home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


то лето

Катя начинала понимать реку. Ее течение, не сильное, но безостановочное, которому исподволь подчинена жизнь поселка. Она и сама втягивалась в это размеренное течение, и ей казалось, что такой – счастливой – ее жизнь останется навсегда.

Лето окончательно перевалило за середину, но никто этого не заметил. Все были увлечены. Катя была увлечена Костей, а Костя Катей. Алена – садом и огородом. Поселок судачил о любовном треугольнике их с Женей Астапенко. Все вскоре уверились, что вши – не более чем россказни, раз уж Катины волосы остались целыми, а Алена не взяла керосин ни у Нелидовой, ни в магазине (в обоих промтоварных работали такие болтушки, что этого бы они точно не утаили).

Алена сделала столько закруток, сколько не делала никогда даже бабушка Тося. Без устали солила и мариновала, закатывала пряно пахнущее лечо[9], из помидоров варила даже варенье. Делала зеленоватый, мятный джем со вкусом холода, всего пару банок «на пробу». Так проявлялась ее тревога, запрятанная глубоко-глубоко, таящаяся под младенчески гладким ее лбом. Зарплата, которую не выплачивают месяцами, а то и по полгода и больше, разваливающиеся колхозы и совхозы по соседству, родное КБ, отнюдь не единственное, где все научные сотрудники и инженеры вдруг стали не нужны вместе с их заслугами, степенями и познаниями. Такая популярная теперь профессия «челночницы», большими сумками везущей сюда польские джинсы и прибалтийскую косметику. Еще недавние коллеги, теперь случайно встречаемые на рынке за прилавками – в кофтах, теплых дутых сапогах и с непременным кошелем из кожзама на поясе. Все то, о чем Алена ни разу ни обмолвилась ни в одном разговоре, заставляло ее без устали полоть и поливать грядки, собирать овощи и делать заготовки на зиму. Словно снова вернулись стародавние времена, когда «зима» означала «голодно», и память о которых живет не столько в голове, сколько в коллективной душе народа, и оттого особенно крепка.

Катя не верила в зиму. Все твердило ей о том, что в этом году зима не наступит. Вода так же блестела в реке и высыхала – выплеснувшись из ведра на асфальт, кузнечики цыкали в дурманящей полыни, по палисадникам цвели рослые знойные мальвы и «коврики»-портулаки, а по окрестным полям вовсю полыхали подсолнухи, вертя за солнцем тяжелыми наивными головами.

Утром, по пути к умывальнику, она сделала крюк и заглянула в их с Костей почтовый ящик. Сегодня там лежала морковка с тремя отростками, у которой Костина рука перочинным ножом вырезала умильную мордочку. Катя захихикали, чувствуя, что такое приветствие куда замечательнее любого «доброго утра». Сразу после завтрака она, не в силах дождаться обеденного перерыва, села на велик и покатила на рынок, в автомастерскую, пожелать ответного доброго утра. Старый расхлябанный велосипед, несмотря на Костины самоотверженные попытки, трещал и скрипел. Бросив его у металлических ворот ангара, она осторожно заглянула внутрь – разведать обстановку.

Сначала ей показалось, что в мастерской никого нет. Жаркий воздух от нагретой железной крыши, легкий ветерок метет по пыльному полу. Прямо у входа мотоцикл – собираемый Костей в свободное время, постепенно, из разных деталей, еще не полностью готов, но уже не похож ни на один заводской. Тут до девушки донеслись голоса: Костины и еще чьи-то ноги торчали из-под облупленного, с гнутым крылом и проржавевшим бампером желтого «москвича». Катя поозиралась по сторонам, чтобы не напороться на хозяина мастерской, и подошла ближе, слушая Костин баритон, отдающий эхом под днищем.

– Ключ на девятнадцать дай. Да не этот, вон тот… Вот смотри, тут подтягиваешь – видишь? Давай сам. Защиту вообще поменять бы не мешало…

– Поржавело все , – вторым парнем под машиной оказался Степа.

Катя стояла над Костиными ногами в шлепанцах и разглядывала их с улыбкой. Длинные крепкие ступни, одна все еще подмотанная бинтом. Вторые пальцы (на руках они назывались бы указательными) длиннее, чем большие, с короткими черными волосками на фалангах. Катя присела на корточки и легонько пощекотала у правой Костиной лодыжки. Реакция последовала мгновенно, левая нога вместе со шлепанцем стала чесать правую. Катя уткнулась губами в коленки, чтобы не засмеяться, выждала время, и пощекотала – теперь уже левую лодыжку. Нога дернулась – он хотел почесать ее рукой, но помешала груда металла на домкрате, нависшая над ним.

– Да что ж такое, – страдальчески пробормотал Костя и вылез из-под машины. Увидев девушку, он просиял, но тут же покосился на вторую пару ног, все еще торчавшую под бампером. Выразительно приложил палец к губам и, когда Катя понятливо кивнула, притянул ее к себе и принялся целовать.

– Ты бы ее хоть поднял. А то я ее ноги тоже вижу, не слепой… – раздалось недовольное высказывание под «москвичом», и оттуда вылез растрепанный Степа. В руке у него б

– Ты всегда так рад меня видеть, – насмешливо сощурилась Катя. Но поскольку паренек ничего не ответил, потянулась к Косте:

– Как твоя нога?

– Чешется.

– Значит, заживает, – и оба они фыркнули одним им понятной шутке. Не замечая, как мгновенно это разозлило Степу.

Отсмеявшись, Катя добавила:

– Мама тебе привет передавала.

– Спасибо, – кивнул Костя.

С мрачным лицом Степа стал раздраженно оттирать руки, потом швырнул тряпку в открытый капот:

– Знакомишься с ее родителями? Что, уже пора? – и он с оскорбительным причмокиванием нарочито оглядел Катину талию. От неожиданности и такой красноречивой пошлости Кате кровь бросилась в голову.

– Рот-то свой закрой… – тихо предложил Костя.

– А то что? – запальчиво откликнулся парнишка, подходя к нему ближе, выпячивая грудь и стараясь быть выше ростом, чтобы сровняться с более рослым братом. – Опять бить будешь?

Катя влезла между ними, разводя обоих в разные стороны.

– Так, а ну выдохнули! Брейк.

Костя поймал ее руку и прижал к груди, отводя подальше.

– Ссыкло ты, Степа, – Костя вдруг улыбнулся расслабленно. – Задираешься, чуть ли не колесом тут ходишь перед Катей, а чуть что – сразу ныть. Конечно, я ж с тебя три шкуры спускаю, кожа вон лоскутами висит, живого места не найти… Да, Степ? Так или не так? Правду я говорю? А, Степ?

– Да пошел ты… – буркнул он и направился к двери, гордо сунув руки в карманы.

– Сам иди, – вдогонку отозвался Костя беззлобно, как от мухи отмахнулся. – Только когда кого другого посылать будешь, зубов не досчитаешься. Понял меня?

– Ладно тебе, – шепнула ему Катя, решив выступить миротворцем. – Пусть… Через пару лет подрастет, сам разберется, что к чему.

Степу при этих словах как будто пришпорили. Он вскинулся весь, брызжа слюной:

– А ты-то вообще что знаешь? Ты же курица-курортница! Думаешь, понимаешь что-то? Думаешь, взрослая, раз с ним по кустам шастаешь, да? Выискалась взрослая, тоже мне!

Костя в два рысьих прыжка настиг Степу и, схватив его за грудки, с грохотом припечатал в металлическую дверь.

– Когда мы целовались, что-то ты не была взрослой! – почти выкрикнул Степа в Катину сторону, не обращая внимания на хватку брата. Которая тут же после этих слов и ослабла.

– Мы не целовались! – задохнулась Катя в негодовании.

– Правильно. Это ты меня целовала, – и Степа осклабился, продолжая юродствовать. – А ему-то не сказала, видать?

Костя тряхнул его так, что чуть дух не вышиб. И отшвырнул в сторону, рявкнув:

– Пошел отсюда!

Степа чудом удержался на ногах, попятился и исчез за дверью.

– Я его поцеловала. Это правда. – Катя говорила твердо и тихо, глядя Косте прямо в глаза, хотя это требовало усилий. У него стал такой страшный взгляд. Не злой. Не свирепый, наоборот – отстраненный, незнакомый. Непонятно-бирюзовые глаза, которые могли бы лучиться теплом, сейчас заиндевели.

– Потому что он меня заставил, – пояснила она и положила ладонь на его запястье. Костя мягко высвободился:

– Ты не обязана отчитываться.

– Я не отчитываюсь, я объясняю.

– Понятно, – кивнул Костя. Он прошелся взад-вперед по ангару, поднял с пола какой-то винтик, покрутил в руках с недоуменным видом, словно видел впервые в жизни. Отнес к стоящему у стены стеллажу с коробками, коробами и ящиками. Долго раздумывал, потом кинул винтик в один из них и продолжил бессмысленно скользить взглядом по полкам.

Катя вздохнула:

– Я узнала, что ты в милиции.

Костя стоял к ней спиной, но она все равно заметила, как он напрягся, как закостенела его шея, через завиток каштановых волос переходящая в затылок.

– Мне сказали, что ты побил в школе окна и залез в библиотеку, но я… мне показалось, что ты не можешь этого сделать. Вернее, можешь, конечно, но не стал бы, потому что… просто не стал бы. А потом я догадалась, что это Степа. И побежала к нему. А он все подтвердил и поставил условие – я его целую, а он идет в милицию и во всем признается, – она снова вздохнула, уже тяжелее. – Так мы… и поступили.

– И меня выпустили, – закончил Костя. – А потом мы пошли в парк, и теперь уже я тебя целовал.

– Да.

Он вдруг сорвался с места, почти бегом пересек мастерскую и заскочил верхом на мотоцикл.

– Костя! Подожди!

Мотоцикл свирепо взревел, Костя сжал газ и рванул с места прямо в открытые ворота.

– Костя! – Катя кричала во всю силу легких, отчаянно, но он не оглянулся. Девушка выскочила по еще пылящей дороге, прыгнула на велосипед и что есть мочи принялась крутить педали. Мотоцикл удалялся, так что она не могла долго преследовать его. Но Катя словно не понимала этого. Она крутила педали, пока каретка не сломалась окончательно, и тогда на полном ходу кубарем слетела в бурьян за обочиной. Когда она вылезла, пытаясь оттереть грязь, кровь и зелень травы с колен и локтей, внешний ее вид полностью соответствовал внутренним руинам. Так она впервые узнала, что Костин мотоцикл готов. Что Костя и она, оказывается, не слиты воедино на всю жизнь. И что он может просто так исчезнуть, оставив вместо себя столб пыли.


Велосипед она кинула в ограде, даже не удосужившись затащить в сарай. Это было уже не средство передвижения, а бесполезная израненная груда металла, и только правила приличия помешали ей бросить его посреди поселка. Не заходя в дом и не показываясь на глаза матери, она залезла в летний душ, задернула веселенькую клеенчатую занавеску и открутила ржавый вентиль. Вода сочилась слабой струей самотека, очень горячая, щипала порезы и царапины. И глаза.

Она не сразу пришла домой. Сначала дотащила велосипед до калитки Костиного дома, прислушалась. Где-то в глубине души она опасалась за Степу. Хоть Костя и казался ей мирным и спокойным человеком, такого взгляда, как сегодня, она у него еще не видела – и боялась, что с братом дело дойдет до кулаков. В конце концов, кто их разберет, мужчин. Вроде бы понятные и прямые, но их слова и поступки кажутся подчас такими необъяснимыми! Совершенно некстати вспомнилась разбитая Костей Степина губа. Зачем он тогда ударил брата? Узнал, что тот залез в библиотеку. Но, сказать честно, не такая уж большая это беда по поселковым меркам – разбить в школе окно. Кто не делал чего-то подобного? Только самые правильные. Судя по рассказам, которые то и дело всплывали в речи Маркела, Вани Астапенко или самого Кости, эти ребята правильными не были. И разбитые стекла, и сломанные соседские груши, и прятки от ночного сторожа на территории фабрики – много было всякого в истории их компании. Значит, дело не в библиотечном окне. Вдруг Катя заподозрила, что Костя ударил Степу из ревности. Он понял, что паренек влюблен в Катю, и решил сразу показать, кто тут главный. Но сама эта мысль так не вязалась с образом Кости, который уже радужно сложился в ее душе, что Катя стала сама не своя от этих подозрений. И сомнений. И чем дальше она брела по Прясленю, тем больше сомнений шевелилось в ее голове. Ей чудилось, что Костя более незнаком ей, чем случайный прохожий.

Она смыла под душем грязь и пыль, но нагретая солнцем вода, льющаяся на макушку, не принесла ясности мыслей. Катя уже хотела запереться в комнате, когда из сарая выглянула Алена и попросила помочь ей выстирать плед.

Китайский плед, большой, напоминающий мягкий ковер, пришлось тащить на реку, под мост. Здесь лежали в наклон несколько железобетонных плит, на которых прясленцы обычно мыли половики и автомобильные коврики. Алена и Катя расстелили плед на плите, взяли по куску пахучего хозяйственного мыла и, окатив одеяло водой, стали, ползая на коленях, тереть его. Рядом важно гоготали гуси, один из них норовил цапнуть Катю, и ей пришлось замахнуться на него. Он недовольно зашипел, выгнув шею, захлопал крыльями угрожающе, и рассердившаяся вконец Катя отогнала его, вооружившись хворостиной и топая ногами. Эта маленькая схватка почему-то вымотала ее сверх всякой меры.

Потом плед, набухший от воды и ставший неподъемным, кое-как они вдвоем затащили в реку. Клочьями поплыла пена. Течение подхватывало и полоскало розовые цветы, выбитые на ткани, и те казались причудливыми водорослями в толще речной воды.

– Держи, держи! – из оцепенения ее выдернул взволнованный голос Алены. Девушка успела схватить уплывающий на глубину угол пледа. Шорты и футболка намокли. – Ты чего? Где витаешь?

Катя не ответила. Они с сопением вытащили плед на мелководье и стали выкручивать его в жгут. Ткань отяжелела, с нее стекали струйки, руки скользили, и не получалось никак ухватить крепче.

– Что случилось-то? У тебя лицо, будто кто-то умер, – не выдержала Алена.

– Да нет.

– Что тогда?

Катя вздохнула.

– Поссорились? – догадалась мать.

В ответ Катя только кивнула. Слово «поссорились», хоть и было верно по сути, никак не отражало всего, что чувствовала Катя, и что произошло в автомастерской. Такая буря, столько сомнений, ощущение краха, трагедии, чего-то непоправимого – оказалось всего лишь словом «поссорились».

Алена мельком улыбнулась.

– Не принимай слишком близко…

Чего-то подобного Катя и ожидала. А что еще может сказать ее милая, такая любимая мама? Сейчас она начнет утешать ее, говорить, что они обязательно помирятся, что все это несерьезно, и все пары время от времени ссорятся, а безветренная любовь – удел романов и мелодрам. Это то, что говорят все близкие друг другу, пытаясь подбодрить и примирить с житейской бурей, хотя вполне может статься, что в таких словах правды не больше, чем в рекламном слогане: зато звучит хорошо. И Катя уже была готова принять мамины слова.

– Может, оно и к лучшему, – зажав коленями край пледа, Алена с усилием выжимала середину. – Скоро осень. Такие сильные переживания тебе сейчас ни к чему, нужно просто отдыхать и набираться сил. А в октябре ты уже и не вспомнишь обо всем этом. Уж я-то знаю.

Катя не могла поверить, что мама произнесла это. Так буднично. Так по-родительски, свысока. Совершенно не понимая, что внутри у нее все трепещет!

