home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


7 Января: Запись в дневнике Дары

Доктор Лизни - ой, простите, Личми - говорит, что мне следовало бы выделять пять минут в день на выражение своих чувств на бумаге. Ну что же:


Я ненавижу Паркера. Я ненавижу Паркера. Я ненавижу Паркера. Я ненавижу Паркера. Я ненавижу Паркера.

Теперь я чувствую себя лучше!

Прошло пять дней с того ПОЦЕЛУЯ и сегодня он даже не дышал в мою сторону. Как будто он боялся, что я загрязню воздух, которым он дышит.

Мама и папа также находятся в списке дерьма этой недели. Папа - потому что он пускается во все тяжкие и раздражителен из-за развода, когда на самом деле, знаете, он просто раздувает из мухи слона. Я имею в виду, что если он не хочет уезжать, он не должен этого делать, правильно? А мама - потому что она не может постоять за себя, она так не плакала даже на похоронах Пау-Пау. Она делает всё на автомате: занимается в своём  «SoulCycle»[5], затем изучает всевозможные рецепты из киноа, как будто всё будет отлично, если она будет получать достаточное количество диетических пищевых волокон подобно аниматорному роботу-чудиле в штанах для йоги и свитере колледжа Вассар.

Ники ведет себя так же, как они. Это сводит меня с ума. Она не была такой раньше. Возможно, я просто не придавала этому значения раньше. Но как только она начала ходить в среднюю школу, то стала умничать, раздавая советы направо и налево, как сорокапятилетняя, несмотря на то, что она старше меня ровно на 11 месяцев и 3 дня.

Помню в прошлом месяце, когда мама и папа сообщили нам об их разводе, она даже не моргнув, сказала: "Окей".

О-гребанный-кей. В самом деле?

Пау-Пау мертв, мама с папой ненавидят друг друга, а Ники так смотрит на меня так, словно я наполовину инопланетянка.

Слушайте, доктор Лизни, это все что я хотела бы сказать - все НЕ хорошо.

Всё.


17 Июля: Ники

Сомервиль и Мэйн Хайтс всего в двенадцати милях друг от друга, но такое впечатление, будто бы они находятся в разных странах. Мэйн Хайтс полностью новый: новое постройки, новые витрины, новый беспорядок, недавно разведенные отцы и их недавно купленные многоквартирные дома, небольшая группа домов из гипсокартона и фанеры со следами свежей покраски выглядят, будто какие-то декорации, построенные на скорую руку и потому не выглядящие настоящими. Папина многоквартирка выглядывает на стоянку из-за ряда деревьев, отделяющих жилые дома от шоссе. Полы здесь застелены коврами, а кондиционер бесшумно выпускает холодный воздух, так что чувствуешь себя живущим в холодильнике.

Однако, мне нравится Мэйн Хайтс. Мне нравится моя полностью белая комната, и запах только что уложенного асфальта, и сказочные здания, устремляющиеся в небо. Мейн Хайтс - это место, куда приезжают, чтобы забыться.

Но спустя два дня после инцидента с купанием нагишом, я вновь возвращаюсь в Сомервиль.

- Смена обстановки пойдет тебе на пользу,- говорит папа уже в двенадцатый раз. Звучит это глупо, потому что он твердил то же самое, когда я уезжала в Мэйн Хайтс. - Да и для твоей мамы будет лучше, если ты будешь дома. Она будет счастлива.

По крайней мере, он не лжет и не говорит, что Дара тоже обрадуется.

Мы приезжаем в Сомервиль слишком быстро. Как будто прошли сквозь подземный проход и вышли с другой стороны. Все выглядит старым, - огромные деревья вдоль дороги: плакучие ивы - перебирающие землю, высокие дубы - отбрасывающие на автомобиль мерцающие тени. Cквозь колышущуюся зеленую пелену листьев видны огромные дома, созданные в разных архитектурных стилях, начиная от рубежа веков и заканчивая колониальным. Раньше Сомервиль был известен своей гудящей дробилкой и хлопчатобумажной фабрикой, и был самым большим городом во всём штате. Теперь половина города имеет статус архитектурного объекта. У нас есть местные праздники: День Основателей, фестиваль Мельницы и парад Паломников. Есть нечто противоречащее в том, чтобы жить в городе, настолько поглощённым своим прошлым. Будто каждому отказано даже в идее о будущем.

