home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава VII

Фиби

Пока Роза открывала для себя новую, взрослую жизнь, Фиби занималась тем же самым, только в более скромном масштабе. По вечерам перед сном молодые девушки сходились вместе и обменивались впечатлениями дня, однако некоторые темы никогда затрагивали. В душе у каждой из них был свой «заветный уголок», куда не заглядывал даже дружеский глаз.

Жизнь у Розы была веселее, зато у Фиби – счастливее. Они обе много выезжали. За прекрасный голос Фиби повсюду привечали, многие были готовы покровительствовать певице, но совсем не желали видеть в ней женщину. Фиби понимала это и не совершала никаких попыток заявить о себе в обществе. Она довольствовалась любовью и уважением немногих людей, ценила их веру в нее и терпеливо дожидалась того времени, когда сможет занять место, на которое рассчитывала.

Иногда Фиби становилась гордой, как принцесса, но чаще была застенчива, как ребенок. Перестав быть служанкой, она все же пользовалась щедростью своей доброй хозяйки. Если бы подобная благотворительность исходила из другого источника, гордая Фиби никогда бы не приняла ее. Однако зависимость становилась для девушки тяжелым бременем, которое не могла облегчить даже самая искренняя признательность. В детстве для их дружбы с Розой не было никаких препятствий, девочки шли по жизни рука об руку, живя в маленьком, замкнутом мирке. Но теперь они выросли, их жизненные пути неизбежно должны были разойтись, и подруги с прискорбием осознавали, что скоро им придется расстаться.

Когда они путешествовали за границей, было решено, что Фиби, вернувшись домой, попытает счастья с помощью своего таланта. Только на этом условии она решилась принять предлагаемое ей образование, которое могло подарить столь желанную независимость. Фиби без устали совершенствовала дарование, которым наделила ее природа, и теперь доказала, что старания не пропали даром. Ободренная первым успехом в небольших салонах и гостиных, искренними похвалами друзей, она почувствовала себя готовой вступить на более широкое поприще и начать карьеру певицы, что было пределом ее мечтаний.

Именно в это время внимание общества было привлечено к новому приюту для девочек-сироток, который не смогли достроить из-за недостатка средств. Семейство Кэмпбеллов уже внесло туда солидную лепту и теперь трудилось над завершением этого предприятия. В поддержку приюта были устроены несколько благотворительных базаров и дан ряд концертов. Роза горячо взялась за дело и предложила Фиби дебютировать в последнем из них, который обещал быть особенно интересным: в нем должны были принять участие сами сироты, чтобы спеть для богатой публики простые песенки. Их плачевное положение никого не могло бы оставить равнодушным. Некоторые члены семьи полагали, что Фиби, пожалуй, не захочет участвовать в таком жалком зрелище, но Роза хорошо знала свою подругу.

– Где я могу найти более подходящий случай и место выступить перед широкой публикой, как не среди моих сестер по несчастью? Я спою для них от всего сердца, но только вместе с ними. Я не хочу никакой шумихи вокруг себя, – таков был ответ Фиби.

– Делай, как хочешь. Кроме тебя и детей на концерте не будет других исполнителей, так что можешь все устроить по своему желанию, – ободрила ее Роза.

Чтобы исполнить обещание, ей пришлось выдержать сопротивление родни. Вся семья, взбудораженная предстоящим выступлением Фиби, хотела создать подобающую дебюту обстановку. Тетя Клара была в отчаянии от ее костюма: Фиби решила надеть простое коричневое кашемировое платье с оборками на вороте и на рукавах, чтобы слиться с шерстяными платьями и белыми передниками остальных сирот. Тетушка Изобилие по этому случаю хотела было устроить торжественный ужин после концерта, но Фиби упросила ее вместо этого приготовить рождественский обед для бедных детей. Мальчики предполагали забросать ее цветами, Чарли просил позволения вывести певицу на эстраду. Фиби со слезами на глазах отклонила их любезные предложения:

– Мне лучше начать свою самостоятельную жизнь, рассчитывая только на себя, ибо так это и будет впредь. Право, мистер Чарли, я лучше выйду одна. Вы будете там совсем не к месту и испортите трогательный эффект, который мы хотим произвести, – она улыбнулась сквозь слезы, взглянув на свой элегантный костюм и представив сиротские коричневые платья с передниками.

Итак, после долгих прений все отступились, предоставив Фиби сделать все по своему вкусу. В задачу семейства Кэмпбеллов входили только аплодисменты.

– Мы, мужчины, отобьем себе все руки и привезем вас домой в коляске, запряженной четырьмя лошадьми, неподкупная вы наша примадонна! – угрожал Стив, очень расстроенный отсутствием всякого блеска.

