меловые линии растекаются по доске, словно в патоку тонкой струйкой льют молоко. Когда я отдергиваю ладони и тру их, они не скользят, а липнут. Аромат, исходящий от кожи, ни с чем не перепутаешь. Приторный до невозможности, он оседает на нёбе кристаллами сахара. А когда схлынет первая волна сладости, обоняние начинает распознавать и терпкие нотки ветивера, и запах пыли, добела прокаленной на солнце, и солоноватое дыхание реки. Всё бы отдала, чтобы вновь оказаться дома, но как назло, мне нечего больше отдать!..

— Флёретт?

Поверхность разглаживается, затягивается тонкой пленкой, и я начинаю различать свое отражение. А рядом, почти сливаясь с темно-бурой гладью, виднеется еще одно лицо. Выпрямляюсь так резко, что распущенные волосы хлещут меня по спине. Вместо доски я вижу ржавый котел, тот самый, из которого валом валили бабочки за день до моего дебюта. Он вновь до краев полон патоки. И вместе со мной в него заглядывает не кто иной, как Роза!

Узнаю ее не сразу. Куда подевалось заношенное ситцевое платье с темными пятнами под мышками? Наряд на Розе пышный, отделанный кружевом и почти такой же безупречно белый, как ее приоткрытые в улыбке зубы. Вместо убогого платка — увитая жемчугами башенка из желтого атласа, при виде которой Селестину хватил бы удар. Но главное отличие — лицо. Уродливые ожоги разгладились, и кожа на левой щеке стала такой же упругой, как на правой. Лицо негритянки лоснится, как у статуи, выструганной из мореного дуба и отполированной почтительными касаниями тысяч пилигримов. Я любуюсь Розой — молодой, похорошевшей — и понимаю, что все это значит.

Няня раскрывает объятия. От нее исходит не могильный холод, а жар живого тела, и я льну к ней, чтобы ее тепло вытопило боль из моего сердца. Часто смаргиваю, но слезы не унять. Я истосковалась по касаниям. И мне так обидно, что у Джулиана и Дезире нашлась ласка друг для друга, но не для меня.

— Вот и ты, Флёретт. — Няня похлопывает меня по спине. — Долгонько же пришлось тебя ждать!

Мы стоим на вытоптанном пятачке между курятником, кухней и калиткой в сад. Солнце припекает, и сладкое марево плывет в воздухе, от чего он кажется переливчато-вязким, как сахарный сироп. Но в Большом доме не хлопают двери и не разносятся по комнатам зычные окрики бабушки, да и в кухне непривычно тихо — ни бульканья гамбо, ни напевного мычания поварихи Лизон. Даже куры и те не кудахчут.

Это не мир, а зарисовка мира. Я отличная рисовальщица, но обоняние и осязание для меня важнее слуха.

— Роза? — говорю я, отстраняясь. — Если ты здесь, то ты… ты…

— Умерла, — завершает она за меня. — Когда меня опять повезли на аукцион в Новый Орлеан, я сделала то, на что у меня не хватило смелости годы назад, — приняла яд, который был припрятан в кармане. Слышала бы ты, как чертыхался аукционер!

— Мне так жаль, Роза! Прости меня. Это ведь я во всем виновата.

— Виновата, виновата… опять ты затянула свою любимую песню, Флёретт. Кому станет легче, если ты вопьешься зубами в свое сердце? Уж точно не мне! Не вини себя, девочка. Я ни о чем не жалею. Смерть — это сладкий осадок на дне кофейной чашки, и я давно хотела до него добраться, — причмокивает губами Роза.

— Но теперь-то ты объяснишь мне, что всё это значит?

— Что «это»?

— Ну, всё вообще… Бабочки, например, и почему я их вижу.

— Бабочки-то? Бабочки слетаются на самый красивый цветок в саду.

Закусываю губу. Так легко ей не отвертеться!

