home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 19

В шатком домике, нависающем над Бартонской бухтой, Эдвард погостил всего неделю и, будто главной его целью было доставить себе наибольшие мучения, решился уехать именно тогда, когда его наслаждение обществом друзей достигло своего пика. В последние два-три дня его настроение заметно улучшилось, и к дому, и к острову он привязывался все сильнее, об отъезде не упоминал без вздоха, говорил, что вполне располагает своим временем, рассказывал, как ему боязно вновь взойти на борт корабля и доверить свою судьбу приливам, — и все же он должен, должен был ехать. Никогда еще неделя не пролетала столь быстро, ему и не верилось, что она уже прошла.

Так он говорил, и не один раз, говорил и многое другое, открывавшее его истинные чувства и выдававшее неискренность его поступков. Норленд, мол, ему не в радость, Подводная Станция Бета — непереносима, но он должен, должен ехать либо в Норленд, либо на Станцию. Превыше всего он ценит их доброту и находит безграничное счастье в пребывании с ними. И все же в конце недели ему придется покинуть их, вопреки своему и их желанию и без каких-либо на то внешних причин.

Элинор списывала все эти странности на счет его матери, несмотря даже на то, что ее собственная матушка не раз намекала, будто в несуразном поведении их гостя опять виноват пиратский призрак. Недостаток веселости и открытости, равно как и нелогичность его поступков, Элинор объясняла его зависимостью от миссис Феррарс, а также какими-то ее планами, о которых он хорошо осведомлен. Краткость его визита, твердая уверенность, что он должен уехать, происходили от одной причины — неизбежной необходимости угождать матери. Древний конфликт долга и воли, родителя и ребенка — вот что было всему виной.

— Мне кажется, Эдвард, — сказала однажды миссис Дэшвуд, стоя на причале, куда, желая побеседовать с ним наедине, пригласила его поучаствовать в ее традиционной утренней разминке — рыбной охоте с копьем, — вы стали бы куда более счастливым человеком, будь у вас занятие, на которое вы бы тратили свободное время. Конечно, вашим друзьям это причинило бы некоторые неудобства, ведь вы стали бы уделять им гораздо меньше времени. Зато, покидая их, вы бы знали, куда отправляетесь.

— Уверяю вас, — ответил он, запустив копье в воду, и, поскольку копье было привязано к его запястью, припал к настилу, чтобы не последовать за ним, — я давно обдумываю этот вопрос. Мне чрезвычайно досадно, что я не владею каким-либо полезным ремеслом, которое занимало бы мое время и обеспечивало известную независимость. Но, увы, моя щепетильность, вкупе с щепетильностью моих друзей, сделала меня именно тем, что я есть: беспомощным бездельником, поглощенным своими учеными книгами и своей теорией Большой Перемены. Мы так и не смогли выбрать мне достойное поприще. Я всегда представлял себя смотрителем маяка, да и до сих пор не расстался с этой идеей. У меня была бы комната на сторожевой вышке, я зажигал бы фонарь, когда нужно, а в остальном довольствовался бы компанией своих мыслей и книг. Но моей семье такое будущее казалось недостаточно блестящим.

Он со вздохом подтянул за бечеву пустое копье и невесело рассмеялся.

— Полагаю, рыбную охоту можно добавить в список промыслов, к которым я не имею ни малейшего таланта.

— Полно, Эдвард. Это всего лишь отражение вашего дурного настроения. Вы погружены в меланхолию и полагаете, будто все, кто не похож на вас, счастливы. Ух! — Миссис Дэшвуд, дернув за свою бечеву, подхватила копье, на котором трепыхалась безупречная особь черноперого тунца. — Но не забывайте, что боль от расставания с друзьями время от времени испытывает каждый, независимо от сословия и образования. Помните, в чем ваше счастье. Вам нужно лишь терпение. Со временем ваша мать предоставит вам ту независимость, которой вы так жаждете. Сколько всего может произойти за несколько месяцев!

— Готов поспорить, что и много месяцев ничего хорошего мне не принесут.

