home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава первая

ДОМРЕМИ

Принято считать, что Жанна родилась в 1412 году. Называют даже точную дату — 6 января. Однако в то время мало кто из незнатных французов знал день своего рождения, да и год часто указывали приблизительно. Жанна не была исключением: во время первого допроса в Руане (21 февраля 1431 года) она утверждала, что ей 19 лет, а на следующий день говорила, что не знает своего точного возраста. При дворе Карла VII она заявила, что ей трижды семь лет, что делает годом ее рождения 1408-й. Та же дата указана в декрете папы Пия X от 6 января 1904 года, причислившем Деву к лику блаженных. Видевший ее в плену бургундский хронист Ангерран де Монстреле писал, что ей «около 20 лет или чуть больше». Эта неразбериха показывает, что точного возраста Жанны не знал никто, включая ее саму. Что касается ее дня рождения, то его, как нередко случалось, приурочили к популярному церковному празднику — в данном случае Богоявлению, которое католики праздновали как день поклонения младенцу Христу легендарных царей-волхвов. Впервые эту дату упомянул еще в 1429 году придворный Персеваль де Белленвилье в письме герцогу Миланскому, но вряд ли он знал то, что не было известно самой Жанне.

Если дату ее появления на свет никто не знает, то место рождения известно всем — это деревня Домреми во французской области Лотарингия, недалеко от города Вокулёр. Деревня, название которой происходит от имени крестителя франков святого Ремигия (дом, то есть «господин», Реми — обычное обращение к святому), находилась на крайнем северо-востоке тогдашней Франции, в долине реки Мез (Маас). Протекавший через деревню ручей делил ее между двумя государствами: северная часть принадлежала Франции, перейдя к ней в 1284 году вместе с графством Шампань. Ее непосредственным владельцем был рыцарь Жан де Бурлемон, замок которого находился неподалеку. Южная часть считалась владением герцогства Лотарингского, а управляла ею Жанна де Жуанвиль. Деревню правильнее было называть селом, поскольку в ней находилась старинная церковь Сен-Реми, в которой крестили Жанну, — каменная крестильная купель сохранилась, хотя саму церковь не раз перестраивали.

Сохранился и дом Жанны — крепкое каменное строение XIV века, на первом этаже которого находилась горница с примыкающей кухней, а на втором три спальни. Рядом — хлев, сарай, небольшой садик. Семья слыла небедной, да и вообще в Домреми бедняков было мало: в плодородной долине Меза хорошо росли пшеница, овощи, фрукты, а окрестные луга кормили обильное поголовье коров, коз и свиней. Окружавший деревню густой лес в изобилии снабжал крестьян дичью и топливом. В советской литературе говорилось о тяжком угнетении народа во Франции того времени, но это явное преувеличение. После крестьянских войн XIV века крепостная зависимость во многих областях ослабла, крестьян перевели с барщины на менее обременительный оброк. Жители северной половины Домреми, где находился дом Жанны, считались лично свободными и платили подати сеньору Бурлемону и короне. В южной, лотарингской части жили крепостные, которым приходилось тяжелее, но и они были не такими уж угнетенными. Во всяком случае, ни одного восстания против феодалов в деревне не зафиксировано.


Жанна д’Арк. Святая или грешница?

Дом Жанны д’Арк в Домреми. Современный вид


Отец Жанны, Жак, даже на фоне односельчан считался крепким хозяином — недаром его несколько раз выбирали старостой деревни. Он родился то ли в Домреми, то ли в соседнем Сеффоне, а вот его отец Пьер пришел из других мест, о чем говорила и семейная фамилия (точнее, прозвище). Ее произносили и писали по-разному — Дарк, Тарк, Дар, Дай. Причина заключалась в том, что в лотарингском диалекте, на котором говорили жители Домреми, согласные на конце слов часто «проглатывались», а апостроф в фамилиях в то время никак не обозначался. Первичной формой фамилии, вероятно, все же было «д'Арк», но дворянство тут ни при чем — это означало всего лишь «выходец из Арка». Поселений с названием Арк («лук» в смысле «излучина реки») во Франции было несколько, и одно из них — Аркан-Баруа, — находилось не так далеко от Домреми. Скорее всего, дед Жанны явился именно оттуда, спасаясь то ли от гнета сеньора, то ли от бедствий войны.

