home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Явление пятнадцатое

Крылья

Ника не видела утро, разгонявшее пасмурные облака, не видела мигания светофоров. Она перебегала перекрестки на красный, под визг тормозов и оглушительный вой клаксонов. Она со всех ног неслась к дому Кирилла.

В голове пульсировал его адрес, вбившийся накрепко много недель назад. Вот для чего он был нужен ей – чтобы мчаться туда сейчас.

Мелькали образы вчерашнего вечера. Беснующаяся и опустошенная Липатова, которая искала виновного, но так и не нашла. Забитая Римма. Сама она, корящая себя за молчание, но так и не выдавшая Кирилла. Ошибка, ужасающая ошибка! Платье Елены Троянской, изъеденное мышами в лохмотья, еще пахло сыром и сливочным маслом, когда Ника собирала его в мусорную коробку. Так просто – и так действенно, Ника содрогалась, видя в шевелении мышей торжествующее лицо Кирилла. Но все это было вчера и не имело никакого значения сегодня.

Ника взлетела на четвертый этаж по лестнице и затрезвонила в дверь, не отнимая пальца от кнопки. Дверь распахнулась. На пороге стоял Кирилл, свежий, чисто выбритый и уже готовый к выходу. Его волосы влажно поблескивали.

– Ника?

Всего два слова отделяли ее от момента истины. Она должна была их произнести.

– Римма повесилась.

И всхлипнула. Она никогда не видела повешенных, только в кино, но могла себе представить, как вздулось и посинело некогда красивое лицо, как торчит над искаженной в гримасе верхней губой родинка, которая уже никого больше не соблазнит. Эти померкшие глаза, черная смородина которых превратилась в затухшие пыльные угольки. Перед глазами стояла мертвая Римма, и Ника уже видела, как будто это происходило наяву, как ее положат в гроб, установленный на сцене театра «На бульваре». Премьера, назначенная на сегодняшний вечер, обернувшаяся приготовлениями к похоронам.

От этих мыслей Нику затрясло, она почти ввалилась в квартиру Кирилла и, рухнув на скамеечку у порога, безутешно заплакала.

Кирилл застыл. Широко раскрытыми глазами он смотрел на Нику и не проронил ни слова, даже когда она глубоко вздохнула, приходя в себя. Его лицо превратилось в каменную маску.

На кухне задребезжал холодильник. От проехавшего под окнами трамвая позвякивали оконные стекла. В квартире выше или ниже по стояку кто-то спустил воду в туалете, и она хлынула по трубам, шелестя так громко, что тишина вокруг Ники и Кирилла стала осязаемой. Где-то глухо залаял пес.

Тогда Кирилл пошевелился. Он взял в руки телефон, и Ника поразилась тому, как странно, оскорбительно смотрится это обыденное движение в теперешних условиях. Кощунственно. То же самое почувствовал и Кирилл, потому что тут же сунул мобильный в карман куртки. Помедлив, вытащил из тумбочки свой паспорт и положил туда же. Звякнул ключами.

– Пойдем, – голос его пропал до шепота.

Он взял Нику за руку и повел. Вместе они спустились вниз, вышли из подъезда и двинулись через дворы. Оба молчали. Но Кирилл не выпускал Никину руку ни на мгновение, его пальцы сжимали ее все крепче. Она хотела спросить, куда они идут, но не могла выдавить из себя ни слова.

Он оставил ее у магазина и через минуту вышел с бутылкой коньяка. Разлил коричневую жидкость по двум стаканчикам. Они выпили, ничего не говоря, не глядя друг на друга и не чокаясь. И в это мгновение Ника почувствовала вину. Она тоже виновата, не меньше, чем Кирилл. И эта вина объединяет их сейчас больше, чем любое другое чувство на свете. Стыд, ужас и вина.

Кирилл снова повел ее куда-то дворами и, наконец, остановился у двухэтажного серо-голубого здания. Усадил Нику на бетонный парапет у стены и взял ее лицо в свои большие ладони, словно требуя, чтобы она смотрела только на него. Его глаза были серьезны и лихорадочно, безумно блестели.