Как только мы свернули на Вест Хэйвен Корт, мне стало душно. Это еще одна проблема Сомервилля: слишком много воспоминаний и ассоциаций. Все, что происходит, происходило тысячу раз прежде. На секунду создается впечатление, будто перед глазами проносятся тысячи встречных машин, тысячи поездок домой в папином Субурбане с кофейным пятном на пассажирском сидении, - комбинации воспоминаний семейных поездок, особенных обедов и групповых поручений. Забавно, как вещи могут оставаться одинаковыми так долго, а потом измениться в мгновение ока.

Папин Субурбан сейчас на продаже. Он собирается обменять его на автомобиль поменьше. Так же, как он обменял свой большой дом и семью из четырех человек на небольшую многоквартирку и наглую, миниатюрную блондинку по имени Шерил. Теперь мы больше никогда снова не подъедем к дому № 37, как семья.

Автомобиль Дары находится на подъездной дорожке, втиснутый между гаражом и маминой машиной: пара игральных костей, которые я купила ей в Уолтмарте, по-прежнему виднеются в заднее стекло, настолько грязного, что я могу увидеть отпечаток ладони возле бензобака. То, что она их не выкинула, заставляет меня чувствовать себя лучше. Мне интересно, садилась ли она снова за руль.

Интересно, дома ли она, сидит ли за кухонным столом, одетая в огромную футболку и в короткие шорты, ковыряется ли в своих ногтях, как она всегда это делает, когда хочет свести меня с ума. Поднимет ли глаза, когда я войду, сдует ли челку с глаз и скажет ли: "Эй, Нинпин", как будто ничего не произошло, как будто она совсем не избегала меня последние три месяца.

Когда мы припарковались, папа как будто пожалел, что привез меня сюда.

- С тобой всё будет хорошо? - спрашивает он.

- А ты как думаешь? - отвечаю я.

Он не позволяет мне выйти из машины.

- Тебе это пойдёт на пользу, - отвечает он. - Вам обеим. Даже доктор Личми так сказала.

- Доктор Личми берёт за это деньги, - говорю я и выбираюсь из машины, прежде чем он начнёт спорить.

После того случая, мама и папа настояли, чтобы я увеличила количество сеансов с доктором Личми до одного в неделю, как будто они волновались, что я нарочно попаду в автокатастрофу, а может, что ушиб нанёс временный вред моему мозгу. Но, в конце концов, они перестали настаивать на посещении доктора, после того, как я просидела четыре сеанса за 250 долларов в час, сидя в абсолютной тишине. Даже не знаю, ходит ли еще на них Дара.

Я стукнула разок по багажнику, чтобы папа открыл его изнутри. Он даже не собирается выйти из машины, чтобы обнять меня, не то, что бы я этого хотела, но он просто опускает оконное стекло и протягивает руку, чтобы помахать, как будто я пассажир корабля, отправляющегося в плавание.

- Я тебя люблю, - говорит он. - Позвоню тебе сегодня.

- Конечно. Я тоже.

Я перебрасываю пальто через плечо и волочусь к входной двери. Трава сильно разрослась, она доходит до лодыжек и оставляет на них влагу. На входной двери не хватает приветливого рисунка, и в принципе весь дом выглядит каким-то унылым, как будто внутри что-то рухнуло.

Несколько лет назад мама была уверена в том, что кухня накренилась. Она выложила в линию замороженные горошины и показала нам с папой, как они скатываются с одного конца барной стойки на другой. Папа думал, что она сошла с ума. Они сильно ссорились из-за этого, особенно если он наступал на горох каждый раз, идя ночью босиком на кухню попить воды. Оказалось, что мама была права. В итоге она нашла человека, обследовавшего фундамент. Из-за усадки земли, наш дом дал наклон на полдюйма влево, - заметить это невозможно, но это чувствуется.

Но сегодня дом выглядит таким накренённым, как никогда. Мама до сих пор не удосужилась поменять входную дверь. Мне приходится надавить на ручку, чтобы та открылась. В прихожей темно и чувствуется запах чего-то кислого. Несколько коробок почтовой доставки «Федэкс»[6].

- Ээй? - зову я, смущенная тем, что внезапно ощущаю себя так неловко и потеряно, будто я чужая в своем же доме.

- Ники, я здесь! - голос мамы приглушенно раздаётся за стеной, будто ее заперли.