Обосновавшись на новом месте, Пьер из Арка обзавелся куском пахотной земли — многие участки еще пустели после страшной эпидемии чумы середины XIV столетия, и их отдавали задешево или вообще даром. Пьер выстроил дом, трудолюбием и честностью заслужил авторитет у соседей и в итоге женил сына на дочери одного из самых почтенных односельчан Изабелле Вутон по прозвищу Роме, то есть «римлянка». Очевидно, прозвище досталось девушке от отца, который совершил паломничество в Рим (возможно, вместе с дочерью) — это требовало немалых расходов и говорило как о достатке деда Жанны д’Арк, так и о его религиозном рвении. После брака, заключенного около 1400 года, у супругов родилось пятеро детей, из которых Жанна была самой младшей.

Судьба всех членов семьи довольно хорошо известна. Жак д’Арк умер вскоре после гибели своей знаменитой дочери — говорили, что от горя. Мать надолго пережила его, успев увидеть официальную реабилитацию Жанны; она умерла в 1458 году. Старший сын Жак, или Жакмен, был болезненным, поэтому не пошел на войну вслед за сестрой и братьями. Он умер рано, но оставил наследников, принявших, как и другие родственники Жанны, почетную фамилию дю Лис (Лилейные — напомним, что лилии помещались на гербе французских монархов). Другие сыновья, Жан и Пьер, участвовали в походах Девы, а позже солидными и уважаемыми людьми вернулись в родную деревню. Самая загадочная — дочь Катрин, которая была то ли старше Жанны на три года, то ли, напротив, чуть младше. Около 1428 году ее совсем юной выдали замуж за Колена Лемера, старосту соседней деревни Грё, после чего она пропала со страниц источников. Скорее всего, Катрин умерла от болезни или от родов, однако приверженцы альтернативных версий судьбы Жанны д’ Арк оспаривают это, строя на основании внешнего сходства двух сестер (ничем, впрочем, не доказанного) всевозможные версии, о которых будет сказано ниже.

Благочестивые легенды, возникшие еще при жизни Жанны, утверждали, что ее рождение сопровождалось чудесными знамениями. В тот момент сердца всех ее односельчан будто бы наполнились радостью, а петухи запели в два часа ночи, когда она родилась. Позже утверждалось, что в этот миг прогремел гром, а с небес сошли языки пламени, что часто происходило при рождении святых и других великих людей. Конечно, если бы нечто подобное случилось, Жанну с самого детства окружало бы внимание односельчан, но известные факты противоречат этому — и родня, и соседи до поры считали ее самой обычной девочкой. Через три дня после рождения ее, как полагается, крестил в церкви Сен-Реми местный кюре Жан Мине. У девочки было сразу несколько крестных, не меньше десятка, что говорило о большом уважении к ее семье. Кто-то из них подарил новорожденной золотое кольцо с тремя вырезанными на нем крестами и надписью «Иисус Мария». Его Жанна хранила до конца жизни, сказав судьям в Руане, что это единственная вещь, оставшаяся ей на память о доме.

На оправдательном процессе 1456 года выступали многие односельчане Жанны и ее родные. По их рассказам, Дева была вполне обычным ребенком — летом бегала с подружками на лугу у реки, плела венки, играла в разные игры. Ее дядя, свояк Изабеллы Роме, рассказывал, что вырезал для нее из дерева свистульки и игрушечные мельницы, которые кружились от ветра, как настоящие. Зимой Жанна и ее подруги сидели с другими женщинами в чьей-нибудь горнице, пряли шерсть и рассказывали разные истории. Сохранились имена подруг — Изабелла Деспиналь, Манжетта (Маргарита) Суайяр, Овьетта Судон. Все они говорили, что Жанна почти ничем не выделялась среди других детей. Она не была ни красивой, ни уродливой, ни робкой, ни чересчур нахальной. О ее пристрастии к мальчишеским играм или, допустим, к оружию тоже ничего не известно. Отличали ее только три довольно важных качества. Первая из них — доброта; она не обижала младших, не злословила, всегда была готова утешить заболевших или расстроенных чем-то друзей. Конечно, возможно, что эти воспоминания отразили ее посмертную славу, но на пустом месте они бы не возникли. Вторым качеством было трудолюбие. Праздность в деревне не поощрялась, все дети с малых лет приобщались к сельскому труду, но Жанна выделялась и на их фоне. На суде она не без гордости говорила, что «по части шитья не уступит ни одной руанской женщине». Кроме того, она пасла коз — не только своих, но и соседских, полола и поливала огород, ворошила сено, доила коров.

