home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 9. Изгой

Тёмное крыло

Во сне он видел, как, ликуя, взлетает над деревьями. Птицы глядели на него со своих насестов. Каждый раз, когда он смотрел вниз, их становилось всё больше и больше, пока ветки не стали казаться сделанными из одних перьев, крыльев и клювов. Птицы пели для него: вначале сладко, но затем музыка стала звучать совершенно зловеще.

Как он проснулся, образы из сна растворились в его мыслях, но рассветный птичий хор остался, разносясь по всему лесу. Он вслушался в него, и шерсть у него на шее встала дыбом. Этим утром в нём действительно звучало нечто зловещее: грубая, злорадная агрессия. И что самое странное, он думал, что слышал рефрен, который разнообразила мелодия — а такого, насколько он знал, птицы никогда ещё не делали.

— Приходи и посмотри, — много раз пели птицы. — Приходи и посмотри, как устроен этот мир.

Что же они хотели, чтобы он увидел?

На самой секвойе рукокрылы начинали встряхиваться, а несколько из них уже охотились над поляной. Сильфида и родители проснулись, а когда они обменялись утренними приветствиями и начали чиститься, странный рассветный хор полностью стих. Похоже, больше никто этого не заметил, и сам Сумрак уже готов был подумать, что это было лишь его беспокойное воображение — память о той свирепой матери-птице — или же какой-то звуковой мираж, родившийся в его сонном воображении.

Когда он летел вдоль ветки, испещрённой пятнами света восходящего солнца, ему было приятно ощущать, что его мускулы были далеко не такими одеревенелыми и воспалёнными, как раньше по утрам. Его тело, наконец, приспособилось к полёту.

— Поохотишься со мной на высоте? — спросил он Сильфиду.

— Хорошо, — с готовностью откликнулась сестра.

Сумрак обнюхал её в знак благодарности. Он знал, что подъём отнимал у неё много сил, и что охота там была не такой уж хорошей. Но ему больше, чем когда-либо ещё, нужна была её компания. Несмотря на поддержку отца, Сумрак ощущал довольно холодное отношение со стороны колонии. Он никогда не был в числе самых популярных молодых зверей; виной тому была его странная внешность. А с тех пор, как он начал летать, он почувствовал, что другие рукокрылы отступились от него ещё сильнее — и молодняк, и взрослые. Явно это никак не выражалось, открытой жестокости не было. Большей частью всё сводилось к новым способам избегания его.

Если он садился на ветку вблизи других рукокрылов, они зачастую отодвигались в стороны на несколько шагов, словно освобождая ему место, но несколько больше, чем было действительно нужно. Очень немногие здоровались с ним. Когда он подползал слишком близко к группе рукокрылов, их голоса умолкали, словно их окутывало облако противного запаха. Если он касался другого молодого рукокрыла, когда полз по ветке, тот иногда ощущал неловкость, и он замечал, как один или два из них начинали яростно чиститься после этого. Это он считал самым пагубным, потому что понимал, что они делали это вовсе не для того, чтобы подразнить его: они действительно боялись, что могут заполучить от него какого-то ужасного паразита. Возможно, со временем это изменилось бы, но пока его единственным другом была Сильфида. Когда она полезла вверх по стволу, Сумрак полез вместе с нею.

— Что ты делаешь? — спросила она, остановившись.

— Просто хочу составить тебе компанию, — он полагал, что это было самое малое, что он мог сделать для неё.

— Хорошо, — сказала она. — Только так будет дольше добираться туда. На коре я быстрее тебя.

— Я знаю, но…

— Лети, Сумрак, — сказала она ему, и в её голосе слышались нотки раздражения. — Раз ты можешь летать, лети.

— Ты уверена?

— Если бы я умела летать, поверь мне, я бы полетела!

— Хорошо, спасибо. Очень благодарен тебе.

Он порхал рядом с нею среди ветвей, стараясь не залетать слишком далеко вперёд. Кливер окликнул их, когда они миновали его семейную присаду.

— Идёшь на охоту, Сильфида?

— Мы с Сумраком лезем повыше, — отозвалась она.

— Там не слишком хорошая охота, — сказал Кливер. Он даже не взглянул на Сумрака. — Я хочу найти Эола. Ты уверена, что не хочешь пойти со мной?

— Нет, спасибо, — холодно ответила Сильфида.

— Иди с ними, если хочешь, — сказал Сумрак, когда они продолжили лезть по секвойе.

Сильфида покачала головой:

— Мне не нравится, как он с тобой разговаривает.

— Он вообще больше со мной не разговаривает. Вот уж действительно, изменение к лучшему.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Сумрак промолчал, поражаясь преданности своей сестры. Он бы никогда не понял её дружбы с Кливером, но они были друзьями большую часть своей молодой жизни. Он не хотел чем-то навредить ей, тем более, что она была так добра к нему. Ему было жаль, что он не может рассказать ей о гнезде ящеров, которое обнаружил. Тайна гремела внутри него, словно проглоченный камешек.