– Мам…

– Да все я знаю, Кать. Институт скоро, а у тебя голова не тем занята. Все эти детские эмоции, просто пустая трата времени… – Алена посмотрела на нее с таким сочувствием и пониманием, что Катю затошнило. А мать, не замечая этого, потянулась и потрепала ее по черной челке, зигзагом упавшей на глаза. – Хорошо, что тебе всего семнадцать. Когда будешь постарше, поймешь, какая это все чепуха.

Катя отступила на шаг и чуть не поскользнулась на илистом дне.

– Ты же не понимаешь! Ты же ничего не понимаешь, мам! Да как ты вообще!..

Не договорив, затрясся головой, как в припадке, Катя отшвырнула свой конец пледа, и тот плюхнулся в воду. А она выскочила на берег.

– Катя, а ну вернись! – в окрике появилась нотка, которую обычно Алена себе не позволяла. Услышав ее, Катя припустила по тропинке через кусты вверх, выскочила на раскаленную дорогу и бросилась по ней, поскальзываясь на мокрых шлепанцах.

Алена проводила ее сощуренным взглядом. Потом, поджав губы, взвалила на плечо снова набрякший жгут пледа, покачнулась от тяжести – он весил никак не меньше мешка картошки, и упрямо побрела из воды к бетонной плите, с которой стремительно испарялись темные пятна влаги.


Они не разговаривали до самого вечера. Катя не поинтересовалась, как Алена смогла дотащить мокрый плед до дома, хотя и чувствовала себя виноватой, что оставила мать одну под мостом. Алена тоже не шла навстречу. Она присутствовала в доме тихо, но явственно, за стеной, за дверью, позвякивая посудой, скрипя стулом, но мириться не заходила – даже ужинать не позвала. А Катя не вышла. Обе знали, что перегнули палку, ни одна не желала уступить.

Весь вечер Катя пролежала в кровати, уставившись в потолок. Через потолок тянулась неровно рубленая топором балка, несколько раз побеленная, и по ней ползали сонные от жары мухи. Сначала она прислушивалась к шагам матери, к звукам дороги – ожидая услышать тарахтение мотоцикла. Потом она устала ждать и просто наблюдала за черными мухами на белом потолке, пока по углам не свалялась комкастая тьма. К ночи появился комар, он нудел, беспокойно присаживаясь то тут, то там, и в итоге, грациозно отвесив ломкие ноги, укусил девушку за локоть.

В щель под дверью прополз тяжелый капустный дух тушеных голубцов. Потом запах истончился и смешался с ночным ветром. Совсем стемнело, и за стенкой заскрипели пружины Алениной кровати. Тогда Катя через окно выпрыгнула в сад и устроилась под старой голенастой сиренью на скамеечке, улегшись на спину. Перед глазами ее развернулось искристое одеяло звездного неба. Чем дольше на него смотреть, подумала она, тем ниже оно становится, как будто падает – или она улетает вверх. Эта сапфировая тьма, и эти мерцающие льдинки – никак не получается сфокусировать взгляд только на одной. Если выбрать самую яркую и смотреть на нее, то через секунду она померкнет, а ее тусклые соседи вдруг рассияются, так что невозможно не поглядеть и на них тоже. Их сотни, их тысячи, этот звездный песок, неровно рассыпанный по небу. И толстый, увесистый Млечный путь, который ей самой в Москве кажется просто выдумкой, потому что там его уже много лет никто и не видел.

И, конечно, под далекими перемигивающимися звездами ей стало невыносимо. Такие теплые ночи и такие звезды ведь созданы для ласкового шепота, не для уныния. А Костя так не пришел, чтобы разогнать его.

Она совершенно одна. Настена Сойкина теперь даже перестала забегать в гости, и хотя видятся они каждый день, но чаще издали, и все общение свелось к дежурным «привет-пока». Маркел – друг Кости, а не ее. Если Кости нет рядом, она все равно что на Луне. А виной всему – что? То, что она спасла Костю от еще одной ночи в обезъяннике? Несправедливо это! Костя не зря вспомнил, что целовал ее под плакучей ивой. Сколько прошло после того, как она поцеловала Степу – час? Больше? Да и поцелуем это не назвать, так, чмоканье. Так давно, так незначительно, что она его и не заметила. Смешно, как одно и то же – по сути – действие может быть и страшно важным, и совершенно ничтожным. И если бы не глупая Костина ревность… Если бы он просто решил, что все это ничего не значит – как не значит на самом деле для нее. Если бы.

Кате вспомнилось, как в его день рождения они возвращались обратно из их большого плавания. Браслет из незабудок, который Костя ей сплел, совсем увял, и она бросила его в воду, испугавшись своего сентиментального желания засушить между страниц какой-нибудь книги. Засушить означало бы оставить в прошлом и вспоминать. Голубенький веночек, поплывший по волнам и подхваченный кильватерной струей их лодки, был для этого слишком живым. И пока лодка не ушла за поворот, он все держался на плаву.

Вскоре Костя доставил ее домой, и спустя какое-то время Алена попросила Катю сходить на реку выполоскать белье. Воодушевленная Катя болтала в воде полотенцем и думала о своем, как вдруг ее взгляд привлек знакомый предмет. Она чуть не вскрикнула, и сердце забилось часто-часто: мимо проплыл ее незабудковый браслет. Течение Юлы, куда медлительнее лодочного хода на моторе, только сейчас принесло его сюда. И все же это казалось невероятным, неправдоподобным. Как один и тот же человек, пустивший по воде венок, может увидеть его еще раз? Вероятность почти нулевая, но все было именно так. И Катя посчитала это добрым предзнаменованием, чуть ли не обещанием.

Теперь она лежала, окутанная упавшим небом, и глотала слезы. Незабудковый браслет, оказывается, ничего не гарантировал.

Она почувствовала на себе взгляд и привстала. Ночь была звездная, безлунная, вокруг ничего не разглядеть. Катя затаила дыхание, прислушиваясь. Шорох, еще…

– Это ты? – выдала она себя.

Шорох повторился, затрещал смородиновый куст и раздался кошачий вопль, за ним другой, и угрожающее шипение. Значит, всего лишь бродячие коты шныряют по огородам.

С реки донесся лягушачий гомон. Катя побрела к дому. Погруженная в мысли, она только на крыльце вспомнила, что вылезла через окно и что входная дверь заперта изнутри на щеколду. И тут в тусклом свете фонаря за калиткой ей на глаза попалось яблоко. Большое, оно белело на темных досках крыльца прямо у порога. Не раздумывая, Катя схватила плод и понюхала – яркий свежий запах летнего дня. Через тонкую кожицу пальцем продавила хрусткую мякоть, и тут же, не стерпев, с наслаждением вгрызлась в нее. Белый налив. В ветлигинском саду этого сорта нет, значит, кто-то принес. Кто же еще, как не…

Она громко хрумкала в темноте, пока не съела все, даже сердцевинку с плотными зубками зернышек. Яблока вкуснее она в жизни не ела.

А за завтраком уже решала сложный вопрос. То ли дождаться еще одного Костиного шага к примирению, то ли сделать свой, ответный, и побежать к нему прямо сейчас.

Перед ней стояла стопка ноздреватых блинов. Заведенные на простокваше, кружевные, с желтым оплывающим островком масла посередине. Алена сидела у окна и, надев очки, читала книгу. Катя свернула верхний блин уголком, макнула в плошку с медом и быстро понесла ко рту, но золотая капля все же упала на клеенку, протащив за собой медовую леску.

– Поставь ближе тарелку-то, – Алена отвлеклась от книги и посмотрела на дочку поверх очков, иронически и дружелюбно. Со вчерашним днем ушла в прошлое и их ссора, как страница перевернулась, без бурных примирений и извинений.

Катя ела и следила за ползающей по столу осой. Она загадала: если оса найдет каплю меда на клеенке, значит, Катя сразу после завтрака идет к Косте. А нет – так нет. Оса долго тыкалась в пиалку со сметаной, потом недовольно жужжала рядом с закрытой банкой меда, бродила по ее стеклянным стенкам. Катя глядела на нее не отрываясь, даже жевать забыла. Оса попалась какая-то несообразительная. Она почти доходила до капли, но тут же сворачивала в противоположную сторону, волновалась, взлетала и снова беспокойно садилась и ползала по клеенке, по краю тарелки, по еще теплому блинчику, по банке.

Катя воровато покосилась на Алену. Мать сидела, забравшись с ногами на диван, и полностью погрузилась в книгу. Тогда девушка взяла ложку и стала пододвигать осу в правильном направлении. Той не понравилось, что ее потревожили, крылышки ее завибрировали, и она поднялась в воздух, но тут же снова села. Катя не сдавалась, осторожно направляя ее суматошное движение. Через пару минут, намотав несколько бестолковых кругов, оса все-таки присосалась к медовой капле. Девушка вскочила и бросилась к шкафу.

По пути она гадала, почему Костя оставил яблоко на пороге, а не в почтовом ящике. И пришла к выводу, что он шел мириться, но в последний миг смутился, положил яблоко у двери и смылся. Она могла себе представить, как это было. И хотя ее вывод был не таким уж логичным, ей очень хотелось, чтобы все произошло именно так. Или чтобы теперешние ее переживания были созвучны переживаниям Костиным, потому что в дверях автомастерской она вдруг оробела и не смогла и шагу ступить внутрь. Хозяина мастерской не было и, видимо, работы тоже. Костя сидел вполоборота к двери на перевернутом ящике, опершись подбородком на кулаки, и испепелял взглядом дешевый китайский будильник. Она тихо остановилась в дверном проеме, и с минуту смотрела на него. Это благословенное мгновение, когда украдкой можно любоваться им настоящим. Высокая острая скула и впалая выбритая щека с лежащей на ней тенью. Вздернутый бантик губы. И эти руки с большими продолговатыми ладонями и длинными пальцами, при одном взгляде на которые у Кати почему-то всегда перехватывает дыхание, и становится немножко стыдно. Костя был задумчив и сумрачен, сосредоточенно следя за старческим движением стрелок, и напомнил ей врубелевского Демона.

Не почувствовать ее взгляд было невозможно. Он медленно повернул голову, с легким недовольством желая узнать, кто потревожил его уединение. И тут же вскочил:

– Ты пришла.

Он в мгновение ока оказался подле Кати, порывисто прижал ее к себе и замер. В ее теле отчетливо отзывалось пульсирование его крови. В эту секунду будильник разразился сиплым докучливым треньканием, все нарастающим. Костя усмехнулся в ее волосы, прошептал:

– Приятный звук, правда?

– Нет, – с облегчением засмеялась она.

– Как это нет, когда да! Если бы ты не пришла, я бы сорвался по этому звонку и помчался к тебе.

И тогда она тоже поняла, что трель будильника не лишена приятности.

– Пойдем. У меня обед, – он выудил из кармана ключ от мотоцикла. Только сначала пообещай мне кое-что.

– Что же?

– Ты будешь рассказывать мне все. Что ты думаешь, чего хочешь. Что делаешь и делала. Вчера…

– …было вчера, – перебила его Катя.

– Да, но… Я не хочу, чтобы такое повторялось. Все что угодно, только не ставь меня больше в это дурацкое положение. Я должен знать все первым, хорошо? Целуешь ли ты моего брата, или он тебя, или…

– Стой, стой! – замотала головой Катя. – Никаких «или»!

Костя вздохнул. Он был взволнован, лоб перерезала глубокая требовательная морщина.

– Просто пообещай, что я буду знать. И если когда-нибудь ты захочешь уйти, или… просто скажи мне сама. Если мне расскажут об этом другие…

– Костя. Зачем ты это говоришь! Я никогда…

– Просто запомни это, и все. Больше мне ничего не надо.

Он смотрел на нее в ожидании. Катя кивнула и потянулась к его губам:

– Обещаю.

– Поехали, кое-что покажу.

Прежде Катя не каталась на мотоцикле. Это было захватывающе. Крепко обнимая сидящего впереди Костю, распустив волосы, мечущиеся по спине черными змеями, она казалась себе взрослой-взрослой героиней кинофильма, и по-детски радовалась этому. Сегодня она чувствовала себя действительно красивой. Оказывается, для этого не нужна была латвийская косметика – только взгляд одного человека.

Костя повел ее за фабрику. Несколько дореволюционных построек, из красного кирпича, с высокими окнами, кое-где застекленными и уже выбитыми, кое-где замощенные зеленоватыми толстыми стеклоблоками. Проходная и административное здание выходили в фабричный парк, остальные корпуса были ниже по уровню, спускаясь на самый берег. После развала союза фабрика как-то быстро пришла в упадок, и сейчас ничего не производила, оставив рабочих сиротами. Буйная южная растительность стремительно захватывала фабричные территории, и на крыше цеха и в окнах качались теперь молоденькие акации, весной белоснежно цветущие, а все остальное время покрытые цепкими колючками. За проходной в овраг сбегала неприметная тропинка через заросли – по ней мальчишки обычно ходили «на метро». Костя помог Кате спуститься. Здесь были настоящие джунгли, влажно и жарко, и все кусты затянуты бело-зеленым хмелем, будто на них накинули кружевную безразмерную сеть. Вокруг порхали мотыльки и ультрамариновые стрекозы, с четырьмя длинными крылышками вместо двух. Вкупе с высохшим руслом канала фабричного стока, с бетонными стенами и свинцово-серым дном, испещренным глубокими трещинами, и разноцветным стеклянным и плиточным боем, усеявшим тропку, пейзаж казался апокалипсическим.

Костя остановился прямо у задней стены фабрики. Катя проследила за его взглядом – на кирпичной кладке белой автомобильной краской было выведено:

«Знай.»

Не просьба, не напоминание – приказ, с веской точкой в конце.

– Мой вчерашний крик души, – ухмыльнулся он. – Еще одной ссоры с тобой я не переживу. Это хуже, чем сломанные ребра.

– «Знай» что?

– Что я люблю тебя, – выпалил он. – Пока ты не будешь этого забывать, ничего плохого не случится.

– А что может случиться? – она прильнула к нему и крепко обняла.

– Что угодно.

На обратном пути она поблагодарила за яблоко. Костя нахмурился:

– Какое яблоко?

– На пороге. Ты оставил ночью, – пояснила она. – Белый налив. Вкусный. Наверное, самый первый еще?

Вид у Кости был непонимающий:

– Я не оставлял…

Катя обескуражено замолкла. Значит, это было просто какое-то яблоко. Не его подарок ей, не предложение помириться… И со стороны теперь кажется, что она, поджав хвост, прибежала мириться первая, да еще и повод придумала.

– У тебя появились новые воздыхатели? Пощади, мне и братец-то докучает, – скорчил рожицу Костя, тщательно маскируя за иронией ревность. Катя возмутилась:

– Не такая уж я сердцеедка! Дурочка – это правда. Напридумывала себе… Наверное, мама принесла от кого-то из соседей, а я губу раскатала… Поверила, что от тебя.

– А может, это и правда Степка, – прикинул он. – Хотя вряд ли. После вчерашнего он к тебе долго не сунется.

Видя, как она поменялась в лице, Костя насмешливо покачал головой:

– Ты мне совсем не доверяешь. Думаешь, я его бью? Как ты себе это представляешь? Привязываю его к стулу, сую носок в рот и начинаю метелить?

Катя поморщилась, качая головой.

– Вот то-то же, мавочка моя.

– Тогда… – Катя заколебалась, но решила все же спросить. – Почему ты тогда ударил Степу? После библиотеки. Не такая уж беда – разбить школьное окно, бывало наверняка что и похуже…

Костя отвел глаза.

– Дело не в школьном окне. И не в том, что он полез за книгами для тебя. Ты вообще ни при чем.