Вот лишь несколько свидетельств, записанных через 25 лет после смерти Жанны, когда сами очевидцы ее детских лет были уже далеко не молоды и не могли вспомнить все детали. Ее подруга Овьетта, которая была на два-три года младше, говорила: «С юных лет я знаю Жанну Деву, родившуюся в Домреми от Жака д’Арка и Изабеллы Роме. Супруги были усердными землепашцами, истинными католиками, пользовавшимися доброй славой. Я знаю это, ибо не расставалась с Жанной и как ее подруга ходила в дом ее отца… Жанна была доброй, смиренной и кроткой девочкой; она часто и охотно ходила в церковь, посещала святые места, ей было стыдно за тех людей, которые удивлялись тому, что она столь благочестиво ходит в церковь… Как и другие девочки, она выполняла различные работы по дому; пряла, а иногда — и я видела это — пасла стадо своего отца».

Изабелла, жена Жерара из Эпиналя, сообщает: «Она с удовольствием раздавала милостыню и давала приют беднякам. Она всегда была готова отдать беднякам свою постель, а сама она устраивалась подле очага». О том, что Жанна раздавала нищим всю мелочь, что давали ей родители, говорит и церковный староста Домреми Пьер Дранье. По его словам, Жанна была недовольна, когда он забывал звонить в колокол, и постоянно напоминала ему об этом. Ее товарищ детских игр Симон Мюнье подтверждает: «Она ухаживала за больными и подавала милостыню бедным: я это видел, потому что, когда я был ребенком, я болел и Жанна приходила утешить меня». Священник из соседней деревни, Этьен де Сьон, передает слова, будто бы сказанные ему кюре из Грё Гийомом Фроном, который к началу процесса уже скончался: «Жаннетта, прозванная Девой, была доброй, простой девушкой, набожной, хорошо воспитанной, живущей в страхе пред Богом, равных ей в городе не было; она часто исповедовалась кюре в своих грехах, и он говорил, что, если бы Жанна имела собственные средства, она отдала бы их своему приходскому священнику, чтобы тот отслужил обедню. Кюре говорил, что каждый день, когда он служил мессу, Жанна приходила в церковь».

О благочестии, третьем отличительном качестве Жанны, говорят практически все опрошенные свидетели. Еще один ее товарищ, Мишель Лебюэн, вспоминал: «Когда я был молодым, я неоднократно совершал с нею паломничество к Богоматери в Бермон. Она почти каждую субботу отправлялась в этот скит со своей сестрой и ставила там свечи». Конечно, не исключено, что громкая слава Девы наложила отпечаток на воспоминания ее односельчан, которые гордились своей землячкой и старались приукрасить ее слова и поступки. Однако приукрашивания в этих рассказах как раз и нет: жители Домреми с крестьянской трезвостью повествуют, что Жанна — или Жаннетта, как ее называли в деревне, — была добрым, честным, трудолюбивым, но, в общем-то, вполне обычным ребенком.

Бытует мнение о мечтательности Жанны: с раннего детства она будто бы уходила из дома, чтобы грезить в одиночестве о чем-то, известном только ей. Однако в источниках об этом ничего не говорится. Скорее, они рисуют нам практичную, работящую девочку, привыкшую серьезно относиться к своим обязанностям и обещаниям — таковы были многие жители Лотарингии, в жилах которых текла немецкая кровь. Единственным доказательством ее фантазий были рисунки посетивший ее дом в 1580 году философ Мишель Монтень писал: «Вся передняя часть дома, где родилась когда-то славная Дева Орлеана, покрыта рисунками, сделанными ее рукой, по время их не пощадило». До наших дней эти рисунки недошли, хотя при недавней реставрации церкви Сен-Реми под слоем штукатурки обнаружились два детских рисунка на стенах, которые тут же объявили сделанными Жанной.

В церковь девочка и ее подруги ходили охотно, и не только из-за любви к Богу. Там можно было обменяться новостями, поглазеть на обновки местных красавиц, полюбоваться иконами и витражами. В церкви Сен-Реми места для всех не хватало, поэтому по воскресеньям жители Домреми в своих лучших нарядах отправлялись в соседнюю деревню Грё, где была более вместительная церковь. Служба начиналась в девять утра, но обычно прихожане ждали появления главного местного начальства — сеньора Бурлемона с супругой. Священник читал проповедь по-французски, потом совершал мессу на латыни и причащал всех присутствующих. Отказ от причастия или неявка на воскресную службу без причины ставили крестьян под подозрение; такого «отказника» могли выгнать из деревни или даже предать церковному суду, где было недалеко до обвинения в колдовстве.