Он взлетел на Верхний Предел и неожиданно увидел, что Эол уже был там — он сидел на дальнем конце ветви.

— Привет! — окликнул его Сумрак, сев на ветку. — Кливер ищет тебя внизу…

— Сумрак, — позвала его сестра снизу. — Тут что-то есть…

Её голос стих, но его частоты было достаточно, чтобы передать её дрожь.

— Что случилось? — он высунулся с краю Предела и поглядел вниз. Сильфида сидела у самого ствола, неотрывно глядя на что-то, лежащее на её ветке. Это был какой-то большой, тёмный лист, каких он никогда раньше не видел. Он явно не относился к секвойе.

Сумрак начал пристальнее разглядывать его, позволяя своему эхозрению скользить по его поверхности.

Лист был необычно толстым и обладал поверхностью, которая выглядела почти как… шерсть. У него внезапно пересохло во рту.

Хриплый голос Сильфиды донёсся до него, как будто издалека.

— Сумрак, ты же не думаешь, что это…

Это было более чем знакомо ему, однако это было так чудовищно неуместно здесь — одиноко лежащее на коре.

Это был левый парус рукокрыла, оторванный от его тела. Плечевая кость была вырвана из сустава и слегка высовывалась за неровный край оторванной перепонки.

Он взглянул на Сильфиду, которая подползла поближе, чтобы разглядеть находку. Их глаза встретились, а потом он, дрожа, взлетел на Верхний Предел.

— Эол? — позвал он.

Рукокрыл не двигался. Сумрак подполз поближе. Биение его сердца замедлилось и глухо отдавалось в его ушах. С Эолом явно было что-то не так. Его тело выглядело непривычно тонким и иссохшим.

Сумрак остановился. Ему не нужно было идти дальше, чтобы увидеть, что Эол был мёртв, а оба его крыла оторваны.

Внезапно с ветвей над ними снова запели птицы; сотни их выкрикивали рефрен той злополучной песни на рассвете.

«Приходи и посмотри! Приходи и посмотри, как устроен этот мир!»

Визг и рычание раздавались в толпе рукокрылов, собравшихся вокруг тела молодого зверька. Эола спустили вниз, в гнездо, где жила его семья, и теперь утренний воздух наполнила почти удушающая вонь страха и гнева. Сумрак почувствовал, что его сердце бьётся сильно, как никогда раньше. Его охватил общий гнев колонии, челюсти сжимались и раскрывались, а из горла вырвалось низкое рычание. Шерсть на его теле встала дыбом от шеи до хвоста.

Родители Эола приблизились к истерзанному телу вместе с Баратом, который приходился ему дедом. Изучив тело Эола и спокойно поговорив с его родителями и остальными старейшинами, отец Сумрака поднял голову и обратился к колонии; его сильный голос зазвучал над общим шумом.

— Раны были нанесены клювами птиц, — сказал Икарон. — В этом не может быть сомнений. Эол не был убит ради еды. Его паруса были оторваны преднамеренно. Это был акт убийства.

— Почему? — раздался полный боли крик, сначала из одного, а затем из множества горл.

— Но почему?

— Зачем им было это делать?

Сумрак почувствовал боль. Теперь ему открылась ужасающая правда о целях того зловещего птичьего хора на рассвете: он заглушал крики боли Эола.

Он внимательно посмотрел на своего отца: увидел, как он собирался что-то сказать, но затем не решился этого сделать. Нова поднялась на задних лапах, раскрывая паруса, чтобы привлечь внимание.

— Птицы хотели послать нам сообщение! — закричала она. — Они отняли у этого молодого зверя паруса, его способность двигаться в воздухе. Они говорят, что небеса принадлежат им, и только им.

Сумрак сделал вдох, но по-прежнему чувствовал себя так, словно его лёгкие были пусты.

— В этом просто нет смысла! — сердито сказал Барат. — Мы никогда не вторгались в их небеса. Как мы угрожали их владениям всё это время?

— Планируя — никогда! — ответила Нова. — Но летая — можем!

Странное бормотание рокотало над колонией; оно было похоже на тихий ветер, который внезапно мог перерасти в бурю. Сумрак подумал о матери Терикса, о ярости на её лице в тот момент, когда она требовала, чтобы он не нарушал границ их территории. Он представил себе её острый клюв. Могло ли у неё действительно родиться такое намерение убивать? Он теснее прижался к коре, желая буквально провалиться сквозь неё.

— Но Эол даже не умел летать! — завопила мать детёныша.

— Я знаю, — сказала Нова. — Но птицы, возможно, подумали, что он был кем-то другим.

Сумрак буквально чувствовал, как чужие взгляды ищут его, находят и пронзают насквозь. Он силой заставил себя смотреть только вперёд, только на своего отца. Его морда выглядела застывшей и сдержанной. Был ли он, так или иначе, причиной смерти Эола?