Если Катино женское самолюбие и было уязвлено, та самую малость. Костя продолжал:

– Он разбил окно, чтобы украсть. Неважно, что книгу. Но красть, как ты знаешь, нехорошо. Это еще детсадовцам говорят, а он постарше. А если серьезно…

И тут Костя впервые стал рассказывать про отца, взахлеб. Как мальчишкой, в детстве еще, побаивался его. Илья Михайлович был тогда человеком вспыльчивым, легко переходящим от миролюбивого тона к ругани. И только выпивши, что бывало в день зарплаты, становился по-настоящему благостным, с блестящими от слез умиления глазами. В этот день приходил он поздно, от него кисло пахло, но Косте нравились такие вечера, потому что отец дурачился с сыновьями или рассказывал что-нибудь интересное. Работал он в то время на их суконной фабрике электриком, и непременно начинал объяснять сыновьям, как так получается, что лампочка освещает комнату, в розетке течет ток, и почему туда нельзя лезть пальцами и маминой шпилькой. Он обещал, что обязательно возьмет их к себе на работу, и покажет транспортер, станки и пресс в цехе. Но наутро бывал хмур, и Костя как старший точно знал, что на работу к папе они не попадут. «По крайней мере, не сегодня», – мягко уточняла мама. Но Костя все равно гордился батей, и на переменках уже сам расписывал друзьям, как прядет прядильный станок, и почему ток из розетки все-таки не вытекает, но и выковыривать его оттуда бесполезно.

А когда Косте исполнилось десять, отца поймали на краже стройматериалов со склада – на фабрике делали ремонт. И посадили. Название статьи звучало устрашающе: «хищение социалистической собственности». И отношение к семье Венедиктовых в поселке изменилось.

– Степка не помнит всего этого, малой был. Матушка забрала его из садика и отвезла в Лисановку, к родителям своим. Он там до школы и прожил. А я уже в четвертом классе учился. Помню, как наша учительница классный час провела, на тему «Пионер защищает народное достояние», так, для профилактики, мол, нельзя книжки терять библиотечные, нельзя чужое брать, а если знаешь, что кто-то другой взял – укажи на вора, помоги ему встать на правильный путь… Ну, сама можешь представить, пионер же «всем пример»… А остальные сидели, глазели на меня, будто я в цирке выступаю, и перешептывались.

Костя привычно переломил пальцами сухую былинку и сунул ее в рот. Кивнул своим мыслям:

– Маме пришлось тяжелее всего. На ее хлебозавод о батиной судимости официально сообщили, в партком, и с ней потом беседу провели. Да о чем тут вообще можно беседовать?!

Катя положила ладошку на Костин локоть, провела по загорелой коже с напряженным под ней мускулом.

– Потом всякое было. У нас в классе, у Ваньки, кстати, Астапенко, пропали часы наручные, ему отец с Москвы привозил. И пока классная устраивала родительское собрание, на котором мама меня защищала, мы с Мишаней, Ванькой и Маркелом всю округу на карачках облазили в поисках этих часов. А нашла их в итоге Женька… За умывальником, у них дома. Короче, в то время я и взялся за учебу. Хотелось всем доказать, что я лучший, чтобы они перестали так относиться. И со временем все как-то забылось, размылось, и вернулось на свои места.

– А твой… – Катя замялась. – Папа?

– А мой папа… Папа мой вернулся через три года, и забухал, – буднично подвел итог Костя.

Катя покраснела. Костя выплюнул былинку, его речь стала рваной:

– Мы не какая-нибудь голытьба! Не хочу быть, как батя… И чтобы Степка – тоже не хочу. Матушка наша всю жизнь только и знает: терпит и любит, любит и терпит. И достойна она куда большего, и то, что она так прозябает…Поэтому Степке лучше сейчас уяснить, что можно, а что нельзя, чтобы жизнь свою не испоганить раньше времени. Потом чутка умишка наберется, а пока «я за него».


Больше они не ссорились. Но спорили постоянно. Кате доставляло удовольствие не соглашаться с ним, втайне желая, чтобы он ее переубедил.

Художественную литературу, ту, что так будоражила Катю, Костя не воспринимал.

– Это все враки. Как мне верить в то, что придумал какой-то незнакомый человек!

– Лучше в то, что придумал ты! – заливисто смеялась она, поддразнивая его и показывая маленький розоватый язычок.

– Подожди! А если он псих, или дурак, или и то, и другое…

– А как же арабская поговорка о «книге, что подобна саду, который ты носишь в кармане»? – она не сдавалась. – Слыхал такую?

– Неа. А сад я всегда ношу тут, – он постучал пальцем по виску. – Здесь и не один сад поместится, еще на огород и пристройку хватит…

– А твои рассказы, разве не выдумки? – подначивала она его. – Про скифские ладьи… Прямо песнь про вещего Олега… Не выдумки?

– Чистая правда, – его глаза были прозрачны до самой зеленоватой глубины. И только там, у зрачка, поблескивали золотистые крапинки, как песок на дне родника. – Нет, ну скажи, скажи, где я соврал?

И Катя понимала, что и сама страстно желает, чтобы все это оказалось правдой. Костя не придумывал. Он говорил так просто, без желания понравиться или покрасоваться, как будто бубнил себе под нос. Он не подвергал свои мысли анализу, с ним просто говорила его земля. География для него – дома, улицы, комнаты – обладала памятью. И не просто хранила воспоминания, а частенько напоминала все до мельчайшей детали. Такой едва слышимый, но неумолчный, как рокот прибоя, шепот. О том, как золотистой сухой струйкой текло зерно на мельницах вдоль шляха, как с разорванной грудью падали расстрелянные, как мальчишка с пушком на щеках пихал в запазуху солому, и как шел фронт по Юле, и как за бабушкой шел волк по заснеженному полю. Для Кости все это было одинаково, так же близко, как вчерашний день, когда они в очередной раз целовались у калитки. И этими сказками он полностью ее очаровывал. Здесь, на вечерней заре, переставало существовать время. Днем Костя работал в мастерской или по дому, пока мать была на смене на хлебозаводе, приглядывал за хозяйством, за отцом, за братом. Но на закате он забывал свою жизнь и становился Катиным сказочником.

– Ты мой Оле-Лукойе….

– Была ли ты хорошей девочкой? – бормотал он ей на ухо. Его шепот задевал на шее нежные волоски, и по позвоночнику бежала дрожь. Связные мысли улетучивались, и из самой глубины поднималось горячая волна, отчего становилось тяжело дышать, и влажнели ладони.

За последние дни девушка хорошо разузнала эту дрожь. В темноте опустевшего пляжа, в последних отблесках догорающего костра, когда запах Костиной опаленной солнцем кожи мешался с запахом ее шампуня и речной воды, они начинали целоваться не так, как при свете дня. Куда-то пропадала нежность и робость, и в животе свивался тугой жаждущий комок, ощущение острое до боли. В эти минуты она осознавала, что губы ей не принадлежат, и тело почти не принадлежит, и единственное, чего бы ей хотелось – не останавливаться, пока все вокруг не взорвется. Когда Костя все-таки мягко, но решительно отстранялся, у нее вдруг ни с того ни с сего сводило челюсть, как от озноба, хотя вокруг было так душно, что не чувствовалось разницы между воздухом и кожей.

В таких бессловесных объятиях, больше похожих на яростные схватки, они оказывались все чаще, и доходили до полного изнеможения. И изводило их не столько само желание, сколько его неосуществление.

Катя не знала, что по этому поводу думает Костя. Ему исполнилось двадцать два, и ей было очевидно, хотя и обидно, что в таких вещах опыта у него побольше. Совсем некстати, когда в его глазах вспыхивал лукавый зовущий огонек, ей вдруг виделся образ белокурой Жени, и от ревности хотелось вспылить. Может быть, поэтому, может быть, в силу строгого – к тому же книжного – воспитания, она колебалась. И держалась, хотя каждый новый вечер была готова сдаться.

Перемены в дочери почуяла и Алена. Катя возвращалась все позднее, но теперь мать никогда не спала, дожидаясь ее. Она лежала в кресле, ее ноги с точеными лодыжками покоились на одном подлокотнике, а плечи на другом. И после появления в дверях разгоряченной Кати Алена многозначительно вздыхала, переводя взгляд на часы.

– Мамуль, ты опять не спишь… – огорченно хмурилась Катя, поджимая припухшие губы и надеясь, что та не заметит. Она чувствовала себя виноватой, но разойтись по домам раньше не было сил. Костя и Катя прощались по сорок минут, отходили друг от друга на шаг, снова сближались, и вот уже опять – неразъятые руки, слитые губы. И когда все-таки удавалось, Катя срывалась с места и неслась через калитку, двор, взлетала по ступенькам в считанные секунды, в чем уже не было никакого смысла.

– Ты решила, какого числа поедешь в Москву? К институту надо подготовиться…

– Что там готовиться, – попробовала отмахнуться Катя.

– Нет уж, Катюш. Это тебе не школа. Надо одежды прикупить кое-какой, чтобы хоть выглядеть прилично. Общий сбор у вас когда? Расписание когда вывешивают?

– Мам! – закатила Катя глаза. – До института еще почти месяц! Обязательно сейчас об этом говорить?

Катя не думала о том, что наступит осень. Она гнала от себя мысли о возвращении так умело, будто они и вовсе не приходили в ее голову. Рядом с Костей это было легко.

– Но ты же не собираешься сидеть тут еще месяц! – Алена зевнула, прикрыв рот узкой ладонью. – Парочка недель, и все, пора уже в город.

Этих слов было достаточно, чтобы отравить Кате целую ночь.

А утром, как раз когда девушка подметала пол, заглянула Настена Сойкина. Катя вдруг поняла, что совсем отвыкла от нее. От ее быстрой и дробной, как горох об пол, речи, и размашистых жестов. Настены сразу стало как-то чересчур много.

– Ну а у тебя как? – поинтересовалась словно бы невзначай Сойкина.

– Все хорошо, – улыбнулась Катя.

Сойкина медленно кивнула, с любопытством вглядываясь в лицо девушки. И, набрав побольше воздуха в легкие, принялась тараторить дальше. Тем временем Катя смахнула сор на совок и вышла на крыльцо, а Настена за ней. Совсем перестав слушать болтовню, Катя подняла с крыльца половик, чтобы вымести под ним, и Настена тут же замолкла, как будто у нее отключили питание. Катя покосилась в недоумении:

– Ты чего?

– Это что там у тебя? – Сойкина наклонилась к порогу, пальцем тыкая в то место, где лежал половик. В прямом солнечном луче на потемневшей доске искрился какой-то белый песок. Катя присела на корточки:

– Соль что ли? – и она потянулась, чтобы потрогать рассыпанную горстку. Но Настена отдернула ее руку:

– Ты шо, Катюх! Это ж соль.

– Судя по виду, да.

– Ну! – Настена сделала большие глаза. – А это значит…

– Что?

– Это подклад.

Катя выжидающе молчала, понятия не имея, о чем речь.

– Вот ты ж невдалая… Соль на пороге – заговоренная. Кто-то на тебя порчу наводит. Соль заговорили и тебе подложили, оттого и называется – подклад.

– Ой, Насть… – поморщилась Катя.

– А я вот тебе точно говорю! Трогать это руками нельзя. Собери мокрой тряпкой, выброси за оградой. Срочно! А тряпку сожги, – раздала Сойкина ценные указания. Катя фыркнула:

– И в церковь смотаться за свечками?

Настена оглядела ее с сочувствием, как слабоумную.

– Еще что-то на пороге находила? Какие-нибудь когти, иглы, перья, шерсть…

Катя помотала головой.

– Яблоки, может быть…

Катя перестала улыбаться только на миг, потом снова упрямо закачала головой. Но Настену было не провести, смекнула сразу:

– Ага. Шо я говорю. Выкинула яблоко? Заговор на яблоки самый сильный. Выкинула?

– Настен, – рассердилась Катя. – Давай без этого, ладно? Я даже думать не хочу!.. Дурь и блажь!

Она раздраженно смела веником соль с порога, вытряхнула половик и постелила его на место. Настена пожала плечами, изучающе глядя на нее:

– Хозяин барин. Только потом не говори, что я не предупреждала…

Катя в ответ предложила попить чаю, но Настена, немного насупившись, отказалась.

Когда жара стала спадать, принялись за консервирование. Алена собирала помидоры и приносила их в подоле цветастого платья на летнюю кухню, а Катя мыла, раскладывала обсохнуть на полотенце и прокалывала заостренной спичкой каждый из них, каждую суховатую помидорную попку, пока от красного не зарябило в глазах. Хотелось на речку, купаться, а не торчать здесь, под навесом, от жести которого волнами идет жар, и не спасает даже ветерок с реки. И только Аленино снование туда и обратно, легкое, бездумное, похожее на порхание большой бабочки, скрашивало Катину скуку. Наконец, Алена собрала овощи и по летней кухне потек сладковатый запах теплого уксуса и лаврового листа. Из большой кастрюли валил пар. Алена, вся покрытая капельками пота – лицо, грудь в вырезе платья, темные пятна между лопаток и подмышками – проворно выставляла в ряд простерилизованные банки. Катя заметила, как на зеленоватом стекле одной из них лежит волосинка трещины.

– О чем задумалась? – бросила на нее взгляд Алена.

– Да так…

– Расскажи мне что-нибудь… Про своего Костю, например.

– Что, например? – отозвалась Катя, улыбаясь про себя: ну наконец-то мамино любопытство вышло из спячки.

– Ну. Чем он занимается. Кто он вообще…

– Он Оле Лукойе.

Алена растерянно опустила руки. Катя со смехом пояснила:

– Помнишь про волка? Он всегда что-нибудь рассказывает. Про эти места, или легенды какие-нибудь.

– Значит, Оле Лукойе… – Алена задумчиво покачала головой. Катя радостно кивнула:

– Да. А работает он у Маркина, автомехаником, знаешь, на рынке мастерская? Очень хороший механик, между прочим! У него прямо интуиция, знает, что где сломано. А еще он мотоцикл собрал, сам, представляешь? Из всякого хлама.

Катя захлебывалась от восторга: она рассказывает Алене про Костю. Наконец-то можно! На земле есть человек, с которым можно поделиться своей любовью к Косте, чтобы не держать все это в себе. А Алена – та, кто поймет.

– Мама у него на хлебозаводе, отец, я не знаю, где, – обошла Катя острую тему, даже не заметив, что солгала. – Еще у него брат есть, Степка, но он совсем на Костю не похож. Ни капельки. Костя, он такой… он справедливый очень. И добрый. И великодушный даже.

– Какие громкие слова… – вздохнула Алена, просовывая руку с помидором в горлышко трехлитровой банки.

– А вот и не громкие! Он правда такой. А еще он… строгий. Мне кажется, что он строгий. Я даже иногда его побаиваюсь, – поделилась Катя робко. Алена ничего не ответила, дуя на маринад в ложке, чтобы попробовать на соль.

Катя тоже замолчала, с нежной и глуповатой улыбкой переживая этот образ.

– Ой, Кать. Рановато тебе с мальчиками гулять, нет?

Катя приняла ее слова за подшучивание:

– Да ладно. Это ты мне говоришь?

– А кто тебе еще это скажет… Тем более… – Алена вытерла руки уже изрядно мокрым полотенцем и заткнула его за пояс. – Ты у меня такая умница, отличница, олимпиады, институт без экзаменов. Мне в городе все подруги завидуют, что вырастила тебя. В Москве живем, там столько возможностей, интересных людей. А он автомеханик – вот уж профессия! Да еще из Прясленя.

– Он не просто автомеханик! Он такой талантливый! Ты просто не знаешь. И по истории у него пятерка была. Ну мама, не говори так, пожалуйста. Ты просто не знаешь, что говоришь. Поэтому не говори.