В церкви Грё, кроме статуи святого Ремигия, особо чтимого в тех местах, находились деревянные статуи святых Екатерины Александрийской и Маргариты Антиохийской — именно они впоследствии являлись Жанне в ее видениях. Приходской священник вспоминал, что девочка была очень религиозной и подруги даже подсмеивались над ней. Она никогда не пропускала мессу, по праздникам участвовала в крестных ходах, а когда слышала звон колокола, зовущего к заутрене, прерывала работу и опускалась на колени, чтобы прочесть положенные молитвы.

Впрочем, молилась она не только в церкви. В Буа-Шеню, или Буковом лесу, на окраине Дом рем и имелся целебный источник, куда сходились больные со всей округи. Считалось, что им приносят исцеление лесные дамы, или феи, обитавшие в тех местах. Сеньоры Бурлемон считали, что их род, как и куда более знамени гое семейство Лузиньянов, происходит от феи. По легенде, основатель семьи встретил однажды у источника прелестную девушку и несколько лет встречался с ней, пока однажды их не застигла его жена. После этого фея пропала бесследно, оставив трем своим дочкам от Бурлемона чудесные дары: ложку, умножающую еду, сери, умножающий урожай, и кольцо, умножающее количество детей. Поскольку законная супруга сеньора после истории с феей ушла, а детей у нее не было, наследство досталось дочкам и их детям, которые разделили дары между собой.

Легенда утверждала, что встречи Бурлемона с волшебной любовницей проходили по понедельникам, в традиционный день поминовения усопших. В этот день дети из Домреми приходили к источнику, водили хороводы вокруг росшего над ним раскидистого дуба — Дерева фей — и вешали на его ветки венки из цветов. Вот что об этом говорила сама Жанна в показаниях на суде: «Довольно близко от деревни Домреми есть дерево, прозванное Деревом дам, другие зовут его Деревом фей, и подле него есть источник; и она слышала, что больные лихорадкой пьют из сего источника и приходят к нему за водой для исцеления. И сие она видела сама; но ей не известно, исцелились ли они или нет. Затем она сказала, что слышала, будто больные, если и силах подняться, ходят к дереву на прогулки… Затем она говорила, что несколько раз прогуливалась вместе с другими девочками и плела у дерева цветочные ненки для образа Богоматери Домреми. И множество раз она слышала от стариков, не из ее родственников, что там обитали дамы феи. Она слышала от одной женщины из сей деревни, по имени Жанна, жены мэра Обри, каковая ей самой, Жанне, приходилась крестной, что та видела сих дам; но сама она не знает, правда сие пли нет. Затем она сказала, что никогда не видела названных фей у дерева, насколько ей известно; если же и видела их где-нибудь, то ей о том неведомо. Затем она сказала, что видела, как маленькие девочки вешали гирлянды на ветви дерева, и она сама вместе с другими девочками несколько раз вешала их, а иногда они забирали их с собой, иногда же оставляли там. Затем она сказала, что после того как узнала, что должна идти во Францию, редко участвовала в их играх и прогулках — так редко, как только могла. И не знает, плясала ли она у дерева с тех пор, как стала смышленой, хотя вполне могла там танцевать вместе с детьми, и пела она там чаще, нежели плясала… В народе говорят, будто она, Жанна, получила свою силу у Дерева фей, но она сказала, что того не делала»[3].

На оправдательном процессе те свидетели, что согласились говорить на такую щекотливую тему, как феи, рассказали, что деревенские дети много лет ходили к Дереву фей, чтобы водить там хороводы и вешать на ветки венки и домики для фей, сплетенные из прутьев. Говорили еще, что Жанна ходила вместе со всеми, но молилась у дуба не феям, а католическим святым. Это продолжалось до тех пор, пока обеспокоенные родители не обратились к кюре, который прочитал под деревом молитву и обрызгал его святой водой. После этого, как уверяли местные жители, феи исчезли, и опечаленные дети перестали навещать их. Скорее всего, поступок родителей был вызван не религиозным рвением, — ведь они в детстве тоже поклонялись Дереву фей, — а боязнью за детей, на которых в лесу могли напасть волки или разбойники.

Лихих людей в лесах становилось все больше, да и вообще обстановка делалась все более напряженной. В 1414 году герцог Карл Лотарингский захватил соседний с Домреми город Нёвшато, отказавшийся платить непосильные налоги. Повесив нескольких видных горожан, он заставил остальных выложить деньги, но вскоре за город заступился французский король, считавший Нёвшато своим владением. Германский император, которому в свою очередь подчинялась Лотарингия, грозил напасть на Францию, и округа гудела от тревожных новостей. Вдобавок возобновилась Столетняя война, и переплывшая Ла-Манш английская армия в октябре 1415 года нанесла французам страшное поражение при Азенкуре. Это разрушило и без того непрочный порядок, установившийся во Франции в отсутствие военных действий. Беглецы из обеих армий и обычные бандиты объединялись в шайки, которые терроризировали всю страну.