– В обычной коляске, и я буду очень благодарна. Я должна сохранять силы, пока не окончу петь, а потом, скорее всего, буду очень утомлена и охотно уеду раньше. Я не хочу показаться упрямой. Вы все так добры ко мне, что сердце мое разрывается, но когда я буду петь, я должна держать себя в руках, – сказала Фиби, роняя слезу на оборку, которую пришивала.

«Ни один бриллиант не мог бы украсить ее лучше этого», – подумал Арчи, пристально глядя на блеск этих слез. Его всего покоробило, когда Стив осмелился погладить темную головку и с покровительственным видом заявил:

– Все будет хорошо. Я буду под рукой и выведу вас, пока другие будут отбивать себе ладони. Не бойтесь почувствовать упадок сил. Если доброе отношение так выбивает вас из колеи, положитесь на меня: я постараюсь выглядеть как можно более злобным и могу, если хотите, даже погрозить вам кулаком.

– Прошу вас, сделайте это. Одна из моих баллад очень трогательна, мне всегда хочется плакать, когда я пою ее. Но, глядя на вас, мне, наверное, захочется смеяться, и это придаст мне твердости. Сядьте, пожалуйста, впереди, чтобы мне ускользнуть поскорее, когда я закончу.

– Положитесь на меня! – и юноша самоуверенно удалился, очень довольный своим влиянием на взрослую и красивую Фиби. Если б Стив знал, что происходило в это время в голове молчаливого джентльмена, закрывшегося газетой, то он был бы крайне изумлен.

Арчи, на первый взгляд целиком поглощенный делами, на самом деле был по уши влюблен. Никто не подозревал этого, кроме Розы, потому что его чувства выдавали только глаза. Он давно уже осознал, что с ним происходит, и изо всех сил старался заглушить свои чувства. Однако вскоре признал свои старания безуспешными, отказался от борьбы и дал полную волю своей любви.

Юноша знал, что семья не одобрит его выбор, но это только усиливало его любовь. Его деловая хватка и недюжинная энергия проявлялись во всем: раз он решил жениться на Фиби, ничто не могло поколебать его намерения, кроме отказа с ее стороны. Арчи наблюдал и выжидал около трех месяцев, так что его нельзя было обвинить в поспешности, хотя быстро понял, что именно эта женщина способна сделать его счастливым. Ее сильная натура, всегда спокойный, глубокий взгляд на жизнь, сдержанная сила и страсть, которую лишь иногда выдавали блеск черных глаз и легкое движение сжатых губ, – все это нравилось Арчи, который сам обладал частью этих качеств. Скромность происхождения Фиби и отсутствие популярности в свете отпугивали от нее других поклонников, но только не Арчи. В его добром сердце пробудилась романическая струна, и трезвый, холодный юноша превратился в поэта, когда влюбился.

Знал бы дядя Мэк, какие мечты и фантазии бродят в голове, склоненной над бухгалтерскими счетами, и какая борьба происходит в груди человека, которого он с гордостью называл своей правой рукой, – он бы ужаснулся и отправил его в сумасшедший дом. Мальчики считали, что Арчи слишком рано остепенился. Мать даже начала опасаться, что ему вреден конторский воздух, а доктор Алек решил, что Арчи серьезно ухаживает за Розой. Он часто приходил к ней вечером и казался совершенно счастливым, когда сидел у ее рабочего стола, разрезал ленты или рисовал выкройки, болтая с нею.

Никто не обращал внимания, что в эти моменты он говорил с Розой, а смотрел на Фиби, которая сидела рядом на своем низеньком стуле и молча работала. Девушка всегда старалась держаться в тени Розы и втайне сожалела, что слишком высока, чтобы оставаться незаметной. О чем бы ни говорил Арчи, он видел по ту сторону стола только блестящие черные косы, розовые щеки, белую шею и опущенные черные ресницы, которые иногда поднимались и открывали такие мягкие и глубокие глаза, что он не смел в них долго смотреть. Его восхищало, как ловко девушка обращается с иглой, как от ровного дыхания мерно поднимается и опускается на груди маленькая брошка, как аккуратно она собирает обрывки нитей в маленький мешочек. Молодой человек редко говорил с Фиби, никогда не дотрагивался до ее вещей, хотя в рабочей корзинке Розы рылся со всей бесцеремонностью, когда искал ножницы или шнурок. Крайне редко он осмеливался подарить возлюбленной какую-нибудь милую занимательную вещицу, привезенную на кораблях из Китая.