– И что, ты меня затыкаешь? – нахмурилась Алена.

– Нет, просто… Вот ты его получше узнаешь, и все это, все эти слова возьмешь назад, хорошо?

– С чего ты решила, что я хочу узнавать его получше? – довольно резко и даже высокомерно отозвалась мать. Катя оторопела и не нашлась с ответом.

Когда снаружи раздался громкий стук, они обе нервно обернулись.

– Костя! – Катя тут же оказалась рядом с ним. Его взгляд ласково скользнул по ее лицу вниз, до губ, и снова до глаз. Потом он поздоровался с Аленой. Та, вопреки Катиным опасениям, приветливо кивнула, и Костя шагнул к ней, выводя из-за спины руку с сиреневым пучком каких-то метелок.

– Это вам.

– Мне? – Алена почти испугалась и замерла настороженно.

– Я… Мы так в прошлый раз ввалились, с Катей… Я решил, надо как-то более прилично.

Костино лицо озарила быстрая, широкая улыбка. И он настойчиво тряхнул букетиком, протягивая его Алене. Ничего ей не оставалось, как взять. Катя облегченно перевела дух.

– Это лаванда.

– Боже! Та самая, горная? – ахнула Алена, и тут же поднесла сиреневые метелки к лицу. – Как пахнет, мммм…

– Это матушка моя выращивает. Оправдывается, что от моли… – Костя усмехнулся, и Алена в ответ понимающе хмыкнула. В это же мгновение банка, в которую она только что долила кипятка, громко звякнула и, лопнув, распалась на части. Рассол плеснул, посыпались помидоры и осколки. Алена схватилась за ошпаренную руку.

– Черт!

Катя засуетилась, сбегала за картофелиной и, несмотря на материны уверения, что все в порядке, заставила ее приложить картошку к ожогу. Стало ясно, что на сегодня засолка окончена.

Втроем они поужинали. Кате стало казаться, что Аленин разговор с ней перед Костиным приходом ей просто почудился. Потому что в присутствии молодого человека мать держалась вполне приветливо, ничем не выдавая своего неудовольствия. Она с неподдельным интересом слушала его рассказ о школьных курьезах и посмеивалась, когда он поведал, как принес в класс двенадцать хрущей[10] в коробке из-под патронов и на физике выпустил их. Костя рассказывал, активно артикулирую, морща лоб, на котором уже не разглаживалась тонкая морщинка, подкрепляя речь движениями рук, словно дописывал слова пальцами.

К чаю с красносмородиновым желе они выяснили, что у Алены и Кости был один и тот же, нелюбимый учитель химии, и достигли, кажется, полного взаимопонимания.

Наконец, ребята засобирались. Алена, задумчиво оглядев вот-вот опустеющую кухоньку, решила отправиться на рыбалку:

– Вечерний клев.

– Вы еще и рыбачите… – по голосу Костиного отношения было не понять. Но все трое знали, рыбалка в Пряслене – занятие чисто мужское.

– А ты? – живо отозвалась она.

– Редко. С друзьями. Бывает, что и с фарой. Иногда сам, с бреднем.

Катя испытующе поглядела на Алену. Костя рыбачил с бреднем, чтобы добыть пропитания скромно живущему семейству, а Алена с удочкой – чтобы насладиться покоем. Разница очевидна, – уныло согласилась она про себя. Но все равно мама не права, что Костя ей не пара! Как будто в конце двадцатого века еще может существовать разница положения… Да и не принцесса она, черную икру ложками не ест. Такие предрассудки, смешно даже думать всерьез…

Но все это мигом улетучилось из ее маленькой головки, стоило ей и Косте остаться наедине, у дальней калитки.

Алена и вправду отправилась рыбачить: через пару часов, наматывая круги по поселку и проходя мимо моста, они заметили ее в камышах, стоящую на чужой (здесь это было в порядке вещей) лодке с удочкой в руке, застывшую то ли в задумчивости, то ли в созерцании, над неподвижным поплавком.

Все было исхожено вдоль и поперек. Исхожено так, как бывает, когда пойти некуда, а расстаться невозможно. Костя предложил прокатиться на станцию, а Катя с испугом отказалась: то, что на свете есть железные дороги, напоминало ей о том, что есть и места, куда они ведут, точнее, уводят из Прясленя, и увозят тоже. Так оба впервые признали, что наступил август.

Заметно было давно. В лугах иссохли травы. Кукуруза, которую они рвали на обширных, простирающихся, сколько глаз видит, полях, перестала быть молочной, и ею уже невозможно было перекусить по пути с дальнего пляжа. А в реке за ночь остывала вода. Зато поспевали семечки в подсолнухах, и теперь ни одна гулянка с друзьями не обходилась без этих ячеистых блюдец с колючим мясистым черенком, резким запахом и вылущенной сердцевиной.

Вот и сейчас после чьих-то посиделок на трибунах маленького стадиона остались засыпанные шелухой сиденья. Костя широкой ладонью смахнул со скамьи сор и привлек к себе Катю.

– Занятия у тебя начинаются… когда? Первого сентября?

Голос у Кости прозвучал глубоко, ровно, как и всегда. Ничем не выдавая волнения.

– Да, – прошелестела Катя, и тут же встрепенулась, – но я уже все обдумала. Я останусь почти на весь сентябрь, потом нагоню, подумаешь! Мозгами Бог не обделил.

– Это уж точно, – Костя щелкнул языком и воззрился на нее скептически:

– Только вот вроде умная ты… Но все равно веришь, что мы вот так сможем? Ты там, а я тут?

– Я буду приезжать на каникулы. И на праздники. Первый у нас какой? – она наморщила лоб. – Седьмое ноября же не отменяли? Вот, на седьмое тогда приеду. Время пролетит – не заметишь.

Ложь. Оба узнали ложь в этих словах. Потому что даже в Пряслене они отбрасывали каждую прожитую секундочку, чтобы приблизить встречу. В двух с половиной месяцах осени таких секунд насчитаются миллиарды…

Катя посмотрела на него нарочито бодро. Костя отвернулся и стал вглядываться в горизонт, где громоздились свинцово-розовые горы.

– Я не смогу так. Если ты хочешь уехать, а меня оставить тут, то лучше нам сразу расстаться.

Внутри у Кати, где-то у пищевода, холодно всплеснула скользкая маленькая рыбешка отчаяния.

– Расстаться?

– Ты там, я тут. Когда ты приедешь, все уже будет не так. Лето закончится. Я знаю, как это бывает. Ты не первая, кто приезжал отдыхать на каникулы. А осенью… Будет моросить дождь, такая мерзкая водяная взвесь, или пробрасывать снег. Парк, – Костя обвел взглядом громады каштанов, обступающие стадион и аллеями идущие к реке и ДК, – весь облысеет. Ветер будет гонять сухие листья, а потом их прибьет дождем, и они скиснут и превратятся в коричневую гниль. А навстречу пойдет долгая, беспросветная зима, глухая и слепая. Как и всегда. Ты ни разу не была тут зимой. Мужики к обеду напиваются в слюни, от тоски и скуки.

Катя сжала кулаки, чтобы ногти больно впились в ладони. Костя продолжал:

– Ты хочешь приехать ко мне и увидеть все это?

– Я бы приехала… – она откашлялась, – и увидела тебя. И больше ничего…

Он взял ее за подбородок, повернул лицо к себе и мимолетно поцеловал. А потом оторвался, не закончив:

– Я поеду в Москву. Вот и все. Какие еще могут быть решения?

– Ты? – она плохо соображала. – Как…

– Я могу там делать то же, что и тут. Какая разница? Найду работу, комнатенку какую-нибудь. За старшего останется Степка, накажу ему присматривать за матушкой и отцом, а я им денег присылать буду. Ничего, выкручусь, главное, что ты будешь рядом. Тем более что тебе в октябре исполнится восемнадцать. Ты сможешь стать моей женой, и тогда… Ну, что скажешь?

Ее ужасно затошнило от волнения, спина стала липкой и холодной, в мелкую мурашку. Она откинулась, легла на скамью трибуны. Ее глаза уперлись в высокое, уже темнеющее небо, которое, конечно, слышало все, и не высказало никаких возражений.

– Ты не бросаешь меня, не уходишь? Я боялась, что ты уходишь…

– Ты у меня такая боягузка… Куда мне теперь идти?

Он тоже прилег на скамью, валетом, так что их головы легли щека к щеке. И пока она смотрела в небо, он шептал бессвязную чепуху ей в самое ухо, уже выяснив, что ее шея и уши невероятно чувствительны. Он то целовал мочку, то бормотал неразборчиво, только чтобы низкие тона голоса еще больше разволновали ее. И несмотря на то, что со стороны все смотрелось вполне целомудренно, во всем Пряслене не было сейчас менее целомудренного занятия.


А через день Катя, снова подметая крыльцо, нашла под половиком комочек, скатанный из русых волос. Может быть, и раньше тут было нечто подобное, просто до визита Сойкиной Катя даже не обращала внимания на сор, что попадает в ее совок. А теперь вот заметила.

Той же ночью девушка проснулась от странного глухого звука. Сначала она подумала, что это ветер воет на чердаке. Но окно было распахнуто настежь, и тихая тьма все так же дышала мятной прохладой. Потом девушка сообразила, что звуки доносятся из-за стены, из Алениной комнаты. Она, перепуганная, подскочила, и быстро распахнула обе деревянные двери, отделявшие ее от матери.

– Мам. Мамуль, что случилось? – она бросилась к кровати, на которой содрогалась в рыданиях Алена.

Алена двинула плечом, когда на него робко опустилась Катина рука.

Катя села на краешек постели.

– Мам… Что-то болит?

Плечи матери постепенно перестали дергаться. Она повернулась и села на кровати, резким движением натянув на колени одеяло и вытирая слезы торопливо, как будто злясь на себя.

– Все в порядке, – глухо сказала она.

– Неправда, – не согласилась Катя. – Ты плачешь ночью… Это из-за бабушки? Да? Скажи?

Алена с судорогой, со всхлипом втянула в себя воздух.

– Я сказала, все в порядке! – отрезала она. И, услышав, что это прозвучало непривычно грубо, тут же смягчила тон, как спохватилась:

– Все хорошо… Иди спать. Я уже все.

– Точно? – колебалась Катя.

– Да, да, иди. Это все проклятая жара…

Наутро только утомленный взгляд Алены напоминал о ночных рыданиях, и она предпочла к этому не возвращаться.

Еще через два дня Катя увидела в дверном проеме, чуть выше уровня глаз, булавку, воткнутую острием в дерево косяка. И только тогда действительно поняла, что все это не совпадения. Что Настена права, и кому-то позарез захотелось извести ее. Или Алену. После ночных рыданий Катя не на шутку за нее встревожилась.

В магию всякого рода девушка не верила. Довольно и того, что в последние несколько лет вся страна с ума сошла с этими гипнотизерами, оккультистами и экстрасенсами. Катя припомнила, как мамина московская подруга тетя Зина бегала с кастрюльками и банками к телевизору, чтобы «заряжать» воду во время телепередачи с одним из популярных целителей. И по большой душевной доброте все время приносила бутыль такой воды Ветлигиным, уговаривая Алену обязательно пить натощак. Алена благодарила, но воду не пила, а поливала ею фикус. Тетя Зина восхищалась, как здорово стала выглядеть Алена («я же говорила пить, а ты артачилась!»), а фикус к зиме благополучно загнулся. Аленин скептицизм тем временем передался и дочери.

Вытащив из дверного косяка булавку и выбросив ее в мусорное ведро, Катя с укором потрепала по холке собаку, лениво развалившуюся под окном:

– Вот толку от тебя, Найдушка, как от козла молока… Чужие по ночам таскаются, а ты дрыхнешь. Или предлагаешь мне их отлавливать?

Овчарка ткнулась мокрым носом в руку и широко зевнула, показав синюю, вопреки ласковому характеру, пасть.

А Катя решила действовать. Ее было неприятно, даже гадко, от того, что, пока они с мамой мирно спят в своих постелях, кто-то рыскает по двору в десятке метров от них, и намерения у этого гостя самые темные. Что он предпримет, когда поймет, что заговоры не действуют? Девушка не была расстроена или взволнована – она была в ярости. Ни Алене, ни Косте она ничего, конечно, не сказала. Маму не хотела расстраивать, а с Костей всегда находились более приятные темы.

Но ночью, вернувшись с прогулки и пожелав спокойной ночи матери, Катя потушила свет и тихо-тихо выскользнула через окно в сад. Обошла дом и устроилась меж кустов шиповника и ежевики на низенькой скамеечке для прополки. Шипастые кусты были не лучшими компаньонами, но отсюда прекрасно просматривалось и крыльцо, и калитка, и часть забора, выходящая к улице.

Теперь, когда вокруг загустевала ночь, Катя попыталась представить себе, что она будет делать, когда увидит врага воочию. Если, конечно, он вообще появится. Звать милицию глупо. Еще глупее пытаться схватить – куда ей, с ее сорока пятью килограммами веса. Все, что она может, это посветить фонариком и узнать, кто так сильно ненавидит их, ее и Алену. Или только Алену. Или только ее.

Выпала ночная роса. Вокруг звенели комары, непрестанно присаживаясь и взлетая от Катиного шевеления. Она едва сдерживала себя, чтобы не закрутиться волчком, отгоняя их. Уговаривала себя, что сидит в засаде, и надо потерпеть, хотя это ужасно нервировало. Девушка натянула рукава длинной черной ветровки до самых кончиков пальцев, а воротник подняла чуть не до носа. Под синтетикой было невыносимо душно и липко, как в теплице, но уж лучше так, чем прикармливать насекомых, страдальчески решила она, и заранее еще больше невзлюбила того, кого собралась дождаться. С распущенными черными волосами Катя полностью слилась с непроглядной теменью.

Шло время. В полночь, как обычно, пропали комары. Девушка уже давным-давно перестала ломать голову над этой загадкой: просто комары исчезают с наступлением полуночи, и все тут. Такое вот комариное волшебство. Она чутко прислушивалась к шорохам, далекому собачьему лаю, обрывку песни из открытого окна проехавшей машины. Мышцы у нее затекли, по икрам бегали холодные мурашки, и правая ступня казалась чужой. Катя рассеянно пощипала ее, боясь обнаружить себя, и вытянула ноги прямо под шиповник. Ночью его махровые цветы пахли почему-то сильнее, и осыпались бесшумно, как снег.

Устроившись поудобнее, она задремала, уронив голову на грудь, и когда очнулась, дернувшись всем телом и напугав сама себя, единственный на углу улицы фонарь уже погас. Света он и так почти не давал, так что просто выполнял функцию башенных часов – извещал округу, что миновал час ночи.

Стало совсем не по себе. Ночь смотрела на Катю сотней глаз, и даже тьмой она не могла укрыться от этих взглядов. Напряжение все нарастало, внутри словно протянули высоковольтный кабель и пустили низко, натужно гудящий ток. Кате вдруг стало страшно, так по-животному страшно, что она готова была вскочить и бежать домой, забраться в кровать и натянуть одеяло на голову. Все внутри нее оцепенело. Девушка прикрыла глаза, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы ненароком не увидеть того, кого людям нельзя видеть. В эту секунду она вдруг уверовала и в порчу, и в магию, и в домовых с лешими, и в мавок с прозрачными спинами, бесшумно переходящих реку по листьям водяных лилий.