– Прежде, чем… В общем… – он зажмурился, собираясь с мыслями. – Я обязан сказать тебе кое-что, это очень важно. Ника… Ты даже не представляешь, какая ты. Прости, что так ужасно обращался с тобой в прошлый раз.

– Ты был честен.

– Нет. Да… Не знаю! Я знаю, что в тот раз, когда ты попросила оставить тебя в покое, я звонил не просто так. Хотел попрощаться. Я чувствовал, что привязался к тебе намного сильнее, чем мог позволить, и еще разговор или два, твой смех в трубке, твой взгляд в театре – и я не смогу. Не удержусь на этом лезвии. Не отомщу матери. Ты так тянула меня к свету! Я не имел права втягивать тебя в то, что хотел устроить. Римма должна была стать кратчайшей дорогой к моей цели, но я ненавидел себя уже тогда. Но я думал, что Римма переболеет и все забудет. Она казалась мне просто влюбчивой балаболкой. А сейчас… Римка, что же ты наделала?

Кирилл застонал, закрыл лицо руками, а потом вдруг со всей силы ударил кулаком в шершавую стену дома. Потом еще и еще. На рассеченных костяшках выступила кровь.

– Я просто чудовище, мне нет прощения, нет оправдания. Ее смерть на моей совести, мой грех и всегда им будет… Но ты. Ты всегда была другой, и когда ты попросила больше не звонить… Я и сам испытывал боль вместе с тобой! Думаешь, я не слышал ее в твоем голосе? Но она еще раз подтвердила правильность моего решения. Господи, Ника, прости меня. Прости, хоть ты прости. Тебя, хрупкую, совершенно невероятную, надо было держать подальше от всего этого… От меня! Потому что… я урод. Когда тонешь в море, уже не видишь горизонта. Все заслоняет вода. А тебе было не время тонуть. Прости меня, если сможешь… И прощай.

Продолжая держать ее лицо в ладонях, он нежно поцеловал Нику в лоб. А потом, не в силах оторваться, спустился поцелуями до переносицы и глаз.

– Ты куда? – не поняла она, когда он выпустил ее и, ссутулившись, сделал пару шагов в сторону.

– А куда я могу пойти после этого? Сюда, – он неловко махнул рукой в сторону серо-голубого дома, и Ника только сейчас присмотрелась внимательнее. Решетки на окнах, из-за угла выглядывает капот сине-белой машины с мигалкой. Это ведь отделение полиции – вот оно что… Ника вскочила на ноги и подошла к Кириллу вплотную.

– Думаешь, я смогу просто щелкнуть пальцами и жить дальше? – горько вздохнул он и дрожащей рукой пригладил выбившуюся прядь ее волос. – Не смогу. Я мерзость, но не такая, что-то человеческое все же во мне есть. Пусть меня арестуют, я это заслужил. У нас по-прежнему сажают за доведение до самоубийства, но, если я не явлюсь в отделение, вряд ли кто-то удосужится расследовать ее смерть. А во всем виноват я. Я ее убийца. Я должен за это ответить. Господи, как же я мог до всего этого дойти…

– Ты не убийца.

– Ника, не надо… черт, Ника! Как же так получилось?

Он одним рывком дернул ее к себе и обнял, сжал до боли. Она чувствовала, как колотится его сердце. Тогда Ника притянула его голову к своей груди, положила ладони на затылок. Через блузку кожа ощущала горячую влагу там, где были его глаза. Плечи Кирилла вздрагивали.

– Если бы я мог все исправить, Ника… – слова доносились глухо. – Если бы…

– Ты еще можешь, Кирилл. Слава богу, можешь. Она жива.


Это было сложно – довести себя до такого безумия. Поверить в собственную ложь настолько, чтобы поверил Кирилл. Войти в роль так, чтобы актер не заподозрил актерской игры. Ника никогда не думала, что способна на это. Но у нее получилось.