Я бросаю свои вещи в зале, стараясь не разбрызгать грязь, и прохожу через кухню, представляя Дару: на телефоне, на веселой вечеринке у подоконника, с новыми цветными прядями в волосах. Ее глаза ясные, как вода в бассейне, и этот маленький вздернутый носик, как кнопка… она ждет меня, готова простить.

Но на кухне я нахожу одну маму. Итак, либо Дары нет дома, либо она решила не осчастливливать меня своим присутствием.

- Ники, - на лице мамы возникает удивлённое выражение, когда она видит меня, хотя, разумеется, она слышала как я вошла, потому как ждала моего приезда всё утро. - Ты совсем исхудала,- произносит она, обнимая меня.- Я очень в тебе разочарована.

- Да, - я сажусь за стол, на котором лежит куча газет, а так же две чашки с начатым кофе и тарелка с недоеденным тостом. - Папа мне сказал.

- Серьёзно, Ники? Купание нагишом? - она пытается сыграть роль недовольного родителя, но она не так убедительна в этом как папа, как если бы была актрисой и её реплики уже наскучили ей. - У нас итак достаточно проблем. Мне не хотелось бы ещё и о тебе беспокоиться.

А вот и она, маячит возле нас, как мираж. Дара, одетая в короткие шорты и на высоких каблуках, глаза густо накрашены тушью, которая осыпалась немного под глазами. Дара смеётся, она всегда смеётся, уверяя нас, что незачем беспокоиться, она будет в порядке, что она никогда не пьёт, даже когда от её дыхания разит ванильной водкой. Дара всегда красива, популярна, она проблемный ребёнок, которого всё обожают - моя маленькая сестрёнка.

- Ну, всё, хватит, - резко отвечаю я.

Мама со вздохом садиться напротив меня, она словно постарела лет на сто после той аварии. Её кожа стала бледной и сухой, а мешки под глазами приобрели цвет пожелтевших синяков, на голове уже виднеются некрашеные корни волос. На секунду меня посетила самая ужасная и жестокая мысль, - не удивительно, что папа ушёл от неё.

Но я знаю, что это не так. Он ушёл ещё до того, как всё пошло наперекосяк. Я пыталась понять причины его ухода много раз, но это даже сейчас у меня не получается. После аварии, конечно, было из-за чего. Когда Даре поставили металлические штифты в коленные чашечки, она пообещала, что никогда больше со мной не заговорит. Когда мама ходила приведением неделями, начала принимать снотворное каждую ночь, а затем едва просыпалась на работу. Больничные счета тем временем всё приходили и приходили, как прилетали осенние листья после бури. Но чем мы были недостаточно хороши для него до этого?

- Извини за беспорядок, - мама махнула рукой в сторону стола и подоконника, забитых почтой, кухонной стойки, на которой тоже валялись письма, а так же продукты, половину которых вынули из пакетов да так и оставили. - Дел просто куча. Особенно с тех пор, как я вновь начала работать...

- Да ничего. - Ненавижу, когда мама извиняется.

После аварии она то и делает, что произносит это слово. Я помню, как я проснулась в больнице, а она держала меня, обнимая как ребёнка, вновь и вновь повторяя "извини". Будто бы она была ответственна за это. Когда я слышала её извинения за то, в чём она вообще не была виновата, то чувствовала себя ещё хуже. Ведь именно я была тогда за рулём.

Мама прочистила горло:

- Ты уже думала о том, чем займёшься этим летом, раз уж ты дома?

- Что ты хочешь этим сказать? - Я протягиваю руку за тостом и откусываю кусочек - засохшее,  я выплёвываю его в сложенную салфетку, и мама даже не ругает меня за это. - У меня ещё есть смены в «Палладий». Я одолжу у Дары машину и...

- Абсолютно исключено. Ты ни за что не вернешься в «Палладий».

Мама вдруг становится прежней собой - директором-одной-из-самых-худших-школ в округе Шорлайн. Той мамой, которая останавливала драки между старшеклассниками и заставляла не приходящих в школу родителей принимать участие в жизни своих детей, или, по крайней мере, сделать вид, что их это волнует.

- И за руль ты тоже не сядешь.

Меня всю трясёт от злости:

- Ты это не серьёзно?!