Время от времени такие шайки появлялись и в окрестностях Домреми. Узнав об этом, Жак д’Арк предложил соседям арендовать у сеньора Бурлемон давно пустовавший замок Шато-д’Иль на острове посреди Меза. Несколько раз крестьяне, предупрежденные о приближении разбойников, укрывались на острове, прихватив с собой самое ценное. Спасение односельчан от набегов еще больше упрочило авторитет Жака, который стал задумываться о дворянском звании — замок у него уже был. Для этого требовалось породниться с каким-нибудь знатным родом, но сыновья уже были женаты, оставалось надеяться на дочек. Отец постарался дать им хорошее воспитание, как он его понимал. По воспоминаниям сверстников, Жанна «умела делать реверансы и вести себя так, словно воспитывалась при дворе». Кто учил ее этому? Возможно, кто-нибудь из родственников — например, одна из крестных, Беатрис Тьерселен, сыгравшая важную, хоть и не вполне понятную роль в воспитании девочки. А может, Жак приютил у себя какого-нибудь обнищавшего дворянина, согласившегося за стол и кров выполнять обязанности гувернера. Если так, то он мог научить ее и ездить верхом, что для крестьянки было совсем нетипично. Он же мог познакомить ее с игрой в мяч, неведомой ее односельчанам, — это потом вызываю изумление при дворе Карла VII. Для «альтернативщиков» эти навыки Жанны служат доказательством ее знатного происхождения, однако все может объясняться проще. Правда о наличии у девушки гувернера из благородных не упоминал ни один из жителей деревни, так что загадки остаются.

В 13 лет Жанна впервые услышала загадочные голоса. По ее уверению, голоса эти принадлежал и архангелу Михаилу, святым Екатерине и Маргарите. Первый из них считался покровителем небесного воинства, а также династии Валуа, то есть «национальным» святым Франции. На родине Жанны его культ был особенно распространен, поскольку через Домреми проходила дорога к известному центру паломничества — аббатству Сен-Мишель в Лотарингии. Обе святые мученицы пострадали из-за отказа выйти замуж за язычников и изменить Христовой вере. При этом Маргарита Антиохийская, известная в православии под именем Марины, тоже была пастушкой. По мнению В. Райцеса, в народной религии она соединилась с апокрифической святой Маргаритой или Пелагией (Морской), которая, убегая от ненавистного жениха, остригла волосы и надела мужское платье, как позже Жанна. Святая Екатерина Александрийская почиталась во Франции как покровительница девушек; в посвященной ей церкви Сент-Катрин де Фьербуа Жанна позже обрела меч, с которым воевала против англичан.

Многозначительный выбор святых говорил, что Жанна уже тогда думала, с одной стороны, об отказе от замужества, а с другой — о своем предназначении для некоей важной миссии, связанной с военным делом. При этом вначале голоса не говорили об этом — они спрашивали, любит ли она Господа и святых, готова ли следовать их воле. Получив утвердительный ответ, они сменили тему, объявив, что Жанна избрана Богом, чтобы спасти Францию, и должна без колебаний отправиться на войну. По признанию девушки, услышав это, она расплакалась: одно дело предаваться мечтам о великих свершениях и совсем другое — бросить привычную жизнь и пуститься навстречу бесчисленным опасностям без особых шансов на успех. Даже в то доверчивое время (а в наше и подавно) большинство людей поступило бы иначе. Но Жанна послушалась голосов — и этим раз и навсегда отделила себя от сверстников и земляков.

Чтобы понять, от чего ей предстояло спасать свою страну, нужно совершить экскурс в историю Столетней войны. Поводом к ней стали запутанные династические отношения английских Плантагенетов и французских Капетингов. Будучи французами по крови, короли Англии, тем не менее, активно укрепляли национальное государство. Завоевав Уэльс, Шотландию и часть Ирландии, они перенесли свою экспансию на континент. Подходящий повод нашелся в 1328 году, когда династия Капетингов пресеклась, и престол Франции занял состоявший с ней в родстве Филипп VI, граф Валуа. Однако права на трон предъявил и король Англии Эдуард III, сын французской принцессы Изабеллы, сестры последних Капетингов. Не желая отдавать страну англичанам, сторонники Филиппа сослались на Салический закон о престолонаследии, гласивший «Лилии да не прядут» — то есть трон не наследуется по женской линии. Англия, где этот закон не действовал, выразила несогласие, но на время смирилась.