Арчи говорил с Розой, а в это время представлял, что он у себя в гостиной, что это рабочий столик его жены и что они сидят вдвоем с Фиби как счастливые супруги. В этом акте маленькой вечерней драмы он чувствовал себя особенно возбужденным и часто, чтобы выплеснуть собственное напряжение, ни с того ни с сего предлагал девушкам заняться музыкой, прерывая Розу посреди начатой фразы. Кузина сначала смотрела на него с изумлением, обнаруживая в его холодных стальных глазах необычайное оживление.

Фиби тотчас же складывала свою работу и спешила к фортепиано, находя в пении обычный выход для своих эмоций, которые она не умела выразить иначе. Роза аккомпанировала подруге, а Арчи забивался в темный угол, откуда мог безбоязненно смотреть в лицо поющей Фиби, и безмятежно наслаждался в течение получаса. Никогда Фиби не пела проникновеннее, чем в такие часы. Дружеская атмосфера действовала на нее, как луч солнца на птицу. Если ее критиковали, то мало и деликатно, а если хвалили, то от всего сердца. Девушка свободно изливала душу – так из берегов выходит весенний поток.

Всегда грациозная, в эти минуты Фиби была особенно хороша. Ее красота зажигала огонь восторга в глазах мужчин и наполняла сердца сознанием женского благородства и прелести. Нечего удивляться, что главный зритель этой прекрасной картины влюблялся все сильней и сильней. Пока старшие были погружены в вист[47], молодежь увлекалась совсем другой игрой, в которой роль козырей исполняли сердца.

Роза, будучи поддельным предметом интереса Арчи, скоро обо всем догадалась и почувствовала себя ненадежной плотиной между полноводным Пирамом и прозрачной Фисбой[48], ожидая, что вода вот-вот просочится сквозь щели и сметет ее. Сначала она была шокирована, затем развлекалась, затем встревожилась и наконец увлеклась этой драмой, как всякая женщина. Роза охотно продолжала играть роль посредницы, хотя время от времени воздух вокруг так сгущался, что явственно ощущалось потрескивание электрических разрядов. Она не пыталась первой начать разговор с подругой, а Фиби молчала, боясь поверить очевидному, пока не осталось никаких сомнений. Тогда, испугавшись этого внезапного сознания, она начала использовать любой предлог, чтобы удалиться из «девичьего уголка», как подруги называли это уютное местечко.

Подготовка к концерту служила хорошим предлогом для бегства, и почти каждый вечер она ускользала наверх, чтобы практиковаться в пении. Арчи сидел возле Розы, безрадостно глядя на покинутую рабочую корзинку и на безмолвное фортепиано. Роза жалела брата, ей хотелось сказать ему хоть слово утешения, но она стеснялась (Арчи был таким сдержанным) и предоставила ему ухаживать по-своему, опасаясь, что скоро последует взрыв.

Она убедилась в своих опасениях, когда сидела возле него в вечер концерта. Перед началом остальные члены семьи улыбались, кивали знакомым, оживленно болтали и хохотали – Арчи был нем как рыба и сидел с крепко сжатыми руками, будто удерживая ими глубоко спрятанное чувство. Он вовсе не смотрел на программу, но Роза узнала, что наступила очередь Фиби, по его ускоренному дыханию и горящим глазам, до этого безжизненным. Правда, ее собственное волнение было чуть ли не сильнее: ее охватывала то надежда, то страх, когда она думала, как выступит Фиби.

Публика была довольно многочисленной и разношерстной, поэтому можно было ожидать беспристрастной оценки. Сцена, наполненная маленькими сиротками с сияющими личиками, служила трогательным напоминанием цели концерта.

«Бедные малютки, какие они миленькие!»; «Бедняжки, такие юные – и без отца, без матери»; «Это будет возмутительно, если город не позаботится об них!»; «Я слышал эту Фиби Мур, у нее действительно бесподобный голос. Жаль, что она не хочет поступить в оперу»; «Она споет всего три пьесы, – это мало, ведь она является гвоздем программы. Мы должны вызвать ее на бис после итальянской арии».

Подобные разговоры слышались по всему залу, пока шуршали афиши, волновались веера и в толпе сновали распорядители. Наконец появился джентльмен, поклонился, встал на возвышение и, по мановению его палочки, все обладательницы беленьких передничков мгновенно поднялись, и девочки слабенькими голосками, хорошо выдерживая такт, запели объявленную в афише мелодию «Америка». Сочувствие к певицам и патриотизм вызвали единодушные аплодисменты, и девочки, окончив петь, уселись на свои места с сияющими лицами.