— Мы должны убить одного из их детей! — воскликнул Барат. — Жизнь за жизнь!

Колония ответила рёвом одобрения.

— Это может привести лишь к новым нападениям, — твёрдо сказал Икарон.

— Это был детёныш не из твоей семьи! — парировал Барат.

— Я знаю, друг мой. И именно поэтому я больше способен дать беспристрастный, рациональный ответ.

— Я хочу правосудия, а не беспристрастных рассуждений! — закричал Барат.

— Я знаю, что это не удовлетворит тебя здесь и сейчас, но это решение, которое пойдёт на пользу всем нам.

— И каким же образом? — спросил Барат. — Если мы ничего не сделаем, то тем самым дадим птицам разрешение убивать снова и снова. Они не будут бояться помыкать нами. Они будут думать, что мы струсили.

Сумрак взглянул на Нову и увидел, как взгляд её ясных глаз с большим интересом переходит с Барата на Икарона. Вне всяких сомнений, ей нравилось видеть, как, наконец, ещё один старейшина перестал соглашаться с их предводителем.

— Мы мирно жили с птицами в течение двадцати лет, — сказал Икарон. — Мы никогда не были друзьями, но мы терпимо относились друг к другу. По каким-то причинам они могут рассматривать полёт моего сына как угрозу — их территории, или, возможно, запасам их пищи. И они, и мы питаемся насекомыми. Их действия чудовищны и непростительны, но я не вижу выгоды, которую мы получим, если станем мстить.

— Ты неправ, — кратко сказала Нова. — Согласна с Баратом. Мы не можем оставить это без ответа. Сол, что скажешь ты?

Сумрак увидел, как Сол тяжело вздохнул.

— Согласен с Икароном, — сказал он. — Возмездие редко становится лёгкой дорогой к миру.

Икарон повернулся свирепой мордой к Нове:

— Ты ошибаешься, если думаешь, что наши голоса имеют равный вес! Мой голос — единственный, облечённый властью. Не думай, что голосование может изменить это.

— Полёт твоего сына, Икарон, навлёк на нас эту беду, — сказала Нова. — Этого никогда нельзя было допускать. Это неестественно.

— И что, ты не предпримешь никаких действий? — потребовал ответа Барат.

Сумрак чувствовал боль, глядя, как отец выдерживает эти нападки.

— Конечно же, я предприму действия, — сказал Икарон. — Хотя они могут и не удовлетворить тебя, Барат. — Сумрак увидел, что пристальный взгляд отца остановился на нём, и в его глазах светилось ужасное раскаяние. — Я сделаю всё так, что птицы больше не почувствуют, что их территории опять угрожают.

* * *

— Птицы не хотят, чтобы ты летал, Сумрак, — мягко сказал отец.

— Знаю, — ответил он.

Были послеполуденные часы, мягкий свет солнца струился в лес с запада. Это был первый раз за долгий мрачный день, когда у них появилась возможность встретиться всей семьёй в уединении их гнезда. Эола отнесли на гибельную ветку секвойи, где его семья последний раз взглянула на него перед тем, как оставить его на милость насекомых и стихий.

— Ты должен остановиться, — сказал Икарон.

Сумрак просто кивнул — он чувствовал себя слишком виноватым, чтобы возражать. Возможно, в нём вызвала желание летать его гордыня — желание быть лучше, чем другие. Но он любил это делать: ему нравились торжество и свобода полёта.

— Ну, я не думаю, что это справедливо, — возразила Сильфида. — Почему все так злы на Сумрака? Он не убивал Эола. Все должны злиться на птиц. Барат был прав, нам нужно….

Сумрак увидел, как глаза его отца сверкнули:

— Я не потерплю этого вздора! — его голос был почти рычанием. — Ты что, не слышала, что я говорил, Сильфида? Мы не можем держать под контролем действия птиц. Если мы хотим сохранить мир и избежать дальнейших смертей, проще всего будет Сумраку прекратить летать. Справедливостью этого не поправишь.

— Я знаю, Сумрак, что это будет тяжело — сказала ему мама. — Но твой отец прав. Так будет лучше для всех. Нужно прекратить летать.

— Но я жажду полёта, — спокойно ответил Сумрак. Несмотря на чувство вины, он не мог подавить своей печали. Он летал; он взмывал вверх.

— Это слишком опасно, особенно для тебя, — мрачно сказал Папа. — Если птицы хотели, чтобы их жертвой стал ты, в следующий раз они могут и не ошибиться.

Сумрак вздрогнул, подумав о тщедушном тельце Эола на ветке.

Икарон по-доброму взглянул на него:

— Помнишь, как я первый раз взял тебя с собой на дерево?

— Да.

— Ты даже не хотел прыгать.

— Я очень боялся.