— Мне кажется, что я сломала себе жизнь, — честно признаюсь я. — И не только себе, но и всем остальным. Из-за меня несчастна Дезире. А Джулиан… лучше б я вообще его никогда не встречала! Всем от меня только хуже.

Роза качает головой, и жемчуга на ее тиньоне вспыхивают в лучах жаркого полуденного солнца.

— Иногда наша жизнь ломается с треском, — говорит она, — а потом срастается вкривь и вкось. Прямо как сломанная нога, на которую неправильно наложили лубок. Годится лишь на то, чтоб ковылять худо-бедно, а ведь охота и сплясать! Взять бы да и сломать кость заново, но мешает память о боли. Ведь во второй-то раз будет гораздо, гораздо больнее. Уж лучше не рисковать и оставить все как есть. Но жизнь решает за нас. А может, не жизнь, а Они, а может, не Они, а мы сами. Снова раздается хруст, и снова мы катаемся по земле, разбрызгивая слезы, и кажется таким несправедливым, что эта адская, эта непереносимая боль обрушилась на нас дважды. Но это наш шанс, девочка. Шанс выпрямить то, что срослось криво. — Она подмигивает мне и, наклонившись, поднимает тыкву-горлянку.

В сосуде плещется знакомая жидкость, запах которой загодя разъедает гортань.

— Выпей, Флёретт. — Отхлебнув из горлышка и крякнув, Роза протягивает мне адскую смесь. — Пришло время кое-что тебе показать. Ты же хотела увидеть себя. Сейчас увидишь.

Зажав нос, делаю быстрый глоток, и на какой-то миг мне кажется, что я проглотила раскаленную кочергу. Пиман хлещет по стенкам желудка, а оттуда рикошетом бьет в голову, и мир закручивается в спираль.

Попятившись, я вцепляюсь в Розу. Она подхватывает меня за талию, не давая упасть, но вдруг толкает вперед, к котлу. Растопыренными руками хватаюсь за края, сдирая кожу о проржавевший металл. Сладкая жижа приходит в движение. Со дна всплывают толстостенные пузыри и лениво лопаются, разбрызгивая горячие капли. Сквозь рябь проступает сияние, как будто под толщей патоки зажглась и не гаснет искра.

Щурясь, я всматриваюсь в источник света. Он кажется все ярче, все ближе, и я различаю всполохи огромного костра. Пламя пляшет по головешкам, то припадая к земле, как готовый к прыжку зверь, то разрывая тьму вихрем искр. Каждый всполох золотит лица людей, что пляшут вокруг огня, озаряет их выпяченные груди, их руки, воздетые к небесам. Глаза полуприкрыты, как в молитве, но мышцы напряжены и упруго подрагивают в такт барабанному бою. Губы вымазаны черным, и я догадываюсь, что это свиная кровь.

Но вот появляются еще двое, мужчина и женщина. Они как будто шагнули из пламени, и толпа расступается, давая им пространство для танца. Мужчину я вижу со спины. Он обнажен по пояс. Спина лоснится от пота, мускулы на предплечьях перекатываются, словно под черной кожей свился клубок змей, но ниже локтя правая рука заканчивается культей, из которой торчит белая кость.

Если Барон Самди обернется, я увижу череп без единого клочка кожи. Но он не оборачивается. Ему ни до кого нет дела, кроме женщины, что пляшет перед ним нагая, пляшет в одном ритме с пламенем. Закатив глаза, она вскидывает голову в экстазе, и ее волосы колышутся черным дымом. Удар босой пяткой — и с песка взмывает стая синих бабочек. Они мечутся среди искр, не опаляя крылья, но раздувая пламя еще выше, пока оно не озаряет ночное небо и заросли пальм вокруг просеки. Широко раскинув руки, женщина ловит бабочек и давит их с бездумной жестокостью ребенка. Когда она проводит руками по груди, на смуглой коже остаются переливчатые синие полосы.