Однако между двумя странами копились противоречия — во Фландрии, где англичане поддержали восстание горожан против французских феодалов, в Шотландии, где французы, в свою очередь, помогали местным повстанцам сбросить английскую власть. А главное, в богатом герцогстве Гиень (Аквитания) на юго-западе Франции, которое издавна принадлежало Англии. В 1337 году король Филипп объявил, что отбирает у своего английского «брата» вассальные права на герцогство, но недооценил силы врага. В первых же сражениях на море французский флот потерпел поражение. На суше дела обернулись не лучше. Главной силой английской армии были не конные рыцари, как у французов, а наемные пехотинцы, применявшие заимствованный в Уэльсе длинный лук — эффективное оружие, способное пробить рыцарскую броню на расстоянии ста шагов. Заняв позиции на безопасном расстоянии, лучники методично расстреливали наступавшую конницу противника, пока она не превращалась в гору человеческих и лошадиных трупов.

Первый раз эта тактика принесла англичанам успех в битве при Креси в Пикардии в 1346 году. Несмотря на эпидемию чумы, поразившую обе страны (как и всю Европу), английские войска возобновили наступление и в 1356 году разбили французов у города Пуатье на юго-западе страны. В плен был взят король Иоанн II Добрый, и Франции пришлось заключить мир в Бретиньи, отдав англичанам добрую треть страны. Следующий король Франции, Карл V, прозванный Мудрым, сумел вернуть большую часть этих земель, прижав англичан к морю и заставив их заключить очередной мир. Однако после смерти короля его сын Карл VI впал в безумие, положив начало новой череде бедствий Французского королевства. Двоюродные братья Карла — герцоги Людовик Орлеанский и Жан Бургундский — оспаривали друг у друга реальную власть вместе с благосклонностью королевы Изабеллы Баварской. В 1407 году первый из них, занимавший должность регента, был убит заговорщиками, после чего началась открытая гражданская война. Сторонники бургундцев, так называемые бургиньоны, захватили восток страны, а приверженцы орлеанской партии, прозванные арманьяками по имени их лидера графа Арманьякского, укрепились на юге и в центре.

В Англии тем временем династию Плантагенетов сменили Ланкастеры. Молодой король Генрих V, мечтавший о славе великого полководца, в 1415 году высадился в Нормандии и наголову разбил французов при Азенкуре. Вскоре англичане захватили северо-запад Франции, а бургундцы тем временем захватили Париж, устроив там резню арманьяков. Король Карл VI Безумный, формально сохранявший власть, оказался в плену, и сторонников «французской» партии возглавил его сын Карл, получивший титул дофина — наследника престола. В 1419 году слабовольный, но хитрый и коварный Карл, которому к тому времени было всего 16 лет, сумел организовать убийство герцога Бургундского на мосту Монтеро близ Парижа. Пользы это не принесло — сын герцога Филипп Добрый тут же объединился с англичанами, и вместе они оттеснили остатки французской армии за Луару, заставив дофина укрыться в стенах Буржа.

В мае 1420 года Филипп Бургундский и королева Изабелла вынудили ничего не соображающего Карла VI подписать заключенный в Труа договор, по которому его наследником объявлялся Генрих V Английский, обручившийся с французской принцессой Екатериной. Объединение двух королевств обосновали теологи Парижского университета и церковные иерархи, среди которых был и епископ Бове Пьер Кошон, сыгравший позже зловещую роль в судьбе Жанны. Изабелла постаралась вывести из игры дофина, публично объявив, что он не является законным сыном короля, а рожден ею от одного из любовников — от кого именно, она сказать затруднялась. Специальная статья договора давала королю право любыми способами привести к повиновению города и провинции, сохранившие верность «самозваному дофину».

После женитьбы на принцессе Генрих V торжественно вступил в Париж. Во Франции начался кровавый террор против всех, кто не желал покориться захватчикам. Было объявлено, что за убийство английского солдата будут казнены жители всех домов, рядом с которыми это убийство произошло. В одной лишь Нормандии ежегодно казнили до 10 тысяч человек. Король зачищал тыл перед последним походом против дофина, который должен был начаться осенью 1422 года. Но перед этим случилось одно из тех мистических событий, которыми так богата история Столетней войны: в августе 35-летний Генрих неожиданно скончался от дизентерии. В октябре за ним последовал и Карл VI, скончавшийся на руках своей любовницы Одетты де Шамдивер — единственного человека, сохранившего привязанность к несчастному безумцу.