Вдруг где-то поблизости, за соседским забором, хрустнула ветка. Катя едва не подпрыгнула, кровь хлынула вниз, потом в голову, а ноги стали ватными. Потом просто донеслись тихие вороватые шаги. Зашуршала вымахавшая выше забора и человеческого роста кукуруза с той стороны ограды. Через несколько мгновений на заборе появился человек. Женская фигура скорее угадывалась, чем отчетливо виделась, закрывая собой неясную россыпь звезд. Переведя дыхание, гостья спрыгнула вниз. Катя замерла. Она была рада, что это просто человек, а не исчадие ада. Рассмотреть лица она не могла, более того, на голову пришедшей был натянут капюшон, скрывший и волосы. Она медленно двинулась мимо кустов шиповника, и прошла совсем близко от Кати, чуть не задев ее вытянутые ноги. Катя пожалела, что сидит – из такой позы вскочить и броситься на незнакомку бесшумно не получится. И надо ли бросаться…

Она напрягала глаза, чтобы рассмотреть действия гостьи. Та прокралась прямо к дому, быстро огляделась и взошла на крыльцо. Присела на корточки, отогнув угол половика, и замерла. Катя поняла, что сейчас как раз шепчутся слова, призванные навредить обитателям ее дома, и это снова возмутило ее, так сильно, что она бесконтрольно рванулась вперед, одновременно пуская к крыльцу стрелу света из своего единственного оружия, фонарика. Белый, ослепительный круг ткнулся в прикрытую кухонную ставню и прыгнул на крыльцо, выхватывая из тьмы испуганное знакомое лицо в капюшоне.

Свет ударил гостье по глазам, и она бестолково заметалась, прикрывая лицо рукой, неловко спрыгнула с крыльца, угодив в кусты жимолости и цепких роз, и в панике принялась продираться сквозь них, треща ветвями.

– Тише ты, все сломаешь! – громко зашипела на нее Катя. – И маму разбудишь!

Гостья замерла, а Катя вздохнула с облегчением. В глубине души она ожидала увидеть именно ее, и была почти рада, что ночь эта не принесла никакого более неприятного сюрприза. Всего лишь Женю Астапенко.

Она посветила Жене под ноги, чтобы та вышла из цветника, и даже постаралась отцепить ее ветровку от розового шипа, но Женя нервно дернула плечом, и послышался треск надорванной ткани. Они оказались лицом к лицу. От света фонарика, хоть и наполовину прикрытого пальцами, облик обеих был призрачный, нечеловеческий. Белая кожа, темные глубокие впадины глазниц.

– Ну, что вылупилась? А? – не выдержала Женя. – Все, отдыхай!

Она отвернулась и, больше не видя надобности скрываться, направилась к воротам. Звякнула щеколда, калитка негромко хлопнула.

И неожиданно Катя припустилась следом за Женей. Она выбежала из ограды, догнала, чуть не схватив за руку, поравнялась с ней. В темноте было не понять, что за выражение приобрело лицо Жени, когда она поняла, что это Катя вышагивает рядом. Несколько минут обе девушки обдумывали сове положение.

– Сойкина меня заложила? Вот гадина…

– Никто тебя не закладывал, – отрезала Катя. Стало слышно, как Женя усмехнулась:

– Защищаешь подружку, какая умница. А она-то тебя не больно защищала. Так уж бойко трындела всем, что ты завшивела, прям любо-дорого! А я ведь только намекнула, что неплохо было бы растрезвонить… Так хотела со мной дружить! Дружить… Прям как в детском саду, вот умора!

И Женя хохотнула неожиданно грубовато, некрасиво. Катю почему-то остро обожгло стыдом – и за Настену, и за саму Женю. И за себя, раз она во всем этом пытается разобраться. Алена бы до таких разборок не опустилась, она всегда точно знает, что допустимо, а что нет, и планка ее высока. Хорошо, что Алена сейчас мирно спит…

– И ты правда во все это веришь? – наконец, тихо спросила Катя. – Яблоки эти, булавки…

– О-о, – почти взревела Женя, яростно сверкая глазами, как кошка. – Сколько можно?! На тебя же смотреть тошно. Разозлись уже на меня, твою мать, я же на тебя порчу навожу! Я же тебя ненавижу! Кинься на меня, что ли! Че стоишь-то? – Женя даже толкнула Катю в грудь, несильно, задиристо. Катя мягко отпрянула:

– А зачем? Я просто в это не верю.

– А я просто не верю, что ты такая белая и пушистая! То ли дура благая, то ли прикидываешься!

– Я просто не понимаю, Жень, зачем ты так… Войну прямо объявила, получается.

– Не знаешь ты, ой ли? Сначала уводишь парня, а потом вся такая белохвостик? Отлично устроилась…

Катя остановилась:

– А если это любовь? Слышала такое слово? – с вызовом бросила она в светлое пятно Жениного лица. – Я его не уводила. Просто он влюбился, и я влюбилась. Кто-то виноват?

– Он был моим! – голос Жени взвился. В ближайшем дворе сонно всхрапнула и закашлялась лаем собака. – Это у меня любовь, а не у тебя! Столько лет. Я его из армии ждала, писала!

– Ну да, а пока с Матвеем на цигельне целовалась, – откуда-то из мутной глубины всплыл обрывок сплетни.

– Ах ты сучка…

Катя и сама осознала, как это все мерзко. И слова ее, и сама эта ситуация – выяснять отношения на ночной улице посреди поселка, две девушки из-за одного парня… Бытовуха. Женя хотела заставить ее браниться – и почти уже добилась своего. По крайней мере бросать в лицо сопернице сплетни… Надо вообще заканчивать с этим, идти домой, сию же секунду.

– Ты же не знаешь… – Женя заговорила, и голос ее треснул. Катя услышала, как она, отвернувшись в сторону, коротко шмыгнула носом. – Я ведь и на почте начала работать, чтобы сразу его письмо увидеть, если пришло. А то пока еще почтальона дождешься… А он конверт всегда не просто заклеивал, а еще такие крестики в трех местах ставил, как знак того, что сам запечатал. А я стала сердечки в ответ ставить. Или губы красила и запечатывала письмо поцелуем. А один раз он мне фотокарточку прислал. Такой худой, ушастенький, бритоголовый. Прямо обнять и плакать. Понятное дело, кормили-то мерзлым борщом и капустой, бигосом[11]. Я ему пишу: бигос-то с мясом? А он мне: да нет, со льдом. Консервы… Ты его тогда не знала, даже бы в сторону его не посмотрела, не то, что сейчас. Ты ничего о нем не знаешь! Разве это справедливо?

Закончила она совсем уныло и глухо, без следа былой агрессии, будто силы вдруг совсем ее оставили.

– Знаешь, что он мне сказал? Утром, после Ивана Купала…

– Не знаю.

– Утром же он ко мне пришел. И прямо с порога заявил, что все, мы расстаемся. Я подумала, он это не всерьез. Так же не бывает, просто раз – и все! А он мне говорит: «Я познакомился с девушкой, которую люблю». – Женя подавилась последним словом, и, внезапно снова впав в ярость, пнула лежащую на асфальте пивную бутылку. Она с звяканьем подпрыгнула, отлетела на обочину и закрутилась там волчком. – Черт, Костя, как же так!.. Что за дешевые слова такие! Даже не дал мне времени! Ничего не дал! Как шавку выбросил… Меня!

Катя почувствовала себя виноватой. Перед ней было уже не просто оскорбленное женское самолюбие, а что-то большее… Радоваться Костиным словам было стыдно.

Женя перевела дух. Сняла с волос резинку, и светлые даже ночью кудри рассыпались по плечам, упали на лицо. Она смотрела под ноги, склонив голову, потом резко, со злостью вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Жалостливая Катя уже была готова утешать.

– Ты хоть спишь с ним?

– Что? – оторопела девушка.

Женя цокнула языком, и к ней вернулся ее неподражаемый покровительственный тон:

– Ясно. Девочка еще, ну-ну. Ты давай, не затягивай с этим, мужики динамо не любят. Бедный Костя, как он еще держится… Надо же, особенно после всего, что у нас с ним было. Сколько, почти месяц? Костя, конечно, железный, я это давно знаю, но ты не испытывай судьбу все-таки. А то еще какая-нибудь найдется, лямурка. Посговорчивей.

И теперь уже Кате захотелось плакать. Она задохнулась от беспомощности перед этой красивой, хотя тьма и скрывала черты, циничной девушкой, умело бьющей в нее прямыми ударами. Беспомощности такой, как будто уже рухнула перед той на колени, не выстояв в спарринге. Катя представила себе, что бы было с ней, если бы это к ней утром пришел Костя и заявил, что любит другую. Она бы сошла с ума, наверное. Хотя и не стала бы колдовать, пытаясь сжить кого-то со свету. И изливать душу не стала бы.

Но теперь Катя уже не могла найти в себе сил на жалость. Только не после последнего удара!

Растерзанная противоречивыми чувствами, она не сразу заметила, что Женя остановилась. Катя тщательно подбирала слова:

– Я все-таки надеюсь, что мы с тобой как-то… перестанем враждовать. Это ведь глупо, Жень… Никто же не виноват…

– Нет, ты все-таки благая, – безнадежно покачала головой Женька, и злобно усмехнулась:

– И не мечтай! До дому ты меня проводила – теперь можешь валить обратно. И очень надеюсь, что заговор подействует, и что-нибудь с тобой случится. Чао!

И за Женей Астапенко закрылась калитка. Оказывается, они и правда дошли до ее дома. Совершенно разбитая, Катя побрела назад. В ее воспаленном мозгу пульсировали Женины слова, и сочувствие к ней вдруг сменялась гневом, и какой-то тонкой жалобностью, как будто внутри плакал ребенок и ждал, что его успокоят. Если бы сейчас тут был Костя, он бы обнял и отогнал все эти терзания, беспокойные, назойливые, пчелиный рой который впустила Женя в ее душу. Но Кости не было, и никого не было, и она шла по спящим улицам, уже не боясь ни глазастой тьмы, ни незваных гостей, ни нежданных прохожих. Она так устала, что вообще не могла бояться. И, вопреки навязчивому желанию Жени, добралась обратно без приключений, вяло размышляя по пути о Настене Сойкиной. Она даже не могла по-настоящему винить Настену в предательстве. Слухи распускала, подумаешь… Все бабы в Пряслене только этим и занимаются. Мелковато предательство. Так или иначе, без нее вряд ли бы Катя заметила подклады на пороге. Было ли тут дело в наблюдательности Сойкиной, или она изначально знала, куда смотреть? Соль на полу проще простого не увидеть. А если она сделала это специально, то ради чего – искупить вину или мелко напакостить, напугав?

Дойдя до последнего перекрестка, Катя увидела, что их дом стоит, тревожно сияя светом на всю темную округу. Три окна на двор, два в улицу, эти желтые горящие глаза заставили Кати перейти на бег. Она, не заботясь о тишине, хлопнула калиткой и залетела в хату.

– Мама! Что случилось…

Алена стояла посреди комнаты со скрещенными на груди руками и смотрела на нее чужим взглядом. От гнева черты ее лица заострились, а щеки и глаза запали. Катя оглядела дом, поняла, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. И второй раз за ночь испытала облегчение.

Но Аленины губы стали бескровной ниткой:

– Ты где была?

– Мамуль, прости. Прости-прости-прости! – Катя бросилась ластиться, целовать прохладные материнские щеки. – Это не очень просто объяснить. Ты, наверное, жутко переживала, да? Я просто не думала, что ты заметишь…

Придется рассказать и о Жене, и о порче, и о ночном бдении, – прикидывала Катя. Но Алена не дала ей начать. Она все так же механически высвободилась из ее объятий.

– Я терпела, я молчала, пока ты возвращалась по темноте! Но чтобы так! Времени три часа ночи.

– Дай сказать, все не так, – терпеливо начала Катя.

– Знаю я, как все! – рубанула воздух Аленина рука. – Что тут объяснять, будто я сама не знаю, вчера на свет родилась, и сразу твоей матерью!

– Мам, да все не так страшно.

– Да шо тут страшного! – у нее проскользнуло это южнорусское «шо», и Катя осознала, что видит Алену такой разъяренной впервые в жизни. – Конечно, ничего страшного. С парнем гуляет, и ничего больше. Гулёна.

– Да я не с парнем. Мам, дай объяснить-то!

– Что ты мне объяснишь, Кать! Это – знаешь? – это я тебе объясню. Вот столько лет тебя воспитываю, а все не объяснила, думала, ты сама догадаешься. А оказалось, нет, недогадливая! – Алена все больше входила в раж, накручивая себя. – Книжки читаешь, а все не знаешь. Так себя приличные девушки не ведут! Приличные – не ведут! Мне уже со всех сторон талдычат: а твоя Катя то, а твоя Катя это. По поселку ходить совестно, людям в глаза стыдно смотреть!

Катя задохнулась от незаслуженной обиды:

– Это говорит мне женщина, которая целовалась с парнями на летней площадке и красила глаза за гаражом? За которой деда Дима с ремнем гонялся?

Алена сузила глаза:

– Вместо того, чтоб зубоскалить и огрызаться, мать бы послушала лучше! В подоле же принесешь, как пить дать! А то я не знаю, чем такие прогулки кончаются. Всю жизнь себе испортишь!

– Да не с Костей я была! – попыталась прорваться через ее отповедь Катя.

Алена скривилась:

– А, так еще и не с Костей. Как это мило. Моя дочь —…

Она вовремя прикусила язык, так и не сказав это слово.

Какое-то время обе испепеляли друг друга взглядом. Наконец, Алена несколько раз глубоко вздохнула и продолжила намного спокойнее:

– Я больше ничего не хочу слышать, поняла меня? С этого дня никаких ночных гуляний. Как только темнеет – домой. Не хватает мне еще неожиданностей… всяких.

– Мам!

– Не мамкай, не поможет. Только начинает смеркаться, и ты идешь домой. Ты моя дочь, и кстати, несовершеннолетняя. Прошу этого не забывать. Иначе вообще устрою тебе домашний арест, вот будет красота…

Катя вытаращила глаза. Она не признала ту, что сейчас с ней говорила, и не нашлась с ответом. Алена, посчитав, что ее условия приняты, кивнула и быстро ушла к себе, заперев дверь.


Несколько дней после скандала Катя ждала, что Алена сменит гнев на милость. Она не понимала, что такое происходит с матерью. В Алену как бес вселился. Куда делась та спокойная женщина, что безоговорочно доверяла своей дочери? Катя знакомила мать с Костей, чтобы развеять даже малейшие ее тревоги, а получилось, что разбудила вулкан. Видимо, увидев не мифического, а вполне себе настоящего парня из плоти и крови, мать разглядела в нем угрозу.

Катя пыталась обсуждать, пыталась кричать, пыталась плакать и хранить демонстративное молчание, но Алена оставалась неумолимой.

А ведь раньше мама вообще ни во что не вмешивалась, позволяя все решать и со всем разбираться самой. С другой стороны, раньше и такой ситуации еще не бывало. Хотя это и не повод устраивать ей взбучки, как тетя Валя Сойкина. Катя закипала, стоило ей только вспомнить несправедливые обидные слова, которые кричала Алена, и еще более обидные, гнусные смыслы, которые она в них вкладывала. И ведь даже не дала оправдаться. Хотя, – и тут Катя взвивалась, – не за что мне оправдываться!

Она и правда не видела в своем поведении ничего «такого». Разве не так поступают взрослые люди? А Катя никогда еще не чувствовала себя взрослее. Она осознавала, что детство ушло, и открылся новый мир, наконец-то открылся, и больше не надо говорить «вот когда я вырасту» – потому что она уже выросла. Она выбрала себе профессию и выбрала себе мужчину. Она ощущала себя наравне с матерью, и оттого Аленин запрет злил ее еще больше. Мама, всегда Катин кумир, ее большая любовь и пример для подражания, вдруг в миг обернулась вздорной женщиной, из глупости, предрассудков и устарелых понятиях о приличии вставшей на ее пути к Косте.