Я уже видела ее однажды. Она лежала на дне могилы, белая, как засохшая моль, с болезненной гримасой на лице. Теперь я отражаюсь в другом зеркале, в черном зеркале патоки, и все мне видится иначе.

Барабанный бой смолкает. Плавно качнув бедрами, женщина замирает и смотрит на меня в упор. Едва не отшатываюсь от котла, но какая-то неведомая сила удерживает меня на месте. Губы женщины раздвигаются в улыбке. Кивнув мне, как старой знакомой, она вытягивает руки ладонями вверх. «Угадай, что тут?» — смеются карие глаза. Обе руки сжаты в кулак, но сквозь стиснутые пальцы сочится кровь и тяжелыми каплями падает в песок. Я сразу вспоминаю открытки в спальне Мари, но они были насквозь пропитаны фальшью, а здесь все взаправду. Никакой напускной благости. Только гнев на тех, кто подверг нас страданиям. Только гнев и жажда мести.

Я уже угадала.

Угадала, когда впервые прочла о святой Бригитте и ее чудесах, и окончательно поняла, дав ту клятву в конюшне. Так почему же я позволила ужасу стереть мне память? Пальцы разгибаются медленно, точно листья росянки, являя пойманную добычу, но я не хочу смотреть дальше. Мне наскучила роль стороннего наблюдателя.

— Я сглупила, когда испугалась Барона! — кричу я, обернувшись к Розе. — Лучше бы я прыгнула тогда в могилу!

— Нет, Флёретт, не лучше, — качает головой няня. — Знаю я тебя. Сначала действуешь впопыхах, а потом локти кусаешь. Пусть все идет своим чередом.

— Но как мне попасть к нему теперь?

— Это право нужно заслужить.

— Как?

— Доделав земные дела.

Она растопыривает три пальца и неспешно загибает сначала один, потом другой, оставляя вытянутым лишь указательный. Держит его в воздухе, словно готовится изречь что-то важное, но молчит, и я догадываюсь сама.

— Третье желание.

— Да, Флёретт. Ты его так и не загадала. — В ее голосе рокочет недовольство. — Решать тебе.

— Дезире?

Роза прикрывает тяжелые веки. Уголки угольно-черных губ ползут вниз.

— Она предала тебя. Отплатила тебе неблагодарностью. Отняла то, чем ты так дорожила — веру в хороших, честных людей. За свой поступок она заслужила смерть.

Роза права. Как хищно сверкали глаза Дезире, когда она упивалась своей правотой и местью, когда доказывала, что Джулиан слаб волей, а я — невеста этого ничтожества. Своей жестокой выходкой она разрушила наш союз. Я никогда не приму Джулиана обратно. Никогда. Прежней близости, пусть и основанной не на любви, а на чувстве долга, между нами уже не будет. Лучше бы мне никогда не знать, каков он на самом деле. Зачем Дезире раскрыла мне глаза? Змеей она скользнула в его сияющие доспехи, нащупывая истомившуюся, падкую на соблазны плоть.

Но этот образ мимолетен, и на смену ему приходят другие — Дезире отталкивает Жерара, прекращая мое унижение, Дезире бежит за экипажем и кричит мне вслед, Дезире в телеге, связанная по рукам и ногам…

— Она моя сестра, и этим все сказано. Я никогда не причиню ей вреда.

— Тогда тот белый мужчина, — с готовностью подсказывает Роза. Только того и ждала. — Ты же знаешь пословицу: негр носит в кармане зерно, чтоб воровать кур, мулат — веревку, чтоб красть лошадей, а белый — деньги, чтоб сманивать девок. Он закинул крючок, а ты попалась. Прельстил тебя добротой и готовностью помочь, а потом оказалось, что не так уж он и бескорыстен. Нечего было ему доверять! А теперь пожелай ему смерти.