Все утро она представляла себе, как если бы это было правдой, что Римма не пережила всеобщего давления. Что нервы Корсаковой сдали окончательно, и она поняла, что больше не может и не хочет жить. На пути к дому Кирилла Ника рисовала себе образы повесившейся Риммы, чередуя их с тем светлым будущим, которое есть у актрисы – и которое может никогда не сбыться. Что, если бы вчера Римма Корсакова действительно наложила на себя руки? Это вполне могло произойти. Ника бежала по улицам, чтобы все ее тело ныло, чтобы кровь разогналась настолько, что ее биение напомнило бы панику, страдание, безысходность. Чтобы в легких закончился кислород, как это бывает от долгих рыданий. И на пороге квартиры Кирилла она была так убита горем, словно Римма действительно погибла.

Последний шанс воззвать к разуму Кирилла. Показать, до чего способна довести жажда мести без оглядки на человеческие жизни. Добиться от него реакции. Если он обрадуется, что гибель Риммы уничтожила премьеру и Липатову, – значит, он по-настоящему страшный человек. Не человек вовсе, а нелюдь, не испугавшийся крови на своих руках ради мести. В ту же секунду Никина любовь к нему была обречена умереть, скорчиться, обуглиться. Но если он придет в ужас и раскается, значит, он – все тот же. Кирилл, которого она полюбила. Запутавшийся, но по-прежнему родной и нуждающийся в ней, в ее помощи. И тогда она еще успеет его спасти.

Она увидела все. Боль и раскаяние человека, содрогнувшегося от собственного поступка и его последствий. Без колебаний готового понести наказание – так честно и отчаянно, что в другой ситуации это вызвало бы ее улыбку. И потом, когда она торопливо объясняла ему свою ложь, с дикой, безудержной радостью видя его недоверие и облегчение, целуя его неподатливые губы, она уже знала, что вместе они попытаются все исправить.

Дальнейшее происходило так быстро, будто на ускоренной перемотке. Все уже было продумано Никой заранее, но даже после этого она едва успевала за стремительно разворачивающейся реальностью.

Через час Кирилл, все еще ошарашенный и растерянно озирающийся по сторонам, позвонил знакомым театральным критикам и возобновил договоренность о рецензиях в прессе. Через три Ника и Рокотская, поддержкой которой она заручилась потому, что пожилая актриса была единственной, кому Ника могла довериться, стояли в квартире Риммы. Лизавета Александровна доставала из сумки связку церковных свечей и несколько обычных белых, рубиновый значок, никогда, конечно, не принадлежавший пионерке Нине, – а Ника тем временем объясняла Корсаковой положение дел: да, Лизавета Александровна действительно немного владеет магией. Естественно, Римма это чувствовала, она ведь наполовину цыганка, значит, связана со сверхъестественными силами, а как же! И теперь, после вчерашнего, Лизавета Александровна очень хочет помочь Римме и снять с нее порчу. Обряд несложен…

Все выглядело эффектно – ровно настолько, чтобы Римма поверила. Были задернуты шторы, свечное пламя трепыхалось перед зеркалом трельяжа, многократно отражаясь в его стеклянных коридорах. Глаза Лизаветы Александровны горели таинственно и увлеченно. Она произносила слова заговора, придумывая их на ходу весьма ловко, окунала тонкие пальцы в плошку с водой – конечно, водопроводной, хотя Римма была убеждена, что святой. Брызгала ею на молодую актрису, крутила Корсакову против часовой стрелки, велев зажмуриться, и украдкой подмигивала Нике. А потом жгла пионерский значок, обернув его в клочок белой бумаги.

Наконец, все трое обошли Риммино жилище, держа на вытянутых руках церковные свечи, и Рокотская, смочив палец в пихтовом масле, смазала им лоб Корсаковой.

– Вот и все. Теперь ты под защитой высших сил. Никто из нижнего мира не потревожит тебя.

Римма встрепенулась:

– Правда?

– Абсолютная, – подтвердила Лизавета Александровна. – Да, и кстати, на тебе венец безбрачия был. Я его сняла. Думаю, ты не будешь слишком возражать.

Римма легко засмеялась и бросилась обниматься:

– Спасибо, спасибо вам! Ника, спасибо! И ведь я знала, я чувствовала, что вы можете мне помочь!

Я… совершенно другие ощущения сейчас. Такая легкость, как будто с плеч ушла тяжесть и из шеи. Вот здесь.