— Но потом ты прыгнул, твои паруса наполнил ветер, и ты понял, что просто создан для воздуха. Больше, чем кто-либо из нас мог себе представить. Я не прошу, чтобы ты оставлял воздух. Ты прекрасно планируешь, Сумрак. Очень быстро. Разве ты не помнишь, какое это удовольствие? Вернись к планированию, отточи его навыки, и попробуй не думать о полёте. Со временем тебе станет легче.

— Я попробую, Папа.

— Обещаешь мне?

— Обещаю.

На следующее утро во время охоты паруса Сумрака хотели махать — теперь это было практически его второй натурой — но он не позволял им делать этого. Он держал их натянутыми, вспотев от усилий, и планировал лишь вниз и вниз, садился, а затем медленно лез вверх по стволу, цепляясь когтями. Он упустил значительную часть своей добычи. Теперь он был медленным и не столь ловким, и той ночью отправился спать голодным.

За следующие несколько дней всё стало только хуже. После смерти Эола многие другие рукокрылы даже не смотрели на него. Он ощущал себя так, словно стал невидимым. Сбывались все самые худшие опасения его матери. Раньше он был просто уродцем; теперь он был причиной несчастий. Даже когда он перестал летать, похоже, никому не хотелось иметь с ним дело.

Его единственной компанией осталась Сильфида — а сам он был неважной компанией. Ему мало о чём можно было поговорить. Он продолжал думать об Эоле и о птицах. Его так просто было удержать, пока они расклёвывали его паруса. Он по-прежнему не мог представить себе, чтобы Терикс мог совершить такое. Но, возможно, Сумрак просто ошибался. Птицы произошли от ящеров, говорил его отец. Делает ли это их такими же, как ящеры — свирепыми охотниками на зверей?

На третий день после того, как он престал летать, Сильфида спросила, хочет ли он поохотиться. Он покачал головой.

— Иди сама, — сказал он.

— Ты нездоров, Сумрак? — спросила мама.

— Всё в порядке. Просто я не голоден.

— Тогда встретимся позже, — сказала Сильфида, и поспешила прочь.

Охотясь с нею вчера, он видел, как тоскливо она поглядывала на Кливера и его группу. Когда она осталась с Сумраком, никто больше не приблизился к ней и не заговорил с нею. Сумрак знал, что она будет скучать без своих друзей, но она была слишком преданной, чтобы оставлять его в одиночестве. Ему не хотелось, чтобы она начала обижаться на него.

Мама подошла к нему и обнюхала его.

— Я знаю, что тебе сейчас трудно, — сказала она.

Сумрак пытался не чувствовать злости, но это не получалось.

— Мне было хорошо летать.

— Я знаю, но всё действительно делается к лучшему. Вот увидишь.

— А ты ещё пользуешься своим эхозрением? — спросил он её.

— При дневном свете в этом нет особой нужды, но да, иногда я пользуюсь им, когда мне нужно разглядеть предметы более чётко.

— Тебе не приходится отказываться от этого.

— Это не то же самое, что у тебя. Но только потому, что никто об этом не знает. Полёт — это совсем другая штука.

— Я бросил летать, но все по-прежнему ненавидят меня. Почему я не должен летать?

— Ты сам знаешь, почему.

— Ненавижу птиц, — пробормотал он.

Это они всё подстроили для него. Всякий раз во время планирующего прыжка он представлял себе, как они глядят вниз и самодовольно щебечут о том, как победили его, как забрали его крылья.

— Остальные рукокрылы вскоре забудут, — пообещала мама. — Просто прямо сейчас они напуганы и злы. Тебя всегда будут избегать. А сейчас ступай, и излови ещё одного бражника, молнией промчавшись в воздухе, как ты умеешь.

Сумрак хихикнул; близость матери и знакомый запах действовали успокаивающе. Но гнев не полностью оставил его. Правда была в том, что он просто не хотел больше планировать. В воздухе он ощущал себя неуклюжим и медлительным. После того, как он летал, это выглядело как нечто вроде поражения. Он не дал бы птицам такого удовлетворения.

Пока вся остальная колония охотилась, он оставался на дереве. Он бродил по знакомым ветвям, ощущая вину за самого себя. Если бы его сородичам-рукокрылам нужен был отщепенец, он бы стал отщепенцем. Он бродил бы, собирая жучков и глодая семена. Такая пища никогда не удовлетворила бы его голод полностью, поэтому он бы, несомненно, похудел и приобрёл странную внешность, и пугал бы молодняк, бормоча всякие глупости.

Шёл слабый дождь, и хотя полог огромного дерева сохранил многие ветви сухими, в некоторых местах вода капала вниз по иглам круглыми каплями совершенной формы и наполняла маленькие трещины в коре. Сумрак остановился, чтобы попить перед тем, как лезть по одним из самых длинных ветвей секвойи. Они протянулись достаточно далеко, чтобы образовать естественный мост, ведущий на соседнее дерево; Сумрак устроил себе нечто вроде игры, разыскивая на том дереве другие ветви, которые могли увести его ещё глубже в лес, дальше от секвойи. Ему хотелось побыть в одиночестве.