Королем обеих стран был объявлен десятимесячный сын Генриха Генрих VI. От его имени Англией правил дядя, герцог Глостер, а Францией — другой дядя, герцог Бедфорд, которому помогал воинственный Генри Бофорт, кардинал Винчестерский. В свою очередь, дофин объявил себя королем Карлом VII, но его власть распространялась лишь на небольшую территорию между Орлеаном и Пуатье. Остальной Францией к северу от Луары владели англичане и бургундцы, однако и их власть не была прочной. Крупные и мелкие феодальные сеньоры подчинялись нм лишь отчасти, а некоторые например, могущественный герцог Бретонский не подчинялись вообще. К тому же в глубине захваченных территорий сохранялись островки, верные «французской» партии; одним из них был Вокулёр, рядом с которым находилась деревня Домреми. К тому же партизанское движение на севере страны расширялось, и англичане вдали от крупных городов и дорог постоянно находились в опасности. В то же время многие французы поддерживали оккупантов ото были чиновники, большая часть служителей церкви, купцы и вообще горожане, которым английская власть предоставила значительно больше привилегий, чем французская.

Осенью 1428 года англичане начали новую военную кампанию, целью которой были захват бассейна Луары и соединение британских владений на севере и юге. Главный удар был нацелен на Орлеан — сильную крепость на правом (северном) берегу Луары, находящуюся на перекрестье водных и сухопутных путей, соединяющих между собой все области Франции. К югу от Орлеана у французов не было крепостей, поэтому его взятие означало победу англичан. В августе к берегам Луары была направлена высадившаяся летом в Кале шеститысячная английская армия под командованием Томаса Монтегю, графа Солсбери. Захватив Шартр и ряд друг их городов, она вышла к Луаре и двинулась вдоль нее на запад от Орлеана, взяв в сентябре крепости Менг и Божанси. Одновременно Солсбери отправил отряд Уильяма де Ла Пуля на восток от города, где англичане переправились на левый берег и после трех дней осады завладели крепостью Жаржо. 12 октября обе части армии соединились в городке Оливье к югу от Орлеана. Так началась 220-дневная осада города.

Английская армия к тому времени насчитывала около пяти тысяч солдат, остальные были размещены в захваченных городах, чтобы удерживать в повиновении их жителей. В Орлеане находился гарнизон численностью всего 500 человек во главе с опытным воином капитаном Раулем де Гокуром. В помощь ему горожане мобилизовали 34 отряда милиции по числу башен, которые предстояло защищать. Перед приходом англичан все запасы продовольствия и фуража из окрестностей свезли в город, предместья сожгли, а их жители укрылись за стенами. Население Орлеана составляло примерно 30 тысяч человек, но им хватало припасов, а воду брали из реки. В городе было большое количество оружия, включая массивные пушки с запасом пороха и ядер. Орлеан был хорошо подготовлен к осаде, однако боевая подготовка англичан была не хуже. На их стороне были численное превосходство и боевой дух — командование уже пообещало на три дня отдать им на разграбление богатый торговый город.

Первый удар англичане обрушили на крепость Турель, прикрывавшую с юга мост через реку. После трех дней обстрела 23 октября остатки французского гарнизона оставили крепость. На следующий день при ее осмотре погиб граф Солсбери — в него случайно попало ядро, наугад пущенное из города. Скорее всего, этот талантливый военачальник сумел бы в сжатые сроки взять Орлеан, Жанна д’Арк не успела бы прийти к нему на помощь, и война — во всяком случае, на том этапе — завершилась бы победой англичан. Но судьба решила иначе: лишившись командующего, англичане прекратили наступление, решив взять город измором. Они выстроили в округе систему укреплений, чтобы блокировать подвоз продовольствия в надежде на то, что истощенные орлеанцы сами запросят мира. Однако в Средние века осаждающие, которые быстро опустошали округу не хуже саранчи, нередко страдали от голода больше осажденных. Так случилось и в этот раз: когда в окрестностях не осталось никакой провизии, к городу начали отправлять обозы из других областей Франции. Узнав о подходе одного из таких обозов, французские рыцари сделали вылазку из Орлеана и попытались его захватить. Однако англичане, которыми командовал сэр Джон Фастольф (знаменитый шекспировский Фальстаф), 12 февраля 1429 года разбили их в бою, получившем название «битва селедок» — основную часть провизии составляла соленая сельдь. Посте этого защитники города совсем пали духом и уже думали о сдаче От этого шага их удерживали не верность присяге, а уверенность в том, что обозленные сопротивлением англичане разграбят их дома и лавки еще безжалостней, чем делали это обычно.