Затем следовала музыкальная пьеса, и на эстраду поднялся молодой джентльмен с длинными растрепанными волосами, со свертком нот, зажатых в руке, и запел сиплым тенором: «Это была прелестная фиалка!» Он закончил романс продолжительной руладой, после которой едва переводя дух, раскланялся с публикой.

– Теперь ее очередь! О дядя! Сердце у меня бьется так, как будто бы мне самой предстоит петь! – шепнула Роза, сжимая руку дяди Алека с легкой дрожью, когда выдвинули вперед фортепиано и глаза всех присутствующих устремились на входную дверь.

Она позабыла взглянуть на Арчи, но, может быть, это было и хорошо: сердце бедного влюбленного и без того едва билось, когда он ожидал появления своей Фиби. Стройная девушка, одетая в темное скромное платье, появилась не из входной двери, а из толпы детей, между которыми сидела незамеченной, скрываясь за органом. Украшением ей служили лишь роскошные волосы да белый цветок на груди. Бледная, но спокойная, медленно продвигалась она к толпе обращенных на нее лиц, поддерживая шлейф, чтобы не споткнуться. Выступив вперед, она поспешно поклонилась и, сделав знак аккомпаниатору, ожидала окончания проигрыша.

Ее взгляд был устремлен на большие золотые часы, висевшие на другом конце зала, и во время пения она смотрела лишь в эту точку. Когда стихла последняя нота, Фиби перевела взгляд на молодую девушку в первом ряду, на лице которой отражалось глубокое сопереживание. Быстро поклонившись, певица повернулась назад и ушла на свое прежнее место между девочками. Сиротки кивали ей головами и аплодировали изо всех сил: так им понравилась спетая баллада.

Публика последовала их примеру, но без особого энтузиазма. Было очевидно, что Фиби не произвела сильного впечатления на слушателей.

– Никогда не пела она так дурно, как сегодня, – проворчал Чарли с досадой.

– Она переволновалась, бедняжка! Дайте ей опомниться, – ободряюще сказал дядя Мэк.

– Я хотел это исправить, уставился на нее, но она на меня и не взглянула, – прибавил Стив, поправляя перчатки и одновременно хмуря брови.

– Первый романс самый трудный, и она спела его лучше, чем я ожидал, – проговорил доктор Алек, стараясь скрыть разочарование.

– Не беспокоитесь, она храбрая, сильная девушка, и еще удивит нас под конец вечера, – предсказывал Мэк с непоколебимою уверенностью, как будто знал нечто такое, чего другие не знали.

Роза не произнесла ни слова, но незаметно пожала руку Арчи в знак сочувствия. В эту минуту его руки разжались – одна из них осталась лежать на коленях, а другой он нервно вытер разгоряченный лоб.

Друзья, окружавшие Кэмпбеллов, льстиво нашептывали комплименты и прикидывались восхищенными волшебным пением мисс Мур, ее изящной простотой и несомненным талантом. Зато посторонние открыто высказывали критические замечания, чем крайне возмущали Розу, тем более что они мешали ей наблюдать происходящее на сцене. А там играли очень милую увертюру, затем один господин замечательным басом заревел свою партию, а сиротки подпевали ему «тра-ла-ла» с оживленным удовольствием, потому что долгое молчание вредно маленьким девочкам.

– Я часто слышал, что у женщин язык закреплен посредине и оба его конца свободно болтаются. Теперь вижу это воочию, – прошептал Чарли, стараясь развеселить Розу и указывая, как смешно открываются семьдесят пять ртов, а внутри них одновременно двигаются бойкие язычки.

Роза рассмеялась и подала ему свой веер. Он покорно принялся обмахивать ее, наклонившись вперед, потому что сидел позади, во втором ряду. Однако разочарование девушки не сглаживалось, она все еще хмурила брови, глядя на высокого господина слева, который осмелился покачать головой и, найдя в афише следующую арию Фиби, произнес:

– Ну, этой молодой особе будет трудно пропеть итальянскую арию, ей легче научиться летать. Не стоит и пробовать.

Но Фиби вновь вышла к зрителям и спела. Мнение высокого господина внезапно изменилось, потому что исполнение было превосходным. Первая неудача только подзадорила Фиби, уязвив самолюбие девушки. Она взяла себя в руки, отбросив всякий страх, и с твердой решимостью превратила неудачу в успех. Теперь она легко переводила взгляд от Розы к Арчи и вкладывала в пение всю душу. Звучный голос разливался серебром, заполняя весь огромный зал и околдовывая слушателей.

Исполнение арии решило судьбу Фиби как певицы: бурные аплодисменты долго не смолкали, словно зрители пытались искупить прежнюю холодность. Но на бис она не вышла, тень большого органа словно поглотила девушку, ни один лестный выкрик не мог вернуть ее на сцену.