Костя, Костя, Костя. Он по-прежнему затмевал все. И хотя она не очень представляла себе, как через три месяца станет его женой (жена – это так смешно и непривычно!), думать об этом было приятно. Сразу тянулся шлейф любимых книжных героинь, вровень с которыми она встала бы, выйдя замуж по любви, да еще за Костю Венедиктова. Она, как наряд, примеряла на себя его фамилию, исчеркала два листа, придумывая новую подпись, и перебрала все известные имена, чтобы подобрать лучшие – для детей. Теперь, когда она была совершенно уверена, что выйдет за него замуж, ее мысли все чаще принимали совсем не скромный оборот. Ее жгли слова Жени Астапенко, это невыносимое превосходство, ей хотелось сделать Костю своим, оставить на нем свой отпечаток, стереть с его кожи чужие следы. Ведь теперь уже почти можно… И Костя чувствовал, как день за днем Катя становится смелее, и в ответ смелее становились его ласки, его чуткие губы и пальцы.

Катя, конечно, ничего не рассказала ему, ни про Женю, ни про ссору с Аленой и ее условие. Она и правда стала приходить домой в сумерках, а не по темноте – каких нечеловеческих усилий это стоило! И все ждала, что Алена или поговорит с нею по душам, попросив прощение за вспышку, или хотя бы просто ляжет спать пораньше, давая понять, что Катя прощена. Но ничего подобного не произошло. Уходила она под Алениным тревожным взглядом, а по возвращении замечала на ее лице мрачное удовлетворение.

Но Костя все понял и без ее слов. Достаточно было сопоставить все нарастающую ближе к вечеру нервозность с понурым, чуть виноватым выражением ее мордашки, когда она в последний раз за вечер касается его поцелуем и сбегает домой. Во всем, что касается Кати, он оказывался поразительно догадлив.

Уже поспели арбузы, по-местному кавунчики, а ветви старой абрикосы были увешаны плодами. Их не успевали собирать, и они падали на дорожку и ссохшуюся землю. От удара желто-оранжевая мякоть билась, превращалась в пюре, к приторному дурману которого к вечеру примешивался сладковатый запах гниения. Вокруг узловатой абрикосы вились крапчатые плодожорки и осы, они гудели, ползали по абрикосовым кляксам и по висящим на ветках плодам, с головой вгрызались в их ароматную спелость, исходящую соком.

Алена наварила несколько тазов солнечного абрикосового джема, Катиного любимого – после малинового, конечно. Только во время закрутки сломалась закаточная машинка с красной ручкой, и это стало настоящей трагедией: в магазине их не осталось. Теперь Алена посылала Катю к тете Лиде Нелидовой за ее машинкой – на пару часов, на день. Нелидова давала ее неохотно, ведь пора закруток в самом разгаре, но все-таки давала. А сломанную Алена оставила, чтобы потом как-то починить. Катя знала, что может попросить Костю помочь с починкой, но не хотела делать матери приятно. Со времен разразившегося скандала и Алениного ультиматума отношения их стали холодны, как никогда раньше. И неизвестно, кого из них это терзало больше.

Однажды Катя, от греха подальше отправленная Костей домой, столкнулась в темной прохладе сеней с собравшейся уходить тетей Олей Дубко.

– Господи, Катя! Ты меня напугала! – на тете Оле и правда лица не было. Но Кате почему-то показалось, что дело тут не в неожиданной встрече с нею. Ольга оглядела девушку пытливо, с тягостным напряжением, стремясь что-то рассмотреть или разгадать. Катя в ответ миролюбиво улыбнулась, и они разошлись.

В последнее время тетя Оля стала общаться с Аленой чаще. Каждый вечер или она забегала проведать Алену, или та уходила к Дубко, но вопреки Катиным чаяниям возвращалась все равно раньше нее. Мама пояснила Кате, что смотрит с подругой «Санта-Барбару», и Катя удивилась еще больше: Алена откровенно недолюбливала мыльные оперы.

Теперь по вечерам Катя ложилась спать раньше, подгоняя утро. Но в эту ночь она открыла глаза около половины первого, как будто совершенно выспавшаяся. И даже не сразу поняла, что ее разбудило. Она повернулась на бок, и только тут заметила, что на стуле рядом с кроватью кто-то сидит. От ужаса у нее перехватило дыхание, но над ухом прошелестело:

– Мавочка, это я!

Сердце заколотилось, как пришпоренное.

– Я чуть не умерла, – сердито и радостно шепнула она.

– Собирайся. Накинь мастерку и штаны. И купальник. Я там подожду.

Костя выскользнул в окно совершенно бесшумно. Девушка поспешно оделась, не до конца просохший на спинке стула купальник холодил тело. Собираясь, она пару раз роняла вещи на пол и замирала в страхе, что ее вот-вот поймает мать. Но все было тихо, и Катя благополучно выбралась в сад. В молчании они поспешно спустились к нижней калитке, и только выйдя за ограду, заговорили. Костя в двух словах объяснил, что решил взять ее на ночную рыбалку. С острогой, с фарой – и с друзьями.

Под берегом их ждали две лодки, в одной сидел Маркел, в другой – Ваня Астапенко и Федя, немногословный второй механик из автомастерской, косоглазый и хмурый от частых похмелий. Костя помог Кате, забрел по колено в воду, оттолкнул лодку и лихо запрыгнул.

– Эй, эй, полегче! На коняку так скакать будешь. Или еще на кого, – плутовато блеснул глазами Маркел. Костя шутливо, но увесисто хлопнул его по плечу. Маркел с хохотком кинул изжеванный бычок в воду, тот с коротким «ш-ш-ш» погас – и лодки отплыли.

Раньше, слушая россказни Кости, Катя не думала, что ей когда-нибудь доведется участвовать в ночной рыбалке. Она была горда тем, что Костя и тут взял ее с собой, хотя и подозревала, что мероприятие ей не понравится – это куда более жестоко, чем удить рыбу с мостков. Неженское дело. Но из всех присутствующих парней с удивлением поглядывал на нее только Федя, впрочем, из-за его косоглазия судить об этом наверняка было трудно.

Оставив Пряслень, лодки спустились вниз по течению в кромешной тьме.

– Вот бы полную луну сейчас, – шепнула Катя.

– В полнолуние рыбы нет, – хмыкнул Маркел. Катя не поверила:

– А куда она девается?

– Ха. Она никуда не девается, но и не ловится. Даже если ей перед носом мотылем водить. Ее другие проблемы, видать, интересуют. Я пару раз так ходил, с фонарем, с острогой – ни одной не видел. На дне самом спит, туда свет не добивает. Даже днем, пацаны с маской ныряли, смотрели специально, говорят, вот стоит щука, перед ней прямо блесна – хоп, падает. А этой хоть бы что. Ноль эмоций.

Пока Маркел рассказывал и греб, Костя заканчивал приготовления, подсвечивая себе маленьким фонариком, подключал фару к автомобильному аккумулятору. В фаре, которая по рассказам представлялась Кате каким-то диковинным светильником, девушка с удивлением узнала обычную фару от ИЖа, которую она не раз и не два видела у Кости в мастерской, только сейчас с нее было убрано рассеивающее стекло. Ребята шепотом перебрасывались шутками с лодки на лодку, и всеми владело волнительное предчувствие, предвкушение и азарт.

Как только загорелась фара, пространство сжалось. Бесконечная темнота сменилась теснотой света, раздвигавшейся только в том направлении, куда била фара. В белом луче мельтешили мошки и мотыльки. Маркел и Федя остались на веслах, стараясь опускать их в воду без плеска, Ваня и Костя вооружились острогами. Это были самодельные орудия наподобие вил, только со множеством зубьев, приваренных к металлической пластине на жерди. Кажется, роль зубьев выполняли длинные гвозди, заточенные на концах, как рыболовные крючки. При одном взгляде на них у Кати в животе завибрировало, затрепетало, и все ее существо требовало, наконец, скорее увидеть. Любопытство и кровожадный восторг внезапно захлестнули ее.

Луч фары шарил по реке, просвечивая толщу зеленоватой воды. Были видны причудливо извивающиеся водоросли, росшие иногда целым лесом, таинственно покачивающиеся от[12]. На отмели стало видно дно, а там – трепетный пупок крохотного родника, живой, пульсирующий. И старый прохудившийся башмак, торчащий из ила и песка расшнурованным носом. Потом пошли заросли камышей, в которых шуршал ветер.

И тут, под самыми камышами, была она. Спящая с открытыми глазами, едва перебирающая плавниками щука. Большая, остроносая, пятнистая от головы до хвоста.

Все замерли. Свет шел чуть в сторону, и от продолговатого рыбьего тела падала тень. Катя поразилась тому, как это хищница, пугливая, умная, их не чувствует, как ее белесые глаза обращены в никуда и не замечают очевидного: приближающейся смерти.

Костя плавно опустил острогу в воду и подвел к щуке, куда-то между головой и хребтом. И резко нанизал рыбину на страшные зубья. Катя смотрела на это, широко раскрыв глаза. Острога вошла не ровно, щука била хвостом и не желала умирать.

– Федь, ты ж подгреби, – сообразил Маркел.

Вторая лодка скользнула ближе, и Ваня ударом своей остроги добил рыбину. Костя усмехнулся:

– Ну и? Куда мы ее теперь тащим? Твоя или моя?

– Твоя, – Ваня протянул жердину своей остроги Косте. Тот плавно вынул рыбу из воды, сбил щуку в лодку, прямо посредине, и вернул острогу Ване. Лодки разошлись.

– Ну, с почином! – заявил Маркел и закурил папиросу. – Хороша! Сколько? На килограмм потянет?

В воде щука казалась крупнее.

– Да больше! – восторженно заявил Ваня.

Костя бегло оглядел Катю:

– Ты как?

– Хорошо, – заверила она его, чувствуя, как бродит внутри непонятное чувство, горячее и горькое. Посреди лодки лежало переливчатое тело щуки, прямо под ногами, и Катя рассматривала ее, светлые пятнистые бока, ряд зубов и острую морду с насмешливым выражением. И ей почудилось, что щука знает про нее что-то такое, что лучше бы не говорить и не знать. Пользуясь тем, что парни сосредоточенно вглядываются в подсвеченную воду, она потрогала рукой холодное серебро чешуи и убедилась, что щука мертва.

Так началась охота. Это была настоящая охота, первобытное действо, захватывающее и жестокое. Никакой созерцательности ужения рыбы, никакой медитативности, только выслеживание добычи и меткие, сильные удары. Скользящий, зловещий взгляд фары, застывающий при виде жертвы. Быстрые налимы, более медлительные лещи, бросающаяся врассыпную мелюзга, мелькающие крючья, вонзающиеся в блестящие рыбьи спины.

Маркел поменялся местами с Костей, Ваня с Федором, но Катя даже теперь не перестала следить за ловлей. Отвести глаза было выше ее сил, как будто она стояла в толпе зевак на средневековой казни. Ей слышались эти голоса, визгливые от смеси страха и возбуждения. Жаждущие. И эта жажда тут же утолялась.

В глубине души, правда, зудела немного человечная тревога: девушке очень не хотелось, чтобы какой-нибудь подранок сорвался с зубцов и уплыл, обреченный умирать долго. Катя не задумывалась, как азарт охотника и жалость уживаются вместе, не высказывалась вслух, но каждый раз, когда очередная рыбина падала у ее ног, сброшенная с остроги, вздыхала с виноватым облегчением. И перекладывала ее в мешок.

Часа через два, пролетевших слишком быстро, ребята решили, что наловили достаточно, и причалили на пляже на повороте, неподалеку от поселка. Костя собрался проводить Катю домой, но та заартачилась, узнав, что остальные будут печь рыбу на костре.

– А мамка не заругает? – сощурился Маркел.

– Не заругает, она у меня смирная! – бойко отозвалась она. Сейчас все это казалось совершенно не заслуживающим беспокойства.

Костлявых щук оставили впрок, решив жарить крупных лещей. Пока Маркел разводил костер, а Костя, Ваня и Федя собирали дрова по округе, на Катю возложили женскую обязанность – потрошить рыбу.

– Дома тоже ты чистишь? – придумал Маркел тему для разговора, гладя, как ловко Катя управляется. Девушка помотала головой:

– Дома я сплю. Мама рыбачит утром …

– Да, я ее частенько вижу. Занятно. Бабы редко… – он не договорил, спохватившись. Девушка улыбнулась:

– Ну, на рыбалку с фарой вы баб вообще не берете.

Маркел радостно осклабился. Подбросил веток в огонь.

– Батя мне про твою мамку рассказывал. Много.

– Да ну, и что рассказывал?

– Дружили они.

Кате послышался второй смысл в этом слове, и она посмотрела на парня вопросительно. Он уверенно кивнул:

– Ага. Он в нее влюблен был все старшие классы. Она ему даже химию объясняла, после уроков, на цигельне. У нее был какой-то занятный портфель, как будто из ящериц сшитый, как он говорит. А он ее курить учил, и зажевывать полынью. Обмен опытом, ха! А потом она уехала в Курск, а он тут остался. И все. Правда, теперь иногда вспоминает. При мне. Хотя матери, конечно, ни слова, она ж его сразу прибьет.

Катя вздохнула. Она не знала, насколько правдивы слова Маркела, но подозревала, что правдивы. Она ведь сиживала за столом, когда вечерком собирались мамины подруги, те же Дубко с Нелидовой, и снимали пробу с малинового ликера по рецепту бабы Тоси. Рассказы от детей и мужей неизменно сворачивали к воспоминаниям о бесшабашной сельской юности, воскресных танцах и школьных романах.

Непроизвольно вырвалось разочарованное:

– Ох… Ведь она же сама была молодой, моя мама! Неужели не помнит… Не в капусте же она меня нашла… А теперь всю душу уже вымотала.

Маркел, задумавшись, выдул через ноздри дым и глянул на бродящего неподалеку Костю:

– Проблема не в том, что она не была молодой. Была. В том-то все и дело, что она не стала старой.

– Что ты имеешь в виду? – не уловила его мысль Катя.

– Маркел, ямку копаю? – перебил их Федя. Маркел согласно кивнул. Тогда Федя пару раз копнул рядом с костром, в выемку уложил потрошенных рыбин прямо в чешуе, побросав рядом несколько картошин, укрыл слоем глины и большой веткой сдвинул на них весь костер целиком.

Вскоре вернулись остальные и расселись вокруг огня: после удачной охоты племя собралось у очага, чтобы насладиться добычей. От этого внезапно мелькнувшего образа в душе все утихомирилось и улеглось, и видимо, не у нее одной. Маркел и Ванька стали наперебой хохмить, спорить, как лучше жарить рыбу, в золе или на ветке, подбрасывая в огонь чабреца и душицы для смаку. Травили рыбацкие байки, вспомнили про гигантского сома, который водился «на земснаряде» и утаскивал под воду телят, а однажды и мальчишку. Даже хмурый Федор повеселел, правда, не без вливаний. Довольно скоро запеклась рыба, и было так вкусно ковырять ее горячую, исходящую паром дымную мякоть, отслаивающуюся и от костей, и от почерневшей чешуйчатой шкурки. Вдобавок Катя отрыла в золе картошку, обгорелую снаружи, полусырую внутри, и все равно съела ее, вся измазавшись сажей.

Чуть забрезжило на востоке, как парни засобирались по домам. Оставив Катю и Костю на берегу, лодки отчалили, и скоро их тени растаяли в предрассветной мгле, а потом вдали стихли всплески весел.

– Привет, – улыбнулся Костя.