Она показала. Во всем ее облике читалось облегчение. Ника важно покивала, а Рокотская лукаво блеснула глазами-бусинками.

Вместе они добрались до театра. Ника оставила Римму всего на пару минут, только чтобы сообщить Липатовой, что все в порядке и Корсакова готова играть премьеру. Она видела скептицизм и усталость в глазах худрука, но сейчас все это было неважно.

– Да, Римма, милая. Знаком того, что мой обряд действует, может служить, например, обретение чего-то утраченного или потерянного тобой, – сообщала Рокотская, неторопливо гримируясь. Мила Кифаренко смотрела на нее, вытаращив глаза, а Римма внимала каждому слову. – Или если окружающие вдруг меняют свое мнение или решение в твою пользу.

Через час Корсакова нашла потерянный вчера после репетиции мобильный. А следом позвонила ее мать и объявила, что уже едет в Москву и успеет как раз к началу спектакля. Когда Римма, захлебываясь от радости, сообщала все это Нике, та только мягко улыбалась. Ведь именно она вчера подобрала Риммин телефон под стулом, а сегодня положила на самое видное место. И именно она между делом нашла в списке контактов телефон матери Корсаковой, позвонила и убедила женщину приехать. Это было непросто, но явно того стоило. Все это Ника делала не для театра и не для Риммы, а ради Кирилла. Она догадывалась, как тяжело будет ему сегодня. Ведь для прощения нужно больше душевных сил, чем для мести… К тому же она немного побаивалась, что он еще изменит свое решение, увидев худрука, которую так ненавидел до сегодняшнего утра, поэтому специально попросила его прийти как можно позже.

Он явился, когда Липатова уже не на шутку разнервничалась. Кивнул ей издалека:

– Все в порядке, я сейчас.

Повстречав Римму, он на мгновение остановился, осматривая с ног до головы, и порывисто обнял:

– До чего же я рад, что ты жива-здорова…

– Не поверишь, я тоже, – откликнулась Римма кокетливо. Обряд Рокотской преобразил ее, но она все равно не могла понять, почему Кирилл смотрит на нее так жадно, радостно, недоверчиво – и с облегчением.

– Готова показать класс?

– Ага!

Корсакова была удивлена такой резкой сменой его поведения, но усмотрела в этом очередное доказательство действующей магии. Кирилл тут же ушел переодеваться, в полутьме коридора нежно стиснув Никину руку. А сама она отправилась с Корсаковой к ее гримировальному столику: у актрисы дрожали руки, и она никак не могла справиться с макияжем. Через полчаса запыхавшаяся Дашка возвестила, что зрители почти собрались. Ника взглянула на плод своих усилий. Эти подведенные глаза с угольными стрелками вдруг напомнили ей о былых временах, когда девчонки, которые вот-вот выпорхнут на бальный паркет, чтобы соревноваться, увлеченно красили друг друга, изнывая от стервозности и нетерпения. И Ника Ирбитова была одной из них.


После первого звонка под нарастающий гул зрительного зала, так долго скучавшего без людей, актеры вместе с Липатовой и Никой собрались в дальней гримерке. Обычно Лариса Юрьевна говорила им свое напутствие, но сейчас она просто недоверчиво переводила взгляд с одного лица на другое, ожидая подвоха. Ей было что терять, и она знала, что уже ничего не сможет изменить – только принять грядущее. Нике было жаль ее.

Актеры переглядывались и перешептывались, кто весело, не чувствуя меняющегося ветра в парусах, кто озадаченно.

Здесь, в этой комнате, сейчас находился человек, в чьей власти раздуть огонь общего вдохновения. Но он сам слишком смущен, слишком растерян, чтобы стать опорой остальным, отмести все сомнения. И Ника вдруг почувствовала, как ее олимпийские крылья шевелятся за спиной, как они растут и разворачиваются, она видела белую тень в зеркале напротив. В чем их смысл, если она не распахнет их и не защитит своего любимого, не защитит их всех, таких разных и таких взволнованных.

– Можно я скажу несколько слов?

Она вышла вперед и сама поразилась. Все эти глаза устремились на нее. Она должна была бы смешаться и поперхнуться собственной речью, но нет, ее голос зазвучал ровно и звонко.