– Теперь я умру спокойно, – кричала Роза в совершенном восторге, между тем как Арчи бездумно смотрел в афишу, пытаясь сохранить спокойное выражение лица. Остальные члены семьи приняли торжествующий вид, как будто они никогда не сомневались в успехе Фиби.

– Право, очень хорошо, – сказал высокий господин, одобрительно качая головой. – Весьма хорошо для начинающей. Не удивлюсь, если со временем из нее выйдет новая Келлог[49].

– Теперь вы прощаете этого ворчуна, не правда ли? – шепнул Чарли на ухо кузине.

– Да, но впредь пусть поостережется судить по первому впечатлению, – ответила так же тихо Роза, готовая теперь помириться со всем человечеством.

В своем третьем выходе Фиби должна была исполнить еще одну балладу, она вообще собиралась посвятить свое творчество этому полузабытому, но притягательному жанру. Поэтому для всех в зале, за исключением лишь одной особы, было большим сюрпризом, когда, вместо «Старого Робина Грея», она вдруг, сама сев за фортепиано и улыбаясь через плечо детям, запела соловьиную песенку, которой когда-то пленила Розу. Очень похожая имитация трелей, чирикания и воркования птиц служила припевом к трем куплетам милой песенки о весне. Превосходный аккомпанемент весело струился через всю песню, а взрыв детского хохота, раздавшийся после первого куплета, прозвучал как ответ на щебет птиц в пробудившемся лесу.

Все получилось чрезвычайно эффектно. Слияние природы и искусства сотворили чудо, виртуозное подражание голосам птиц произвело сильное впечатление на искушенную публику переполненного концертного зала. Фиби снова была сама собой. Румянец играл на ее щеках, глаза смеялись, она пела весело и куда более искусно, чем когда-то на кухне за мытьем посуды. Эту песенку создали для забавы детей, и малыши по достоинству оценили ее: когда Фиби вернулась к ним, они в полном восторге хлопали, махали передниками, хватали ее за подол и умоляли повторить.

Но Фиби покачала головой и исчезла – было уже поздно для таких малюток. Некоторые из них уже потихоньку дремали, пробуждаясь лишь от внезапного шума вокруг. Взрослые, однако, не отступали и продолжали аплодировать, а в особенности тетушка Изобилие, которая схватила трость дяди Мэка и стучала ею в пол изо всех сил.

– Не заботься о перчатках, Стив, и аплодируй, пока она не вернется, – крикнул Чарли, радуясь, как ребенок.

Джеми совсем потерял голову от восторга и кричал во все горло: «Фиби! Фиби!», несмотря на все старания матери заставить его молчать. Аплодировал с азартом даже высокий господин, а Роза весело смеялась, глядя на Арчи, который наконец дал себе волю и так энергично топал ногами, что не смеяться было невозможно.

Фиби не могла не выйти. Она подошла к краю сцены, скромно поклонилась, и на ее оживленном лице отразились счастье и благодарность. Внезапно все смолкло. Тогда, в одно мгновение вспомнив всю свою жизнь, она взглянула на улыбающиеся лица друзей и без малейшего смущения запела колыбельную – песню, которая не состарится никогда.

Она глубоко проникла в сердца всех слушателей – было что-то невыразимо трогательное в нежном голосе молодой девушки, бывшей воспитанницы приюта, которая пела в пользу своих сестер по несчастью. Фиби к тому же возбудила еще большее сочувствие, когда при последних словах с мольбой протянула руки к зрителям.

Это движение было так естественно и трогательно, что произвело чудо. Одни слушатели мгновенно почувствовали, как кошельки оттягивают им карманы; другие, даже не очень сентиментальные, украдкой отирали слезы; родители, оставившие дочерей спокойно спать в своих постельках, с болью смотрели на стайку девочек в бедных коричневых платьицах. Когда Фиби закончила петь, в зале еще минуту держалась полная тишина. Певица готова была снова исчезнуть, пока публика прятала носовые платки, но внезапно по лесенке на сцену начала пробираться крошечная девочка в переднике, едва видневшаяся из-за огромного букета.

Малютка храбро выполняла поручение, за которое ей обещали много сладостей, добралась до сцены и подала Фиби букет со словами: «Это вам, мисс». От взрыва аплодисментов она вздрогнула и громко зарыдала, спрятав личико в складках платья Фиби.

Это была затруднительная минута для бедной Фиби, но девушка с честью вышла из положения: подхватив малютку на руки, она легко сбежала со сцены, с улыбкой глядя в зал поверх букета. Эта прекрасная картина так и запечатлелась в памяти зрителей – самая старшая из сирот с самой маленькой на руках.