Эдвард машинально перебрасывал копье из руки в руку, как будто раздумывал, не лучше ли упасть на него самому, чем снова кидать в море, где оно никогда не настигнет цели. Но прежде чем он успел совершить что-нибудь столь решительное, о сваю причала ударился тунец размером с крупного человека. Разъеденное водой дерево с треском подалось, и Эдвард с миссис Дэшвуд полетели в неспокойную воду.

Разум и чувства и гады морские

Ахнув, Эдвард попытался заслонить собой миссис Дэшвуд, которой с трудом удавалось удерживать на плаву вес всех своих намокших юбок, к тому же ее сковывал корсет. Но тщетно: двухметровый тунец отбросил его в сторону и устремился к ней с откровенной ненавистью в глазах, которую невозможно было спутать с голодом, — миссис Дэшвуд убила его товарища, и он жаждал кровавого возмездия. Эдвард попытался ухватить огромную рыбину сзади, но хвост выскользнул у него из рук. Что до миссис Дэшвуд, ее голова уже находилась в опасной близости от влажной рыбьей пасти; казалось, тунец ленился кусаться и вздумал проглотить ее живьем.

Миссис Дэшвуд, не готовая воссоединиться с супругом ни на небесах, ни в желудке океанского чудища, умудрилась вытащить из корсета длинную острую швейную иглу, которую воткнула туда утром, подшивая вечернее платье Марианны. Когда отвратительные рыбьи челюсти уже готовы были вот-вот сомкнуться вокруг ее головы, она воткнула иголку тунцу прямо в нёбо.

В испуге и возмущении тунец забился, пытаясь избавиться от иглы, а миссис Дэшвуд тем временем по-собачьи поплыла к сваям, оставшимся от причала. Эдвард, увидевший возможность защитить ее и побороть врага, сделал глубокий вдох, поднырнул под тунца, а затем внезапно вынырнул прямо перед его мордой. Ошалевший от ярости и боли тунец изо всех сил ударил Эдварда головой в грудь, отчего тот отлетел назад и невольно выпустил из легких весь воздух. Погружаясь на дно с полным ртом воды, он вдруг понял, что его меланхолические думы о смерти могут претвориться в жизнь раньше, чем ему на самом деле хотелось.

Пока он погружался все глубже, тунец ударил его по голове, и, развернувшись в воде, помутившимся взором утопленника Эдвард увидел сваи причала, упиравшиеся в морское дно. Гигантская рыба раз за разом врезалась в него, будто бы вознамерившись, прежде чем сожрать, забить до смерти. Эдвард подумал об Элинор. У него не осталось никакой надежды на спасение, никакого оружия, кроме собственных рук. С неожиданной силой он бросился к тунцу; из разговоров с мудрой Элинор он знал, что самое уязвимое место у любой рыбы — это жабры. Схватив изумленного тунца за жаберные крышки, Эдвард засунул руки прямо под них и принялся терзать мягкую плоть, безжалостно впиваясь в нее ногтями, мгновенно замутив воду рыбьей кровью. Оказавшись лицом к лицу со зверем, выпученными от нехватки кислорода глазами он смотрел в холодные глаза противника, тоже выпученные от боли и ужаса. Он впивался в рыбьи внутренности все глубже, руки его уже погрузились в жаберные щели почти по локоть; наконец тунец перестал биться, и его холодные, жестокие глаза остекленели.

Мгновение спустя Эдвард вынырнул, судорожно втянул в легкие воздух и медленно поплыл к берегу.

Тем временем у Элинор, которая одевалась к завтраку у себя в комнате на втором этаже Бартон-коттеджа, подкосились ноги, и она схватилась за виски; пятиконечный символ снова ворвался в ее сознание.

Она не знала — да и откуда ей было знать? — что он возник перед ее мысленным взором, пронизав все тело мучительной, жгучей болью, именно в тот момент, когда Эдварду грозила наибольшая опасность.


* * * | Разум и чувства и гады морские | * * *