Едва начав свой путь, он наткнулся на нескольких розовых личинок бабочки-стеклянницы, точивших кору, и съел их. Они были очень сладкими и сочными, гораздо жирнее, чем многие из летающих насекомых. Возможно, он действительно смог бы вообще отказаться от жизни в воздухе.

Он всегда ощущал присутствие птиц над собой — неясное и зловещее. Их песни больше не звучали красиво. Среди ветвей он замечал, как они большими стаями взлетали в небо, кружились, внезапно становились невидимыми, когда поворачивались в его сторону крыльями, а затем вновь сбивались в плотную тёмную массу. Несколько птиц из стаи устремились в сторону материка. Он спрашивал себя, не планировали ли они в данный момент какое-то ужасное нападение на всех рукокрылов сразу, чтобы наброситься на них, выставив вперёд клювы и когти.

Сумрак не рисковал забираться высоко на дерево. У него не было никакого желания приближаться к территории птиц. Ближе к концу ветки он обнаружил заросли грибов, чьи просвечивающие ножки поднимались из мшистой коры. Его изумило то, как прямо и высоко росли грибы, хотя их ножки были такими тонкими. Их бледные шляпки раскрывались на уровне глаз, а их края были слегка зазубрены и словно присыпаны чем-то вроде порошка, который улавливал солнечный свет. Молодым говорили, чтобы они никогда не ели грибы. Многие из них были ядовитыми — так сказала его мама. Но он также подслушал разговоры некоторых старших рукокрылов, которые говорили, что на самом деле они не были ядовитыми, но заставляли съевшего их видеть такие вещи, какие больше никто не видел. Сумрак фыркнул.

Это не так уж сильно отличалось от способности видеть в темноте при помощи его эхозрения. Молодым говорят всякое. Ему говорили, чтобы он не махал парусами, говорили, что он не может летать. А он мог. Возможно, правил было слишком уж много. Он чувствовал себя озлобленным и беспечным.

Сумрак подошёл к грибу и осторожно лизнул его край, а затем обсосал кончик своего языка. По вкусу он был совершенно не похож на всё, что он когда-либо пробовал — непонятный, влажный, с какой-то изысканной ноткой. Он лизнул снова, но на этот раз ещё и отщипнул зубами крохотный кусочек с краю гриба. Ему понравился вкус, но теперь он заволновался. Наверное, ему не следовало есть больше — на всякий случай.

Он немного подождал, но, похоже, ничего не происходило. Чувствуя жажду, он переполз к маленькой лужице воды, накопившейся в коре. Он лакал воду, заставляя пятна солнечного света на поверхности воды изгибаться и искриться.

Он сел около лужицы, по-прежнему ожидая увидеть нечто необычное. Но всё, что он видел — лишь ветви секвойи. Ветер, гудя, мягко дул в лесу. Сумрак мигнул.

Он понял, что в потоке ветра ничего не движется. Не двигалась даже тончайшая веточка. Высоко в небе облака не двигались, хотя звук ветра постепенно становился всё сильнее. Он взглянул на лужицу воды — её поверхность была гладкой и неподвижной, словно застывшая смола. Зависнув в нескольких дюймах перед его носом, в воздухе плавала стрекоза с неподвижными крыльями.

Всё застыло, кроме него самого, но что было удивительнее всего, он совершенно не ощущал тревоги. Сильнейшая летаргия сковала его лапы. Он лёг на ветку, раскрыв паруса и вонзив когти в кору — хотя он чувствовал, что теперь даже ураган не в силах сдвинуть его с места. Подняв глаза к небу, он увидел, как наступает ночь: быстрее, чем любой из закатов, которые он видел. За считанные секунды свет среди ветвей померк — а шум ветра становился всё сильнее, хотя он чувствовал, что его шерсть совсем не шевелится.

Внезапно настала полная темнота, и мир окрасился серебром, хотя Сумрак не отдавал себе отчёта в том, что пользовался своим эхозрением. Этого и быть не могло, потому что охват и глубина открывшегося перед ним вида были поистине невероятными. Он видел всё полностью и сразу, а не быстрыми вспышками. Деревья протянули свои ветви в небо, которое внезапно расцвело мерцающими звёздами. Сумрак закричал, потому что некоторые из них стали всё крупнее и ярче, медленно перемещаясь на новые места. Призрачный ветер усиливался, пока не обрёл ритм взмахивающих крыльев. Первая мысль Сумрака была о кетцале — но даже его широкие крылья не могли создать такого шума.

Звёзды мерцали, заставляя Сумрака дрожать. Ураган взмахов крыльев всё усиливался. Один чудовищный порыв ветра — и все ветви наверху были сметены им; теперь ничто не стояло между ним и небом. Он чувствовал себя отвратительно голым и беззащитным, когда его накрыл сияющий купол ночи. Он хотел, чтобы всё прекратилось.