После этого выступления зрители стали расходиться; заспанных девочек уводили; шепот перешел в мерное жужжание. В этой суматохе Роза поискала глазами Стива – помнил ли он свое обещание довезти Фиби домой. Нет, он подавал плащ Китти и совершенно забыл о других обязанностях. Затем, обернувшись в другую сторону, чтобы поторопить Арчи, она обнаружила, что он также исчез, на кресле лежали только его забытые перчатки.

– Ты потеряла что-нибудь? – спросил дядя Алек, заметив ее движение.

– Напротив, дядя, я кое-что нашла, – шепнула она в ответ, подала ему перчатки вместе с веером и биноклем и прибавила поспешно:

– Дядя, попросите всех, чтобы они сегодня к нам не заходили: Фиби сильно переволновалась, ей надо отдохнуть.

Во всем, что касалось Фиби, слова Розы были законом. Итак, решено было поздравить дебютантку завтра, и доктор Алек отказался от приема гостей. Весь обратный путь они с тетушкой Изобилие предсказывали блестящую карьеру певице – и Роза молча радовалась счастью, которое ожидало подругу. Она была уверена, что Арчи объяснится с Фиби в этот вечер, и с женским восторгом представляла себе всю сцену. Вот он нежно задал главный вопрос, вот Фиби с благодарностью дала желанный ответ… Дальше ей представлялось, как они оба переживают этот восхитительный момент, возможный лишь однажды в жизни. Ей так не хотелось потревожить влюбленных слишком рано, что она упросила дядю ехать дальней дорогой – насладиться прохладной ночью, светом полной луны и чистым воздухом после волнений этого вечера.

– Я думала, ты мечтаешь поздравить Фиби, – наивно удивилась тетушка Изобилие.

– Мне действительно не терпится обнять подругу, но Фиби хотела побыть одна, и я лишь исполняю это желание, – ответила Роза, пытаясь найти хорошее оправдание.

«А моя девочка, похоже, немного завидует успеху Фиби», – доктор воображал, что понимает, в чем дело.

Однако длинной прогулки не получилось – старая леди боялась простудиться, и Розе казалось, что они возвратились слишком рано. Едва войдя в дом, она поспешила опередить родных, чтобы предостеречь влюбленных. Но рабочий кабинет, зал и будуар были пусты, и Джейн, явившись с вином и закуской, доложила, что мисс Фиби прошла наверх и просит извинить ее, так как она очень устала.

– Это совсем не похоже на Фиби. Надеюсь, что она не больна, – тетушка Изобилие уселась у камина, чтобы согреть себе ноги.

– Она, наверное, плачет. Гордость не позволяет ей свободно выражать свои чувства на людях. Я поднимусь и посмотрю, не надо ли ей дать успокоительного, – сказал доктор Алек, снимая пальто.

– Нет-нет, думаю, она просто устала. Я сама сбегаю к ней, и если что-нибудь понадобится, приду к вам за помощью.

Роза нерешительно поднялась наверх, но дверь Фиби была заперта, ни света, ни звука не проникало из-за дверей ее комнаты. На стук никто не ответил, и девушка задумчиво пошла к себе. «Говорят, любовь заставляет людей совершать странные поступки. Верно, они объяснились в карете, и Фиби поспешила к себе, чтобы наедине помечтать о счастье. Что ж, не буду мешать», – подумала она.

– Как, это ты, Фиби! – воскликнула Роза, войдя в свою комнату и увидев там певицу, расстилающую постель для своей маленькой хозяйки, как та обыкновенно делала.

– Я жду вас, моя дорогая. Где вы были так долго? – спросила Фиби, поправляя огонь в камине, словно пытаясь вернуть румянец на свои щеки, которые были необыкновенно бледны.

Роза сразу поняла, что случилось что-то недоброе, а взглянув на Фиби, убедилась в своей догадке. Ее словно окатило холодной водой. Счастливые фантазии мгновенно улетучились из ее головы, но, будучи от природы тактичной, Роза с уважением отнеслась к состоянию Фиби – не задала ни одного вопроса, не сделала ни одного предположения – просто предоставила подруге право молчать или говорить.

– Я так переволновалась! Мне нужно было немного побыть на свежем воздухе, чтобы успокоить нервы. О, моя дорогая Фиби, я так счастлива, так горжусь, так изумляюсь твоему мужеству и искусству! И так люблю тебя! – Роза со слезами целовала бледные щеки подруги. Фиби прижала к себе свою маленькую хозяйку, убежденная, что ничто на свете не сможет разрушить их дружбы.