Воздух постепенно светлел. От кострища шло уютное тепло, и было так приятно просто сидеть рядышком. Катя поймала себя на том, что переняла некоторые его жесты. Что ей нравится просто пожевывать веточку или травинку, потому что это нехитрое действие делает ее ближе к Косте. Или в разговоре с Аленой вдруг прищуривалась так же, как прищуривается он. Смеялась его смехом, или зачесывала волосы так же нетерпеливо, растопыренной ладонью. Даже сейчас, сидя рядом с ней, он все равно существует и внутри нее тоже. Может быть, совсем не тот, что в реальности, но вместе с тем куда более настоящий.

– Ты улыбаешься…

– Да так… – уклончиво отозвалась она. Не признаваться же ей, что даже сейчас все ее мысли заняты им! Может, мама права, и это перешло рамки нормальности?

А потом произошло то, что произошло. Катя отлучилась в кустики и случайно набрела на гнездо шершней. Не сразу обратив внимание на их предупреждающее гудение, она спохватилась, только когда несколько больших рассерженных насекомых закружились вокруг нее, собираясь атаковать. Девушка рванула через заросли крапивы, теряя на ходу шлепки:

– Костя, там шершни, шершни!

– В воду!

Девушка, не сбавляя скорости, забежала в реку и нырнула, и Костя следом.

Только под водой, с опозданием, ей пришли в голову все мысли наперебой: что шершень своим ядом сбивает с ног, что от укуса можно умереть, что ее тянет на дно стремительно отяжелевший спортивный костюм. Проплыв как можно дольше, так что легкие начало саднить, она вынырнула. Рядом показались Костины глаза – всплыв так, что даже нижняя часть лица осталась погружена в воду, он напоминал аллигатора. С минуту они прислушивались, но гудение уже затихло.

– Ну у тебя и реакция! Я только крикнула, а ты уже тут.

Костя смутился:

– Я просто… испугался.

Она сделала большие глаза:

– Вот это признание!

– Да-да, смейся. Я боюсь ос. У меня на них аллергия сильная, а в нашей больничке… могут и не откачать.

Вдруг каждый из них ощутил, как бархатиста вода по сравнению с остывшим воздухом. Катя быстро высвободилась из намокших вещей, оставшись в купальнике, зашвырнула их на берег, чуть не угодив в угли. И принялась резвиться, вертясь волчком и заныривая на глубину. На нее напала беспечность. Она чувствовала легкость тела, освобожденного от тяжести спортивного костюма, грань теплой воды и обжигающего утреннего воздуха. Взгляд Кости.

По реке стелился туман, негустой, длинными клочьями, или скорее, молочными лентами. Восходящее солнце прошивало их неровными стежками золотой канители, и все вокруг вспыхивало и неуловимо менялось. Откуда-то появилась стайка гусей, они важно гоготали, спускаясь на воду и проплывая мимо, и Катя со смехом брызгала на них. Птицы плыли совсем рядом, перебирая розоватыми перепончатыми лапами, и вполне могли сойти за более романтичных лебедей, о чем не преминула сообщить Катя.

– Смотри, эти лебеди кусаться умеют. А в реке пинка под зад им не дашь.

Катя хитро прищурилась. Она нырнула и открыла под водой глаза. Быстро поплыла, схватилась за Костины ноги и попыталась утащить на глубину. Но он оказался проворнее и подхватил ее на руки. Не выпуская, вышел немного из реки, позволив воздуху щипать ее кожу.

– Пусти-пусти, холодно! – заверещала Катя.

Они снова оказались в воде. Река будоражила кровь, непонятным образом туман оказался внутри головы, и все пошло кружиться.

Костя почувствовал, что сейчас самое время остановится. Иначе эта девушка, такая податливая, с пленительными глазами, безумными губами и черными водорослями волос станет сегодня его личным омутом. Он мягко отстранил Катю.

– Пожалуйста, Костя, ну пожалуйста, – взмолилась она жалобно, и ее тело доверчиво льнуло к нему.

Он сопротивлялся честно, но недолго. И сдался, не в силах больше противостоять ее русалочьей власти. Подхватил на руки, вынес из воды и опустил на расстеленное у костра полотенце.

Катину голову, которая понимала, к чему все идет, разрывали мысли, и ни одну из них она не успевала додумать до конца. Но на всякий случай зажмурила глаза, потому что зрение сейчас только мешало, выхватывая какие-то несуразные мелочи.

А Костины губы отправились путешествовать по ее еще прохладной, пахнущей рекой коже, собирая во впадинках капли воды. И когда капли осушались, на их место приходил жар. А вместе с ним и стыд, и Катины руки уже знали, что надо оттолкнуть, но вместо этого блуждали по литым мужским плечам и гладили их. Она почему-то начала дрожать, даже застучала зубами, и чтобы не показаться смешной в такой ответственный момент, зажмурилась еще сильнее и стиснула челюсти. К щекам прилила кровь, и не зная, что делать с бурей эмоций, Катя смущенно прикрыла ладонью лицо.

– Катерина!

Голос из какого-то другого мира, несуществующего, забытого. Катя даже не поняла, почему Костя отскочил от нее, одновременно прикрывая ее полуобнаженное тело полотенцем.

Перед ними стояла Алена. Руки ее сжимали удочку, так что побелели костяшки, а подбородок мелко трясся.

– Мама…

От поднявшегося в ушах шума крови Катя не могла сообразить, что сказать и надо ли что-то говорить. Костя выглядел растерянным.

Алена нагнулась, подняв с песка мокрую Катину одежду, и швырнула ей:

– Домой.

Потом развернулась и, прямая как жердь, медленно пошла в сторону поселка. Катя нерешительно замерла, прижимая к груди неприятно-холодные вещи. Костя помог ей встать, укутал в полотенце. Она с кривой улыбкой зажмурилась, уткнулась лицом в его плечо, мечтая провалиться под землю. Костя с легким вздохом потрепал ее по руке и подтолкнул в сторону уходящей матери.

Катя нехотя направилась за ней.

Всю дорогу Алена хранила молчание и не удостаивала дочь даже взглядом. Достаточно было и того, что та шла, укутанная лишь в полотенце.

А Катя все готовилась. Она мысленно проигрывала все возможные упреки Алены, и про себя пробовала огрызаться, оправдываться, просить прощения, молчать, разыгрывать оскорбление или раскаяние, пытаясь прикинуть, какая тактика убережет их всех от последствий. И еще было ужасно неудобно перед Костей. Только недавно она чувствовала себя взрослой женщиной, и вот теперь мать гонит ее домой, как нашкодившего подростка.

Чтобы избавиться от этого мерзкого ощущения, она решила нападать:

– Ты что, теперь следишь за мной? Ты! Как ты можешь?… Ты же такая безупречная…

– Зато на тебе клейма ставить негде.

Катя вспыхнула. Алену прорвало:

– Я думала, ты пришла в себя после нашего прошлого разговора. Думала, ты по крайней мере хоть что-то соображаешь. А ты еще хуже вытворяешь. И это тебе всего семнадцать. А в двадцать мне что, нянек для твоего выводка нанимать придется, чтобы ты хвостом крутила? По мужикам бегала?

– Зачем ты так… Мам…

У Кати совершенно некстати заслезились глаза.

– А я говорю, потому что это не ты. Это не моя дочь, Катя, хорошая, скромная девочка. Это какая-то подзаборная…

– Я не подзаборная! Я просто его люблю!

Алена втолкнула дочь в калитку:

– Давай, ори на всю улицу. Позорище. Господи, за что мне такое наказание… Знаю я, как ты его любишь, видала. И он хорош, видит, что ты безмозглая, и рад попользоваться.

– Нет, неправда! Костя не такой!

– Да что ты в него вцепилась?! – взвыла вдруг Алена. Они оказались в доме, и теперь можно было не сдерживать эмоций. – Кто он тебе такой! Через полгода и не вспомнишь, как звали.

– Вспомню! Я его люблю! И он меня любит.

– Это он тебе сказал? – издевательски усмехнулась Алена.

– Как ты можешь быть такой двуличной? – Катя задрожала всем телом. – Ты же ненавидишь его! Но всегда такая милая, когда он приходит. Зачем? Это такие извращенные представления о приличиях? Не волнуйся, он все чувствует, он же не дурак. Ты его не обманешь! Никакие улыбки не обманут. Что, что он тебе сделал? Лучше бы ты вообще не пускала его на порог! Это же выглядит по-идиотски…

– Ну давайте теперь посмотрим, кто по-идиотски! Мокрая, ободранная, на глазах у всего поселка возвращаешься домой утром! А где была? Да там, под кустом с мужиком валялась. Хорошо еще, что трезвая. А то отец-то у него пьет, и он скоро начнет, вот увидишь.

Девушка не верила своим ушам. Столько злобы, оказывается, хранила в себе мать.

– Откуда? Что он тебе такого сделал?

Алена зачерпнула воды из бидона и припала к ковшику губами. Напившись, перевела дух:

– Я хочу, чтобы ты про него забыла. Чтобы вы перестали видеться. Это все равно обречено на провал, ты что, не понимаешь?

– Это не обречено.

– Он тут, ты там. Будь умной девочкой, оборви это все сейчас, и хватит об этом.

Вот так просто, как будто они обсуждают кино, на которое не стоит тратить время и деньги. Алена направилась в комнату, но Катя преградила ей путь, забежав в дверной проем:

– Нет, не хватит! Ты не имеешь права мне указывать! Я буду жить, как считаю нужным. Он приедет ко мне в Москву, скоро! Он обещал.

Алена засмеялась:

– Забудь! Ты что, думаешь, ты такая незаменимая?

– Он меня любит.

– Милая моя, ему двадцать два года! В этом возрасте его любая баба поманит – и все, ты уже в прошлом.

– Мы поженимся! – с торжеством выпалила Катя, и в глазах ее загорелось превосходство.

– Что? – Алена скривилась. – Когда понадобится мое благословение, ты только свистни.

Все, во что Катя так верила, что считала самым дорогим, разбивалось, рассыпалось в труху и обесценивалось, когда об этом пренебрежительно говорила Алена. В отчаянии девушка выкрикнула:

– А мне не нужно твое благословение, мне вообще ничего не нужно от тебя!

– Завтра ты отправляешься домой, поняла меня? – отрезала мать. – Все, нагулялась!

– Если бы у тебя был муж, ты бы сейчас надо мной не измывалась! Ты же опричница! Ты же хуже тираннозавра! – захлебываясь слезами, кричала Катя.

Алена с размаху залепила ей такую оплеуху, что у той чуть не отлетела голова. От боли и шока слезы мгновенно пересохли. Катя никогда не видела свою мать такой. Глаза у нее были безумны, даже волосы растрепались, сделав ее похожей на ощетинившуюся дикую кошку.

– Я положила всю жизнь, – прошипела Алена, брызгая слюной. – Думаешь, у меня не было возможности выйти замуж? Думаешь, никто на меня не обращал внимания? Как же! Да сколько таких было, в штабеля можно класть! Но я всегда помнила, что у меня есть ты. И теперь ты, пигалица малолетняя, будешь мне это высказывать? Молоко на губах еще не обсохло.

– А мне все равно! – всхлипывала девушка. – Ты мне больше не нужна! Он мне нужен больше!

Она кинулась в свою комнату, и за нею дверь с грохотом влепилась в косяк, так, что с потолка посыпалась труха.


Через два часа послышались шаги, и за дверью раздался голос Алены:

– Катя!

– Я сплю, – буркнула она. Ей и правда хотелось спать, но опухшая от крика голова мучила тупой болью.

– Я купила тебе обратный билет на завтра.

Катя подскочила и в ярости распахнула дверь:

– ЧТО ты сделала?

Алена повернулась и пошла на кухню, повторив вполголоса:

– Я купила тебе на завтра обратный билет до Москвы.

– Нет, мама, нет!

Катя бросилась за ней. Она умоляла, угрожала, что сбежит из дома, просила прощения, унизилась до того, чтобы сообщить, что между ней и Костей ничего не было. Все это не трогало Алену. Она пообещала посадить дочь на поезд, даже если ей для этого придется звать знакомого майора милиции, или тащить ее волоком.

И Катя испугалась. Не позора, не милиционера, который будет сажать ее в поезд, как преступницу – а разлуки с Костей, хотя и недолгой, но все равно невыносимой. Выскочив из дома, она ринулась кратчайшим путем к его дому.

Степа, выглянувший в окно на Катин стук, сообщил, что Костя спит – мол, сама понимает, ночь была бессонной. Девушка, не обращая внимания на его намеки, потребовала разбудить брата. И тот вышел за калитку, встрепанный, с вихром, торчащим над ухом, с припухшими ото сна глазами, такой домашний и родной, что у Кати защемило сердце – скоро, совсем скоро она сможет видеть его таким каждое утро. И их никто уже не сможет разлучить! Надо только немного потерпеть.

Услышав о билете, Костя встревожился. Он и так понимал, что Кате утром пришлось несладко, и значит, вот во что это вылилось. Он велел бежать ей домой, чтобы лишний раз не злить мать, и пообещал прийти в ближайшее время, чтобы убедить Алену сдать билет. Катя исполнила его наказ.

Вернувшись домой, она села у окна и превратилась в слух, ожидая, когда в звуках деревенской улицы послышится самый любимый, рев мотоциклетного мотора. Она загадала: если перед его приездом по улице успеет прокатить другой мотоцикл, значит, Костя добьется от Алены милости. Через несколько минут с гиканьем промчались два колясочных «Урала» и рядом стайка худых, как воробышки, загорелых мальчишек на велосипедах – наверняка поехали нырять с моста. Катя воодушевилась.

Наконец явился и Костя. Дождавшись, когда он зашел в сени, Катя перемахнула через подоконник, обогнула угол дома и замерла под кухонными окнами.

– В общих чертах, – донесся до нее глубокий голос Кости, слегка смущенный. Звякнул Аленин смех:

– Конечно, и ее мама оказалась самодурой. Да? Можешь не говорить, я и так знаю. Ох, Катя, Катя… Когда человек воспитан на книгах, ему мерещится куда больше страстей, чем есть на самом деле.

Катя не могла поверить в то, что слышит все это. Неужели это та же самая Алена, которая еще несколько часов назад…

– Просто вы купили ей билет… – пробормотал сбитый с толку Костя.

– Конечно, купила. Уже двадцать второе августа! – воскликнула она. – Ей же скоро в институт. Она тебе рассказывала про институт?

– Да.

– Поступила, сама, без всяких взяток и блата. Лучший вуз страны, такая умница. Она должна уже возвращаться, Костя. Кончилось лето. Привести мысли в порядок, программу освежить в памяти. Учебники взять, узнать расписание, зайти на кафедру. Еще сумку, канцтовары всякие, одежды надо прикупить – дело-то не на один день, а она совсем раздетая у меня. Знаешь, мы же небогато живем, на мою зарплату, да в нынешние времена… На бот, бери блины. Сметаны или варенья?

– Да нет, спасибо.

– Давай-давай. Я пекла, старалась. Катюша надулась на меня, как мышь на крупу, отказалась… Хоть ты поешь.

Катя слышала позвякивание посуды, журчание чайной струйки, мерное динь-динь-динь ложки в замкнутом круге чашки. С минуту в кухне висело молчание.

– Я просто хотел вам сказать еще, – в тоне Кости сквозила решительность. – Что мне ваша дочь очень дорога.

– Молоко забыла! – По полу скрипнул стул, вздрогнула дверка холодильника, тренькнула эмалированная стенка бидона. – Ну-ну, продолжай?