В начале лета я устроилась на работу в закусочный ларёк в кинотеатре «Палладий» в торговом центре Битэл вблизи Мэйн Хайтс. Это была самая легкая и глупая работа в мире. Большую часть недели во всём торговом центре не было никого, кроме мамочек в спандексе и с колясками. И даже когда они приходили в «Палладий», они заказывали только диетическую колу. Поэтому для того, чтобы получить свои 10 долларов 50 центов в час, мне нужно было лишь являться на работу.

- Очень даже серьёзно. - Мама кладет руки на стол, её кулаки так сжаты, что можно увидеть каждую выступающую косточку. - Мы с твоим отцом считаем, что тебе этим летом нужно больше дисциплины, - говорит она.

Удивительно! И когда только они нашли время прекратить ненавидеть друг друга и объединиться против меня?

- Тебе нужно чем-то заняться, что тебя отвлечет, - продолжает она.

Чем-то заняться? Из уст родителей это значит "ты будешь под постоянным контролем, и мы вынесем тебе весь мозг".

- Я и так занята в «Палладии», - лгу я.

- Ники, ты там только смешиваешь масло с попкорном, - говорит мама.

Между её бровями появляется складка как след от пальца.

"Не всегда" - хочется мне сказать.

Она встаёт, затягивая пояс банного халата потуже. Мама ведёт летние курсы с понедельника по четверг. Думаю, что начиная с пятницы, она не снимала домашнюю одежду, даже после 14:00.

- Я говорила с мистером Уилкоксом, - говорит она.

- Нет. - Зуд начал перерастать в полноценную панику.

Грег Уилкокс - противный старик, ранее преподававший математику в маминой школе, но позднее бросивший науку ради руководящей должности в самом жалком в мире парке развлечений «Мир Фантазий». Так как такое название больше подходит стриптиз-клубу, все называют его «ФанЛэнд».

- Даже не проси!

Оказывается, она даже не слушает.

- Грег говорил, что этим летом нехватка персонала, особенно после..., - она прерывается, делает такое выражение лица, как будто ест кислый лимон, что означает, что она произнесла то, чего не следовало говорить. – Так что лишняя пара рук ему не помешает. Работа физическая, на свежем воздухе. Отличный вариант для тебя.

Меня уже достало, что родители заставляют меня делать то, что якобы для моего блага.

- Это не честно, - говорю я.

Я чуть не добавила: "Ты никогда не заставляешь Дару делать что-либо". Но решаю не упоминать о ней, как будто мне не интересно где она в данный момент находится. Если Дара будет делать вид, что меня не существует, я собираюсь ответить ей тем же.

- Мне и не нужно быть честной, - говорит она. - Я твоя мама. Кроме того, доктор Личми считает...

- Мне всё равно, что думает доктор Личми.

Я так сильно отталкиваюсь от стола, что стул скрипит по полу. Воздух в доме теплый и влажный из-за наличия центрального отопления. Вот каким будет мое лето: вместо лежания в гостевой комнате у папы с музыкой на всю громкость и потушенным светом, я буду жить дома с сестрой, которая меня ненавидит, и буду рабой в старинном парке, который посещают исключительно фрики и старики.

- Ты стала говорить как она, - мама выглядит измученной. - Нам и одной достаточно, не думаешь?

Это обычное дело для Дары, она может быть не только темой разговора, но также и его смыслом, даже когда она не присутствует. Насколько я помню, люди всегда сравнивали меня с Дарой, а не наоборот:  "Она не так красива, как её младшая сестра", "она более застенчивая по сравнению с сестрой", "она не такая популярная, как её младшая сестра"…

Единственное, в чём я отличалась от Дары, так это в том, что я была обыкновенной. И ещё я хорошо играла в «хоккей на траве»[7], как будто передвигать мяч по полю - это основной компонент личности.

- Я совершенно другая, - говорю я.

Я выхожу из кухни, прежде чем мама успевает ответить, практически выскальзываю в уродливых садовых ботинках в холл и перешагиваю по две ступеньки за раз вверх по лестнице. Здесь всё изменилось: какие-то предметы отсутствуют, другие добавлены, как, например, несколько пластиковых ночных светильников в форме гномов у комнаты мамы и маленький коврик у кабинета, где в своём любимом уродливом кожаном кресле любил сидеть папа. Плюс огромное количество картонных коробок со старьём, как будто другая семья потихоньку сюда переезжает или это мы съезжаем.