Звёзды засияли с новой силой, вновь придя в движение. Самые яркие из них образовали очертания обширных машущих крыльев, и звук ветра исходил от них.

«ТЫ — НОВЫЙ».

Всеохватный голос исходил не только от звёздных крыльев, но даже от самой земли. Сумрак ощущал его вибрацию через дерево и через своё собственное тело.

«ТЫ — НОВЫЙ».

Сумрак испуганно глядел во все глаза. Крылья были огромными, словно сама ночь.

С каждым их взмахом он чувствовал, что его может сдуть вместе с целой землёй, хотя воздух вокруг него был недвижен.

«НО ЕСТЬ И ДРУГИЕ», — произнёс голос.

«Что ты такое?» — хотел спросить Сумрак, но его горло и рот не смогли шевельнуться.

Потом крылья сгребли все звёзды и рассыпали их в новые созвездия, которые сложились в движущиеся образы.

Четвероногое существо с гладким телом мчалось по лесу. Его челюсти раскрылись и стали такими огромными, что Сумрак смог разглядеть странные зубы с острыми лезвиями, созданные, чтобы резать.

Сумрак закрыл глаза. С него было достаточно. Он не хотел видеть больше. Но даже когда он зажмурил глаза, образ огромного ночного неба в них остался тем же самым. Ему словно оторвали веки.

Звёзды завертелись, и четвероногое существо превратилось в другое, сидевшее на своём заду, держа тело вертикально, а затем побежавшее на задних лапах.

Звёзды вновь перестроились, и теперь в небе сложилась ужасающая мозаика из гигантских клювов и зубастых челюстей.

Предметы росли: звёздные растения и деревья взмывали вверх. Затем вновь возникла гигантская пара крыльев, машущих в небе. В своём последнем взмахе крылья рассыпались, превратившись в миллиарды крохотных существ, хлопающих крыльями, которые потоком хлынули со звёзд прямо на Сумрака, сжавшегося на ветке. Из открытых ртов этих крылатых существ исходили высокочастотные щелчки, и когда они метнулись ближе к нему, Сумрак понял, что все они похожи на него самого.

«ЕСТЬ И ДРУГИЕ», — ещё раз повторил величественный голос.

Когда Сумрак, наконец, открыл глаза, день вернулся. Ветви шелестели в порывах бриза. Лужица воды блестела. Стрекоза продолжала свой путь. Сумрак вытащил когти из коры. Он был весь мокрый от пота, а его сердце бешено колотилось. Вкус во рту был просто ужасным.

Его несколько раз вырвало, и после этого сокращения его желудка прекратились.

«Это, — тяжело дыша, подумал он, — последний раз, когда я лизал гриб».

Наверное, он спал, потому что следующим, что он осознал, был голос его сестры, доносящийся издалека. Сумрак в замешательстве огляделся. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он был. Он прислушался. Это определённо была Сильфида — её сложно было с кем-то спутать, даже её шёпот был громче, чем у кого-то другого.

Сумрак подумал, что расслышал ещё и пару других голосов. Они звучали где-то над ним. Что они делали вдалеке от секвойи? Он начал подниматься на их звук, глядя сквозь ветви и надеясь хоть что-нибудь разглядеть.

Там были Сильфида, а с ней, конечно же, Кливер, и ещё один молодой рукокрыл по имени Терра — её он знал плохо, она была одной из детей Сола.

Он не стал их приветствовать; то, как они двигались, быстро и нервно, явно скрывало нечто тайное, словно их целью было нечто запретное. Но что бы это могло быть? Ну конечно, это могло быть только одно. Птицы. Сильфида была не настолько глупа, чтобы заходить на их территорию после того, что случилось с Эолом.

Сумрак и в лучшие свои времена никогда не отличался быстротой, лазая по коре, и всё ещё был слаб после своего опыта с грибами. Но как раз в тот момент, когда он почти потерял их из виду, они все молча остановились на нижней стороне толстой ветви. Сумрак продолжал лезть вверх, надеясь сократить расстояние до них. Что же они делали?

Потом он увидел гнездо. Его плетёная нижняя часть покоилась на ветке, к которой они прицепились. Признаков присутствия взрослых птиц вблизи гнезда не было. Возможно, они улетели добывать пищу или собирать новый строительный материал для своего гнезда. Но они должны были вскоре вернуться. Сильфида и остальные внимательно оглядели его, а затем торопливо поползли по ветке, зацепились когтями за плетёные из прутьев стенки гнезда и полезли к его краю. Страх сковал сердце Сумрака.

Он обещал, что не будет этого делать, но всё же сделал.

Он полетел.

Ему нужно было остановить их прежде, чем будет слишком поздно. С силой взмахивая крыльями, он стремительно взлетел вверх. Он не осмеливался кричать и тем самым рисковать привлечь внимание птиц. Сильфида добралась до края гнезда, и потом Сумрак потерял её из виду, потому что она вместе с друзьями скрылась внутри. Он захлопал парусами ещё быстрее, и закружился над гнездом. Внутри Сильфида, Кливер и Терра в ужасе взглянули на него, приняв за птицу.