– И этот билет… Так неожиданно. Мы, честно говоря, не готовы, вот так… Нужно же свыкнуться с мыслью о ее отъезде, как-то решить, что дальше…

– Вот сразу видно, ты местный, в Москву не ездишь. Понимаешь, теперь ведь с каждым днем билетов все меньше, они все дороже. К первому сентября все же в город из отпусков возвращаются, с каникул. Я купила билет на завтра, а на послезавтра уже на двадцать пять процентов дороже. Если сдавать его – то опять терять в деньгах. Понимаешь?

– Да.

– Вот видишь… Да и все-таки пойми, Кате надо учиться. Сейчас все это, ваши отношения, это важно, конечно, важно! Но… Институт… Учеба, профессия, это же все ждать не будет! Никто потом ничего на блюдечке с голубой каемочкой не принесет. Надо этим сейчас заниматься, это первостепенное. И если тебе Катя так дорога… как ты говоришь, то ты должен не препятствовать. Она должна получить образование. Как у нас без образования жить? Диплом сразу… Статус другой, перспективы. Не дворы же ей мести! Пора браться за ум. Останется неучем, и что, кому она такая нужна?

– Мне, мне она нужна, – с тихим отчаяние забормотал Костя, осекся и откашлялся. – Да нет, конечно, я все понимаю. Это правда важно очень. Просто…

– Слава Богу, мы поладили! – перебила она его. – А то я уж боялась, что ты, как все мужики местные. Шоб хозяйство, курей с десяток, жинка света белого не видит, семеро по лавкам и двадцать соток картошки. Ты не думай, это тоже, может быть, счастье, но… Я уехала в Курск учиться – и ни разу не пожалела. Когда Катя родилась, правда, было очень тяжело. Тогда жизнь чуть забуксовала у меня… Дети, семья, это все-таки в молодом возрасте скорее проблема. Надо самой было встать на ноги сперва, а потом уже… гнездо вить. Ну да ладно, что уж теперь… Просто, если ты действительно, м-м-м-м-м, если у вас серьезно, ты должен понимать, что ее будущее в первую очередь связано с учебой. Кате может показаться, что я тиран, но на самом деле я просто волнуюсь, переживаю за нее. Она же моя дочь.

И до Кати донесся Аленин вздох.

Катя ждала, что скажет Костя. Однако долго было совсем тихо. Ни звука. Катя собралась было глянуть в окно, но тут шаркнули ножки стула, и на стол опустилась пустая чашка.

– Я все понял, – в его глухом голосе было что-то, испугавшее Катю. – Спасибо, очень вкусные блины.

– Тебе спасибо, – миролюбиво отозвалась Алена.

– Мне пора. Во сколько завтра поезд?…

– Да я уже с Дубко договорилась, он нас с Катей отвезет, и меня обратно вернет.

– Но я все равно поеду. Попрощаться.

– Ах, да, конечно, поезжай. В восемь.

Катя нагнала Костю у калитки, обвила руками. Он вытолкнул ее на улицу, чтобы не было видно Алене из окон, и обнял.

– Ты ее не слушай. Забудь, забудь! – зачастила девушка.

– Твоя мама кругом права.

– Она не права. Мне надо учиться, я буду учиться! Только без тебя я не смогу, ни учиться, ни жить вообще! Ты предлагал мне выйти за тебя замуж! Ты должен приехать, как мы хотели…

– Я буду тебе мешать, мне кажется, – Костин лоб был весь исчеркан морщинами.

– Это ей так кажется, не тебе! Ты будешь мне помогать, – она продолжала мелко целовать его лицо. – Обещай мне.

– Дурочка… – с нежностью и безысходностью вздохнул он.

Но даже в этот последний день им не удалось быть рядом постоянно. Костя повез свою приболевшую маму на обследование в соседний город: в прясленской не было ни оборудования, ни даже перевязочных материалов и шприцев, хорошо хоть, что горло осматривали не при помощи палочки от эскимо. И пока он ездил, Катя не находила себе места. Она все прокручивала в голове подслушанный разговор, и не могла верить словам матери, ни единому. Алена казалась ей злым драконом, который хочет разлучить ее с Костей. Других объяснений происходящему она разглядеть не могла.

Вдобавок ко всему после обеда на пороге возникла Настена Сойкина.

– О, ну у нас тут прямо прощание славянки[13], – фыркнула Алена. С колкостью оглядела гостью, и покосилась на дочь. – Ты их почтовыми голубями вызываешь, что ли?

Кате захотелось ее ударить.

– В смысле? – Настена вытаращила глаза. Алена вместо ответа улыбнулась и вышла.

– Какая у тебя мама сегодня странная.

Катя вдруг не к месту хлюпнула носом.

– Пойдем на речку… – почти простонала она. – Не могу больше.

И там, рядом с искристой под солнцем Юлой, на мостках, скрытых со всех сторон кустами, Катя снова плакала. Она изливала душу Сойкиной, жаловалась, передавала слова матери, негодовала на ее двуличность и лживость.

– И мне все равно, если ты сейчас на задних лапках побежишь к Астапенко и все ей выложишь. Да мне плевать! – прорыдала она.

В ответ Настена, уже изрядно размякшая от Катиных переживаний, тоже всхлипнула:

– Кать…

– А?

– Прости меня… Я такая дура. Не знаю, что на меня нашло! Прямо как бес попутал, веришь? Я ж не хотела, чтобы Женька все это делала. Она меня заставила. И сплетни про тебя распускать тоже она придумала. А про порчу я была против. Я ей сразу сказала, что ничего делать не буду. И потом тебе сказала тоже. Прости меня, а? Я ведь пришла у тебя прощения просить. Не знала, что ты завтра уезжаешь… Ну, простишь?

И так она забавна была в своем бабском раскаянии, что Катя сипло, заревано хихикнула:

– Все, ладно. Хватит сопли на кулак мотать! А то Юла из берегов выйдет…

– Точно! – Настена с готовностью вытерла слезы. И, хоть мгновенно пришло в голову сравнение с наемными плакальщицами, Катя простила ее. По большому счету, теперь ей было все равно, и страсти и козни Жени Астапенко стали тем, что покойная баба Тося называла «морской пылью»…


А назавтра, назавтра все уже было чужим. Катя ненавидела это ощущение отъезда. В животе пусто и холодно, неприятное брожение, внутренние мурашки. Да, впереди, как лента из клубка, уже разматывается дорога, но нога еще не прижала к земле ее пыльный край. И ты уже не принадлежишь пункту А, но и до пункта Б далеко. Как будто тебя нет вообще в этом мире, нет тебе места здесь, ты – нигде. Те, кто остаются, уже не связывают с тобой своих планов, их жизнь потечет от тебя отдельно. А для тех, кто в пункте назначения – тебя еще нет. Тебя не знают, даже если знакомы.

Ты не существуешь.

Обычно Катя стремилась скорее в путь, чтобы прервать это тягостное безвременье и безместность. Но сегодня она хотела наоборот, забыть и изгнать. Чтобы вернулся какой-то из дней прошлой недели, или июля, когда еще – и вишня, и душные ночи, и Костины рассказы, и лодка, и все это не омрачено привкусом сентября.

С Аленой она не разговаривала. Наказания страшнее у нее для матери не нашлось, и в этот день как никогда она чувствовала свою беспомощность. Алена подавила ее, сломила, и Катя не могла ее простить, сердце все было измазано обидой, как вонючим дегтем. Когда в какой-нибудь книге разлучали героев, Катя всегда сердилась: на их месте она бы так не поступила, не смирилась, пошла бы против воли разлучников, бросила бы все, потому что любовь важнее всего остального – и так далее. Когда читала про восстания и войну, вся горела праведным гневом и была уверена: она-то бы не предала, пошла бы на баррикады, подняла бы упавшее знамя, кинулась бы и сама грудью на амбразуру или осыпала бы насмешками сколачивающего для нее виселицу врага. А в жизни для капитуляции оказалось довольно билета на поезд и воли матери…

Думать об этом Кате было слишком неприятно, и она и не думала, предпочитая игнорировать Алену и испепелять ее взглядом – при случае.

Был понедельник, но Костя даже отпросился с работы на послеобеденные часы. День был жаркий, ясный, и над нагретым асфальтом дрожал, как над огнем, воздух, а на дороге, если смотреть вдаль, разливались маслянистые лужи миражей.

Костя провез ее по всем их местам, на дальний пляж, на котором поставили палатку какие-то туристы и нарушили его уединенность, и за фабрику, где все так же сиял белизной Костин трепетный приказ. Там их застал скорый ливень, шумный, гомонящий, стучащий по сочной зелени зафабричных джунглей, и они целовались как сумасшедшие, каждый про себя вспоминая то, что могло случиться, но не случилось туманным розовым утром после охоты.

И всю прогулку договаривались. Катя будет слать телеграммы – так быстрее, письма дойдут только через неделю. Костя известит хозяина мастерской, что работает последние недели и собирается в Москву. Катя разузнает в институте, можно ли как-то выбить комнату в общежитии, чтобы им было где жить, когда Костя приедет. А потом, когда через пару недель успокоившаяся Алена вернется в Москву вслед за Катей, ей можно будет рассказать все – и о свадьбе, и о том, что ребята начинают свою, самостоятельную жизнь.

Так что все, что сейчас требовалось от Кости и Кати – просто подождать.

– А может, я найду способ еще приехать перед занятиями? На одну недельку. Сделаю тебе сюрприз! – фантазировала Катя.

– И разозлишь маму. Не надо, не стоит, она и так за тебя переживает. Лучше показать, что мы взрослые люди, с которыми надо считаться, а не капризные дитяти.

От своей матушки Костя передал гостинец – крепкий кавунчик, в темно-зеленую полоску.

– Может, он и не такой вкусный по сравнению с теми, что в Москве, зато свой, домашний… – с улыбкой пожал Костя плечами. – Я его по вечерам поливал, перед тем, как к тебе идти.

Катя растроганно кивнула.

Алена и Катина сумка на станцию поехали в расхристанной «шестерке» дяди Вити Дубко, а сама Катя – снова обнимая Костину крепкую теплую спину, на его рычащем мотоцикле. Если закрыть глаза и не слышать грохота двигателя, можно было представить, что она сидит верхом на коне, держась за своего рыцаря и защитника, увозящего ее в закат.

Они вырвались вперед, оставив далеко позади жигуленок.

– Сейчас будет кочка, держись! – прокричал ей Костя сквозь ветер. Все дороги в округе он знал наизусть. Она прильнула к нему крепче, чувствуя сквозь ткань рубашки жар тела.

Мотоцикл подпрыгнул, всего на мгновение оторвавшись колесами от земли. Молниеносный восторг полета, без прошлого и будущего. В животе стало гулко и звонко, как в детстве, когда сильно раскачаешься на качелях. И страшно, и весело.

Наконец показалось здание крохотного вокзала. К дороге он был обращен обшарпанными серыми стенами и полусгнившим козырьком кассы, рядом с которым покачивалась табличка «только по НЕчотным! С 8 до 12. Не стучать, закрыто». Только с фасада, выходящего к железнодорожным путям, здание станции было выкрашено ярко-зеленой краской. На перроне уже стояли люди, в тенечке клевала носом смотрительница в затертой оранжевой тужурке, носились с тявканьем собачонки, везде в этих местах одинаковые, словно кровные родственники: с туловищем-сарделькой, корявыми коротенькими лапами, высунутым языком и задранным хвостом, вечно виляющим радостно и бестолково.

Костя донес до платформы сумку и поставил ее прямо в пыль. Алена разговаривала с Дубко чуть поодаль, поминутно оглядывая Катю и Костю с беспокойством, к которому примешивалось еще что-то, но Катина обида мешала рассмотреть, что именно.

Слова закончились. Костя просто держал ее за руку, крепко и так привычно, что она не могла уже точно определить, где заканчивалась его ладонь и начиналась ее собственная. В знойном воздухе разливался дурманящий, маслянистый запах креозота от шпал, запах рыжего щебня между рельсов, вокзальной пыли и грязи.

А потом подошел поезд. Общая суматоха, билеты, проводники, места, душный плацкарт, и утекающие минутки, одна за другой. У Алены сломалась заколка, и теперь одной рукой она все время придерживала волосы, норовящие рассыпаться по спине и плечам. Костя занес сумку в вагон, и Катя вышла вместе с ним, не в силах отпустить от себя.

Она запаниковала. Сейчас надо было возвращаться в вагон и уезжать, прямо сейчас, по-настоящему, а не понарошку. Неужели сейчас, зачем, почему нельзя остаться?

– Скоро, маленькая, совсем скоро. Просто потерпи, – Костя сжал ее до боли в ребрах, с отчаянием. Дышал невинным ароматом ее шеи, ее волос. – Я приеду. Куда ж я денусь, мавочка моя, приеду. Как я теперь без тебя, я не смогу. Я приеду.

– Поклянись…

– Клянусь.

Катя успокоилась. Его слову она верила – возможно, единственному слову в своей жизни. Раньше было еще мамино.

– Так, пассажиры, давайте-ка в поезд! – проводница вытряхнула лузгу от семечек, вывернув подкладку форменного кармана прямо на пути, под поезд, и взялась рукой за поручень.

Катя в последний раз прижалась к Косте, всем телом успев запомнить его очертания. Они быстро, но стыдливо, оттого что на людях, поцеловались. Катя вскочила на подножку.

– Катя, ключи! – спохватилась Алена, и, подбежав к поезду, протянула связку. Катя только взяла ключи и кивнула. На миг их глаза встретились, но тут поезд тряхнуло, и Катя бросилась в вагон.

Как только она добралась до окна, поезд затрясся, качнулся и с шипением тронулся. Девушка высунулась в окно. Сердце ее колотилось в горле, мешая дышать, и уж тем более крикнуть что-нибудь было невозможно. Она просто смотрела во все глаза.

На сутулую высокую фигуру Кости, сунувшего руки в карманы брюк, замершего с напряженным, сосредоточенным лицом, с закушенной губой.

И на тоненькую Алену. Та сделала несколько шагов за поездом, руки сцеплены у солнечного сплетения, ветер полощет волосы… На какую-то долю секунды она показалась совсем юной, как будто на перроне стояла не мама, а светловолосый негатив темноволосой Кати.

А потом замелькали пирамидальные тополя, стражи юга, и станция Пряслень пропала.

Катя проплакала всю ночь, от одиночества в переполненном людьми вагоне, иногда забываясь сном под перестук колес.

В Москве уже отчетливо дышала осень, на перроне в шесть утра пробирало до костей, и Катя дрожала, пока тащила сумку, пока качала головой на предложения таксистов. В метро было тепло, но она все равно дрожала, хотя и не замечала этого. Катя не замечала ничего вокруг, эскалаторы, огромные, залитые золотым светом холлы и подземные платформы с мозаиками казались неправдоподобными декорациями дурацкого спектакля. Она почти ждала, что вот-вот очнется, и снова будет жара за опущенными шторами, бестолково кудахчущие куры во дворе, холодное молоко в громко гудящем холодильнике. Мамина жареная рыба, только что наловленная. Солнечные блики на речном песке. Лето. Костя.

Вечером, не понимая, как пережила целый день, она выдохлась. Она уже вспомнила, как здесь жить. Как из крана течет вода, которую можно сделать холоднее или горячее. Как соседи включают магнитофон, и другие соседи в ответ колотят по батарее, поднимая «на уши» весь стояк. Как из-за входной двери слышно гудение лифта и грохот мусора, летящего вниз по мусоропроводу. Как под окном непрерывно едут машины, троллейбусы, тренькают трамваи. Как живет город и как жила она.

И Катя, с дрожью стараясь прогнать это знание, разрезала полосатый Костин кавунчик. Частичку жаркого июля в зеленой кожуре, пахнущего одновременно и знойно, и свежо… Но арбуз перезрел и стал внутри, как сладкая красная тряпка.


эта осень | Купальская ночь | та осень