Все верно, Джулиан предал меня. Будь он гулякой и мотом вроде Марселя, предательство не отозвалось бы такой болью. Но он заявлял о себе как о человеке достойном, с принципами. А сам смалодушествовал, причем дважды. Разве не он окатил меня холодом за то, что я нарушила приличия в кабаке? Неужели только ему позволено нарушать приличия, лгать, идти на поводу у низменных инстинктов? Он мог бы оттолкнуть Дезире, когда она лезла к нему с объятиями, — но он этого не сделал.

Но что будет с «кукольным домиком»? С виду он такой прочный, а если присмотреться, вместо стен разноцветные карты. Стоит попечителю убрать палец с конька крыши, и карты разлетятся по ветру. Все это так сентиментально, довольно бессмысленно и чуточку пошло. Салонная игра с претензией на благодеяние, аляповатый ночник вместо маяка. Но если общество отказало тем девушкам в обычном доме, то ведь сгодится и кукольный? Где же еще им жить? Нет, не могу я погубить человека, который угощает подопечных шоколадом вместо того, чтобы хлестать их тростью.

— Тоже нет. Он слаб и самонадеян, но может принести еще столько пользы. Пусть живет.

Усмехнувшись, Роза разглаживает белое кружево на корсаже.

— Мне не хватает духу выбрать себе жертву, — честно признаюсь я. — Какая же из меня Маман Бриджит, супруга Смерти? Я трусиха и рохля, няня. Конечно, меня не возьмут туда, к костру. Но я согласилась бы и на вырытую у болота могилу, лишь бы не возвращаться назад! К людям я сама не хочу, — добавляю чуть тише. Что хорошего я видела от людей? Они ставят капканы на черно-белых чудовищ вроде меня.

Ловлю взгляд, каким в детстве она награждала меня за детально прорисованный веве. Но разве я поступила правильно?

— Быть может, оно и к лучшему, что ты такая, Флёретт, — говорит Роза. — Вдруг тебя-то нам и недоставало? Поэтому Барон Самди так ждет тебя. Ждет уже двенадцать лет, каждый день поминая твое имя. Он, старый пропойца, только и умеет что махать мечом да орудовать лопатой. А ты умеешь кое-что сверх того — сострадать. Не самый полезный навык для его супруги, но… чего только на свете не бывает!

— Тогда подскажи, что же мне делать!

Ко мне тянется черный палец с розовой подушечкой, гладкой и твердой, как изнанка ракушки. По привычке подставляю щеку, надеясь, что Роза приласкает меня, как в детстве. Но палец упирается мне в лоб.

— У тебя получается заглядывать в прошлое, Флёретт. А теперь посмотри по сторонам, — говорит Роза, легонько постукивая меня по лбу. — Посмотри и подумай, девочка, подумай хорошенько. Два уже есть. Сделай так, чтобы получилось три! А как завершишь земные дела, вернешься к своим. И Они назовут тебя твоим истинным именем.

Внезапно он проводит рукой перед моими глазами, стирая все, что я вижу, включая саму себя. И когда я, оглушенная, мотаю головой, вокруг по-прежнему светло, но вместо ветивера и патоки пахнет мелом. Так сильно, что чихать хочется.

Первое, что я вижу — это половицы, в трещины между которыми набилась кирпичная пыль. Я снова в детской. Приподнимаюсь на локтях, хотя и не сразу, — руки как ватные, а ребра ноют так, словно их стиснули железным обручем. Сколько я провалялась в забытье? Целую ночь, дают мне понять затекшие мышцы. Осторожно сажусь на колени и отряхиваю мел с ладоней. Сквозь шум в голове пробивается ритмичный стук. Что это — бой далеких барабанов? Нет, кто-то колотит в дверь. Встаю, пошатываясь, и иду отпирать, но на полпути возвращаюсь, чтобы стереть веве с доски.

Никто не должен узнать, где я была и что видела. Никто и не узнает.


* * * | Невеста Субботы | * * *



Loading...