Там лежали три голубых яйца, и Сильфида и двое её друзей собрались вокруг одного из них; их когти упирались в скорлупу и были готовы её проломить.

— Эй, вы, все, выбирайтесь оттуда! — закричал Сумрак.

— Закрой пасть, Сумрак! — зашипел Кливер. — Они тебя услышат.

— Сильфида, оставь яйца в покое! — сказал он сестре, затаившей дыхание. Сильфида смотрела то на него, то на друзей, словно не уверенная в том, что нужно делать.

— Пошевеливайтесь и разбейте его! — потребовал Кливер, пытаясь воткнуть коготь своего большого пальца в скорлупу.

Сумрак камнем упал в гнездо и встал перед Кливером, размахивая своими парусами перед его мордой.

— Убирайтесь немедленно, или об этом узнает Икарон!

— Они убили моего кузена! — прошипел Кливер.

— И они убьют ещё больше, если вы это сделаете. А теперь выходите, пока мать не расклевала вам паруса! Мне кажется, я слышу, что кто-то приближается!

Он солгал, но он был в отчаянии, и это, похоже, заставило Кливера отказаться от своих планов.

— Уходим отсюда! — скомандовал он, и они все начали карабкаться вверх по стенкам гнезда. На его краю они прыгнули и стремительно заскользили в воздухе, покидая это место. Сумрак замахал крыльями и взлетел, следуя за Сильфидой и искренне надеясь, что их не увидела ни одна птица.

Когда секвойя была уже в пределах видимости, Кливер и Терра свернули в сторону, оставив Сумрака и Сильфиду вдвоём. Она опустилась на ветку, и он сел рядом с ней. Сильфида повернулась к нему.

— Ты помешал мне! — сказала она.

— Тебе нужно было помешать! — ответил он ей. — Ты представляешь себе, что вы чуть было не сделали?

— Да, и мы бы сделали это, если бы не появился ты. И птица, наверное, не возвращалась, правда?

— Да, просто я должен был любыми средствами остановить вас. Это ты всё затеяла?

— Что-то вроде того.

— Сильфида!

— Ладно, это затеяли мы с Кливером. Папа явно не собирался принимать правильное решение. Он просто потерял мужество! Нова не позволила бы птицам остаться безнаказанными после этого.

— Однако она не предводитель, — оборвал её Сумрак, — и никогда им не будет.

— Кливер говорит, что она могла бы стать предводителем, если бы не Папа.

— О чём ты говоришь?

— Именно отец Новы, Протей, первым подумал о том, чтобы выйти из Договора. Всё это было его идеей. И ещё он был самым старым. Так что именно он должен был стать предводителем. Но вместо этого Папа сделал предводителем себя. Вот, что говорит Кливер.

Сумрак почувствовал, что его тошнит.

— Ты имеешь в виду, что говорит Нова. Я не верю ничему, что исходит от неё.

— Возможно, тебе стоит это сделать! И возможно, мы бы только выиграли, если бы она была предводителем.

— Да как ты смеешь так говорить!

Он был поражён собственной яростью, и Сильфида, наверное, тоже, потому что она вздрогнула. Какое-то мгновение никто из них не произнёс ни слова.

— Если бы вы разбили то яйцо, — сказал Сумрак Сильфиде более спокойным голосом, — то птицы могли бы принять ответные меры, и дела пошли бы только хуже. Вы же не собираетесь пробовать сделать это ещё раз, верно?

Она сверлила его взглядом.

— Сильфида, обещай мне, или я всё расскажу Папе.

— Хорошо, — щёлкнула она зубами. — Я не буду делать ничего такого. Но я не понимаю, почему мы должны прощать их.

— Вы не должны прощать их; просто не предпринимайте ответных мер.

— Ты говоришь, как Папа, — усмехнулась она.

— Он старается изо всех сил, чтобы лучше было нам всем.

— Да что ты говоришь? А как же ты? Ты мог летать, а теперь он это запрещает. И ты не злишься из-за этого?

— Да. Но не на Папу.

Это были не совсем правдивые слова, но он знал, что его негодование было несправедливо. Папа лишь пробовал сохранить мир, и цена этого мира означала лишение его собственного сына чего-то дорогого ему.

— Когда же до тебя, наконец, дойдёт, что Папа не идеален? — спросила Сильфида. — Иногда он бывает неправ, Сумрак, и он слишком горд собою, чтобы признать это. Он был неправ, когда выходил из Договора, и был неправ, когда наказывал тебя вместо птиц!

— Нет…

— На твоём месте, — с жаром сказала сестра, — я бы не прекращала летать. Это делает тебя таким же ужасным трусом, как Папа.

А затем она одним прыжком покинула его.

Самое главное — чтобы добыча вообще ничего не подозревала.