– Это ваша заслуга, моя дорогая, без вас я до сих пор мыла бы полы, не смея мечтать ни о чем другом! – в теплом голосе Фиби слышалось нечто более глубокое, чем благодарность, с последними словами она с таким достоинством вскинула голову, как будто на нее только что возложили венок.

Ничто не укрылось от внимания Розы: этот тон и жест явственно говорили, что нынешним вечером Фиби заслужила лавровый венок – как певица, и миртовый – как невеста. Но маленькая хозяйка лишь задумчиво оглядела подругу своего детства и спросила:

– Значит, сегодняшний вечер был счастливым для тебя, так же как для всех нас?

– Да, самый счастливый и самый тяжкий в моей жизни, – ответила Фиби коротко, стараясь избежать вопросительного взгляда Розы.

– Почему ты отказалась принять нашу помощь? Ты слишком горда, моя Дженни Линд[50]!

– Я не могла по-другому. Иногда я так остро чувствую, что у меня никого, кроме вас, нет, – она вдруг смолкла, пытаясь справиться с предательской дрожью в голосе. Через минуту она спросила ровным, безжизненным тоном: – Так вы находите, что я хорошо пела сегодня?

– И не я одна. Все хотели поздравить тебя, но я отправила их домой. Я так и думала, что ты переутомишься. Но, может быть, мне не следовало делать этого, может, тебе приятнее было бы собрать вокруг себя всех наших, а не только меня одну?

– Это самое лучшее, что вы могли сделать. И что может быть лучше, чем быть с вами, мой дружочек?

Фиби редко так называла подругу, но когда называла, то вкладывала в эти слова всю свою душу. Слышать их Розе было так же отрадно, как обращение «моя девочка» – от дяди Алека. Сейчас Фиби произнесла их с какой-то страстью, тень ужасной катастрофы легла на ее лицо. Невозможно было дальше притворяться непонимающей, и Роза погладила Фиби по щеке, вновь разгоревшейся лихорадочным румянцем:

– Не скрывай того, что тебя тревожит, поделись со мной, как я во всем делюсь с тобой.

– Хорошо, маленькая хозяйка! Дело в том, что я должна уехать раньше, чем мы предполагали.

– Почему, Фиби?

– Потому что Арчи любит меня.

– Наоборот! Это причина, по которой ты должна остаться и сделать его счастливым!

– Нет, это невозможно. Это вызовет неудовольствие всей семьи. Вы сами знаете, что так и будет.

Роза открыла было рот, чтобы горячо опровергнуть это предположение, но, покачав головой, ответила чистосердечно:

– Дядя и я будем от души рады. И я уверена, что тетя Джесси не станет возражать, если ты любишь Арчи, как он тебя.

– А я думаю, что она надеется совсем на другое. Добрая женщина будет разочарована, если он женится на мне. И она права, и все будут правы! Это я во всем виновата; давно следовало уехать, но мне было так хорошо, что я не смогла найти в себе сил.

– Значит, я тоже виновата, ведь это я тебя удерживала. Но, право, Фиби, что тебе за дело до ворчания тети Майры, или воплей тети Клары, или язвительных уколов тети Джейн? Будь счастлива и не обращай на них внимания, – Роза была так взволнована, что в нее вселился дух противоречия и она была готова бросить вызов собственной семье из любви к подруге.

Но Фиби с печальной улыбкой покачала головой и ответила все тем же безжизненным тоном, словно похоронив в душе все чувства, кроме одного – чувства долга:

– Вы могли бы это сделать, но я – никогда. Ответьте, Роза, на мой вопрос. Только искренне и правдиво. Если бы вас, бедную, одинокую, покинутую девочку, взяли в дом и в течение нескольких лет любили, заботились, учили – словом, делали счастливой – и еще какой счастливой! – решились бы вы похитить у этих добрых людей то, что для них чрезвычайно дорого? И этим доказать всем, что вы неблагодарны, что вы обманули их, что вовсе не заслуживали того высокого доверия, которое вам оказывали. Теперь повторите мне то, что вы только что сказали: «Будь счастлива и не обращай на них внимания».

Говоря все это, Фиби до боли сжимала плечо подруги и так пронзительно смотрела ей в лицо, что Роза вздрогнула. Черные глаза были полны огня, и было что-то величественное в этой девушке, которая внезапно стала взрослой женщиной. Нечего было и отвечать на этот вопрос. Роза поставила себя на место Фиби, и гордость ответила за нее:

– Нет, я бы не смогла!