– Однажды после нашего спектакля я разговаривала со зрительницей, которой накануне дала контрамарку. У нее был рак в терминальной стадии, ее звали Лида… И она сказала мне: «Сегодня я получила удовольствие. Мне даже на какое-то время перестало быть больно. Наверное, ради таких вот моментов стоит чуток потерпеть и пожить еще…» А я скажу, что ради таких слов нам всем стоит служить в театре. Мы ведь не работаем, а служим, это другое. Не просто люди, не просто коллеги. Мы театр, а театр – это волшебство, которое помогает жить. А значит, мы справимся!

И Ника по старой традиции, в которой участвовала впервые, вытянула вперед руку. Ее накрыла ладонь Липатовой, и все последовали ее примеру. Ладони ложились одна на другую, словно пирамида, выстроенная из гимнастов, – дрогнет один, и вся она рассыплется, не устоит. Но совесть Ники была чиста – она сделала все, чтобы пирамида обрела свою крепость. Хотя бы в этот день.


И вот занавес. Разыграна до конца история, которая обречена раз за разом повторяться, – именно так, не отступая ни на слово. Троянская война будет начинаться раз за разом, неумолимо, до той поры, пока актеры будут в силах играть свое представление, пока не разорвут замкнутый круг.

Они вышли на поклон. Измученные, раскаленные, но уже вынутые из огня, как отлитая в форму сталь, с каждым мгновением все более крепкая, менее пластичная, теряющая свой жгучий, изнутри идущий свет жидкого металла. Остывающие. В их глазах, ожесточенно блестящих, слепых от софитов, догорали уголья прожитых мыслей, пропущенных сквозь душу страстей и надежд, которые опять не оправдались. Благодаря Нике Кирилл внезапно поверил в то, что может отвратить неизбежное. И его Гектор стал тем самым, каким и должен быть, – одержимым верой в себя и в то, что сможет избежать рока, нависшего над его городом, его миром. Что сможет противостоять войне, которая уже начинает разворачивать черные крылья.

Теперь Гектор и Елена Троянская, Андромаха и Приам, Кассандра и Гекуба уже уходили. Они последний раз глядели из глазниц тех, кто дал им взаймы свои тела, дрожащие от натяжения мускулы, рожденные для крика легкие и сердца, качающие свежую, но тысячелетнюю кровь. Взамен возвращались актеры. Те смотрели обрадованно, но с растерянностью, словно не вполне осознавая происходящее. Первый поклон – механический, отточенный, не замечающий ни зрителей, ни протянутых букетов, и только в уши сквозь шум крови пробивается далекий гул аплодисментов. И скорее, скорее за кулисы. А оттуда меньше чем за двадцать секунд они выходили – служащими театра «На бульваре». Людьми. Риммой, Лелей и Даней, Кириллом, Пашей и Милой, Борисом и Светланой, Лизаветой Александровной… Со своими переживаниями, жизнями, мыслями, горестями и радостями. Они узнавали друг друга заново, и театр, и потолок с люстрой, и родственников в первом ряду. Прижимали руки к груди, складывали ладони, улыбались, похлопывали друг друга, по губам можно было прочесть «спасибо», посланное зрителям. И снова кланялись, Римма присаживалась в легкий, грациозный реверанс, на щеках Милы играли привычные смешливые ямочки. Кирилл передвигался скованно, и Ника знала, что сейчас, в эту минуту, когда молекулы адреналина начинают распадаться, к его узким бедрам подкрадывается боль.

Потом вышла Липатова, сдержанная, но внутри ликующая королева. Ей хлопали и зрители, и актеры – ее актеры. И ее сын, единственный не улыбающийся. Он аплодировал вразнобой со всеми остальными, невпопад, и его крупные ладони греческих дискоболов смыкались с резкими хлопками, будто чередой петард.

Ему было тяжело, почти невыносимо, и тогда он отыскал в полутемном зале тот взгляд, на который мог опереться. Он нашел свою Нику.


Явление четырнадцатое Заявленное событие | Верни мои крылья! | Эпилог