Мою комнату, по крайней мере, не тронули: все книги стоят корешок к корешку, зеленовато-голубое покрывало аккуратно расстелено на кровати, а мои мягкие игрушки из детства, Бенни и Стюарт, прислонены к подушкам. На прикроватном столике замечаю рамку с фотографией, где Дара и я на Хэллоуине на первом курсе старшей школы: мы обе наряжены в жутких клоунов, на лицах грим, оскаленные зубы, - мы выглядим почти одинаково. Я быстро пересекаю комнату, и переворачиваю рамку с фото лицом вниз. Затем, подумав, убираю фотографию в ящик.

Не знаю что хуже - что я дома и многое так изменилось, или же что я дома и многое чувствуется так же как и раньше.

Сверху я слышу какой-то скрип. Это Дара ходит по своей спальне на чердаке.

Значит она дома. Внезапно я становлюсь такой злой, что могла бы разбить что-нибудь. Во всём этом виновата Дара. Именно Дара решила не разговаривать со мной. Дара виновата в том, что я хожу с таким чувством чувством, будто у меня в груди шар для боулинга, который в любую секунду может прорваться из живота и раскидать кишки по полу. Это её вина, что я не могу спать, не могу есть, а когда ем, то меня тошнит.

Когда-то мы могли вместе смеяться над папиной подругой, и Дара бы придумала ей гнусную кличку, чтобы мы могли шутить так над ней. Когда-нибудь она могла бы прийти со мной на работу в «ФанЛэнд» просто за компанию, и мне бы не пришлось самостоятельно отчищать древние аттракционы от запаха стариков и рвоты маленьких детей, а затем мы бы соревновались в том, кто из нас насчитает больше поясных кошельков в течении часа или кто выпьет больше колы, не блеванув при этом. Когда-то она могла бы сделать это.

Перед тем, как я, наконец, решила поговорить с ней, я возвращаюсь в коридор и смотрю вверх на лестницу, ведущую к чердаку. Воздух здесь застоявшийся. Мама с папой перевели Дару с первого этажа на чердак ещё посреди первого года обучения в старшей школе, думая, что ей будет труднее сбегать из дома ночью. Вместо этого она начала вылезать в окно и использовать старую решетку для роз, как лестницу.

Спальня Дары закрыта. Однажды, после того, как мы поссорились, она прямо на двери большими красными буквами написала «НЕ ВХОДИТЬ». Мама с папой заставили ее закрасить их, но при определенном освещении все еще можно разобрать слова, мерцающие под слоем краски цвета яичной скорлупы.

Я решаю не стучать. Вместо этого, распахиваю дверь, как это делают полицейские в телевизионных шоу. Как всегда, в ее комнате беспорядок. Простыни наполовину сдёрнуты с кровати. Пол завален джинсами, обувью, рубашками, расшитых блестками и крохотными топами. Всё это покрывает пол, будто листья в парке. А ещё повсюду такие вещи, которые накапливаются на дне кошелька: фантики, Тик Так, монеты, колпачки от ручек, сломанные сигареты. В воздухе все еще немного пахнет корицей - любимый аромат Дары.

Но она уже ушла. Окно открыто настежь и ветер колышет шторы. Я пересекаю комнату, делая все возможное, чтобы не наступить на что-нибудь ломкое, и высовываюсь в окно. Как всегда, мои глаза в первую очередь инстинктивно направляются в сторону дуба, где Паркер вешал красный флаг, когда хотел, чтобы мы пришли к нему поиграть, а мы должны были, вместо этого, делать домашнее задание или спать. Тогда Дара и я вместе спускались по решетке, отчаянно пытаясь не хихикать, и бежали, держась за ручки, чтобы встретиться с ним в нашем секретном месте.

Конечно, там уже нет красного флага. Но решетка слегка качается, и несколько недавно опавших лепестков роз вертятся на ветру, устремляясь к земле. Я могу разобрать нечёткие следы на земле в грязи. Подняв глаза, мне кажется, что я вижу какое-то мелькание, яркое пятно цвета и темные волосы, развивающиеся на ветру среди деревьев, образовавших некое подобие леса позади нашего дома.

- Дара, - зову я. - Дара!

Но она не оборачивается.  


15 Июля, Ники | Исчезающие Девушки (ЛП) | 17 Июля: Дара