– Я знала, что вы так ответите и поможете исполнить мой долг, – вся холодность в голосе Фиби мгновенно исчезла, когда она крепко прижала к себе маленькую хозяйку, радуясь связывающей их дружбе.

– Если бы я только знала, как тебе помочь! Сядь и расскажи мне обо всем, – усевшись в большое кресло, в котором подруги часто сиживали вместе, Роза протянула вперед руки, готовая на всякую помощь.

Но Фиби не заняла свое место, а, как на исповеди, опустилась рядом на колени и, держась за подлокотник, рассказала историю своей любви в самых простых словах:

– Я долго не догадывалась, что он любит меня. Мне казалось, что он приходит к нам ради вас. Я думала, что он слушает мое пение, потому что вы мне аккомпанируете. Я так радовалась вашему счастью. Но когда его глаза выдали истину, я испугалась. Он молчал, и я считала это естественным: я ему не пара, невозможно рассчитывать, что он попросит моей руки. Это правильно. И я молча гордилась оказанной мне честью. Мне лишь хотелось, чтобы он знал: во мне есть чувство собственного достоинства, я помню свой долг. Я начала избегать его, собиралась уехать как можно скорее, но напоследок решила спеть в этом концерте так, чтобы ему не пришлось стыдиться бедной Фиби.

– Так вот почему ты отказалась от всякой помощи с нашей стороны? – спросила Роза, понимая теперь состояние Фиби.

– Да, я хотела сделать все сама и не быть обязанной даже самым близким друзьям. Это было дурно и глупо, и я была наказана за это первой неудачей. Я так испугалась, Роза! У меня захватило дух, в глазах потемнело, и все эти люди казались так близко от меня, что я боялась упасть на них. Если бы не часы передо мной, наверное, я не смогла бы петь. Когда я кое-как закончила, один взгляд на ваше расстроенное лицо показал мне, что я потерпела фиаско.

– Но я пыталась ободрить тебя, Фиби, я улыбалась настолько весело, насколько могла. Ведь это было не что иное, как смущение, – горячо протестовала Роза.

– Да, вы улыбались, но в улыбке была жалость, а не гордость, как мне хотелось. Я забилась в темный угол за органом, готовая умереть. О, как я была зла и несчастна! Я стиснула зубы, сжала кулаки и поклялась спеть следующую вещь как можно лучше или никогда более не петь. Я была просто в отчаянии, когда пришла моя очередь; мне казалось, что я не в состоянии взять ни одной ноты. А потом вспомнила, что он здесь. Не знаю, как это случилось, но я как будто вся превратилась в голос, потому что в зале было двое людей, которые не должны разочароваться во мне. Я пела так, будто мне предстояло умереть после этого.

– О, Фиби! Ты пела восхитительно, я едва удержалась от слез! И так гордилась, что тебя наконец оценили.

– А он? – прошептала Фиби, пряча лицо за ручку кресла.

– Арчи не сказал ни слова, но губы его дрожали и глаза горели. Он был счастливейшим человеком в мире. Я поняла, что мой брат надеется назвать тебя женой и намерен сегодня же объясниться.

Фиби помолчала. Как померк успех сегодняшнего концерта при мысли о несравненно большем!

– Он прислал цветов, вызвался проводить и по дороге домой доказал мне, как я была неправа, сомневаясь в нем. Не просите меня пересказывать вам эту часть моего романа, но будьте уверены, что я была счастливейшей женщиной в мире.

И Фиби снова спрятала лицо, по которому ручьем катились слезы. Роза не мешала подруге плакать. Она лишь молча гладила поникшую голову, задумчиво устремив в пространство мокрые от слез глаза, и удивлялась, что это за таинственная страсть, которая может изменить, облагородить и украсить всякого человека, которого коснется.

Каминные часы, бесцеремонно нарушив тишину, пробили одиннадцать, и Фиби очнулась от своих грез. Она поспешно встала, отерла слезы и сказала решительно:

– Довольно на нынешний вечер. Идите спать и отложите все тревоги до завтра.

– Но, Фиби, ведь я должна знать, что ты ему ответила? – воскликнула Роза, как ребенок, которому велят идти спать на середине сказки.

– Я сказала: «Нет».

– «Нет» рано или поздно превратится в «да», я уверена. Итак, я оставляю тебя мечтать о нем. Кэмпбеллы, правда, гордятся своим происхождением от Роберта Брюса[51], но в них есть здравый смысл и они тебя нежно любят. Завтра ты убедишься в этом.

– Может быть.

Крепко поцеловав Розу, бедная Фиби пошла к себе, но не смогла заснуть до рассвета.


Глава VI Роза обтесывает Мэка | Юность Розы (сборник) | Глава VIII На краю пропасти