Хищнозуб удивил многих наземных жителей, нападая на них прежде, чем они могли броситься наутёк. Но даже единственного убийства — звуков бешеной борьбы и запаха смерти, разливающегося во влажном воздухе — было достаточно, чтобы сделать осторожными всех животных в округе. И с каждым днём охота становилась всё сложнее, потому что новости о Хищнозубе и его клане мясоедов опережали их движение по лесу.

Тихо крадучись по тенистому подлеску, Хищнозуб ощущал теперь, что все становятся осторожнее и ведут себя тише и тише. Наземные звери прятались. На деревьях звери поднимались выше, прячась среди листвы.

Хищнозуб, всю жизнь до этого питавшийся растениями и насекомыми, признал, что охота — это сложное занятие. Иногда, чтобы поймать добычу, он затрачивал целое утро или вечер. Звери, которых они раньше легко могли убить, теперь начинали сопротивляться изо всех сил. Они царапались, кусались и зачастую вырывались. Хищнозуба воодушевлял такой вызов, но его волновало то, что самые слабые из его охотников могли покинуть его, по глупости полагая, что они могли вернуться к Патриофелису и к своей прежней жизни. Некоторые члены его клана, вроде Миациды, были охотниками от природы, коварными и хитрыми, когда преследовали свою добычу, и неутомимыми, когда нападали на неё. Но некоторым пока ещё так и не удалось никого поймать, и они питались лишь остатками чужой добычи. Хищнозуб смотрел и отмечал для себя слабых и сильных.

Вчера охота была особенно плохой.

Они вернулись к своей прежней пище, чтобы набить себе брюхо. Но всякий раз, когда Хищнозуб поедал личинку или корень, он очень этого стыдился. Ему хотелось мяса. Они должны охотиться лучше, особенно сейчас, когда звери становились всё более и более бдительными.

Хищнозуб запрыгнул на нижние ветви дерева и, как и подозревал, услышал царапанье когтей по коре над собой. Его зубы были стиснуты от жадности, а взгляд пронзал лесные тени. Ему хотелось убивать. Он ловко лазил по деревьям, и хотя уже давно не мог лазать, цепляясь за кору, он умел скакать с ветки на ветку: обладание крючковатыми когтями было прекрасным преимуществом.

Над собой Хищнозуб заметил тупомордого птилодуса: белая полоса тянулась по рыжевато-бурой шерсти на его спине от головы до хвоста. Он был не один: там была целая семья этих зверей, бегающих по стволу и пищащих от ужаса.

Хищнозуб запрыгнул на более высокую ветку и начал погоню. Он с тревогой наблюдал, как они скрылись в маленьком дупле в стволе дерева. Он подошёл в упор, прижал к нему свою морду и просунул внутрь лапу, но лишь затем, чтобы её сильно куснули. Он отпрянул, рассерженно шипя, и сделал несколько шагов по ветке, думая, что делать дальше.

Подняв глаза, он увидел тёмные силуэты птиц, устроившихся на ночлег и чистивших оперение. Одна из них сидела на гнезде.

Его рот наполнился слюной. Прошло уж так много времени с тех пор, как он последний раз ел яйца.

Он никогда не пытался охотиться на птиц; они могли просто улететь от него.

Но их яйца — не могли.

Он забрался на дерево. Мать в гнезде издала пронзительный крик и полетела ему навстречу, но Хищнозуб не отступал. Он был голоден, и сегодня вечером ему хотелось бы съесть мясо. Он добрался до ветки и прыгнул по ней к гнезду, отбиваясь лапой и лязгая зубами, когда птица нападала на него с воздуха.

— Прочь отсюда! Прочь отсюда! — верещала она.

Птица-мать была в ярости: она царапала его своими когтями и клевала в голову, но он был крупнее её. Он запрыгнул в гнездо.

— Яйцеед! — завопила мать. — Яйцеед!

Она вонзала в него когти. В гнезде было три яйца. Их скорлупа была гораздо тоньше, чем у яиц ящеров, и она легко лопнула под тяжестью одних лишь его лап. Но он успел съесть лишь одного из невылупившихся птенцов, когда над его головой единым крылатым вихрем закружилось множество птиц. Даже он не мог сдержать их напора.

Он выпрыгнул из гнезда на соседнюю ветку; его раны жгло от боли.

— Уже скоро найдётся много желающих съесть ваши яйца! — завыл Хищнозуб в их сторону. — Мир меняется!

— Берегись, — верещала охваченная гневом птица-мать. — Берегись, зверь! И на охотников можно охотиться.

Хищнозуб насмешливо фыркнул и продолжил спуск с дерева. Теперь, когда ящеры исчезли, он был единственным охотником, и остальное было уже неважно. Он продолжит оттачивать свои навыки, поедать мясо — и царствовать, как ему и хотелось.



ГЛАВА 8. Терикс | Тёмное крыло | ГЛАВА 10. Перемены в приливе