Спасением мог стать подход подкреплений, но из Буржа, расположенного сравнительно недалеко, на помощь Орлеану не пришел ни один отряд. У короля Карла которого многие по привычке называли «дофином», не было ни солдат, ни денег, чтобы их нанять. Он жил в старинном полуразвалившемся замке в окружении нескольких сотен придворных, стражников и слуг, растрачивая время на охоту и другие развлечения. Отчаянно нуждаясь в союзниках, он женился на юной Марии Анжуйской, дочери «королевы четырех королевств» Иоланды Арагонской. Эта знатная особа приложила к возрождению Франции, пожалуй, не меньше сил, чем Жанна д’Арк, хотя ее имя сегодня известно только узкому кругу специалистов. Умная и решительная дочь короля Арагона вышла замуж за графа Людовика II Анжуйского, унаследовав после его смерти обширные владения во Франции и Италии. Еще в детстве взяв на воспитание будущего Карла VII, она защищала его от врагов, кормила и обучала — от всего этого отказалась родная мать дофина. Когда Изабелла Баварская потребовала вернуть ей сына, Иоланда решительно ответила: «Зачем нужен сын вам, живущей с любовниками? Чтобы уморить его, как других ваших сыновей, или сделать из него англичанина? Он останется у меня, а если хотите — попробуйте его забрать».

Заседая в совете Карла VII, Иоланда всячески старалась укрепить его власть. Она помогла ему примириться с лучшим полководцем Франции Артуром де Ришмоном и его братом, герцогом Бретани. Де Ришмон стал коннетаблем, то есть главнокомандующим, но скоро оставил эту должность и покинул двор. В этом был виновен втершийся в доверие к королю Жорж де ла Тремуй — небогатый дворянин, получивший должность шамбелена (камергера). Он всеми силами отвлекал короля от государственных дел, замыкая их решение на себя и не забывая при этом набивать свой кошелек. Доходило до того, что королю приходилось брать в долг у своего камергера, который при этом резко выступал против выделения средств на войну. Многие действия ла Тремуя наводят на мысль, что он был платным агентом англичан — иначе откуда взялись его богатства, явно превышавшие скудные доходы буржского двора?

Другим влиятельным советником короля был канцлер Реньо де Шартр. Человек скромного происхождения, он сделал успешную карьеру в церкви и в сорок с небольшим занял наивысшую по значению во французской церкви кафедру архиепископа Реймса. Став канцлером, он отчасти уравновешивал влияние ла Тремуя, будучи сторонником войны с англичанами, — их союзники-бургундцы захватили Реймсский диоцез, лишив архиепископа доходов. Однако Реньо действовал крайне осторожно, стараясь не ссориться ни с одной из враждующих партий, поэтому до поры его роль при дворе оставалась неясной. Такова была расстановка сил в Бурже весной 1429 года, когда положение осажденного Орлеана стало отчаянным и сторонникам дофина оставалось надеяться только на чудо.

О чудесах в то время говорили многие; шла настоящая информационная война между Францией и Англией, где обе стороны активно использовали цитаты из Библии, изречения Отцов Церкви и пророчества, приписываемые множеству предсказателей: от древних Сивилл до недавно жившего святого Франциска. Одним из самых популярных стало уже упомянутое «пророчество Мерлина», которое начато распространяться после договора в Труа среди ар-маньяков. Конечно, никакого отношения к легендарному британскому мудрецу, советнику короля Артура, оно не имело, но с XII века, когда во Франции стали популярны рыцарские романы, имя Мерлина использовали для придания достоверности любому пророчеству. Смысл его полностью соответствовал известному изречению Тертуллиана «верую, ибо абсурдно»: в минуту полного отчаяния патриотам предлагалось поверить, что страну освободит от англичан такое неспособное к войне создание, как невинная дева. Пророчество, правда, не описывало способ освобождения; это могли быть убийство исподтишка, как у Юдифи, или данный вовремя совет, как у Эсфири. Но общественное мнение, похоже, склонялось к «варианту Деборы» — дева-спасительница должна возглавить войско с оружием в руках, заняв место неспособных полководцев-мужчин.

Соблазнительно предположить, что пророчество выдумано задним числом, но это не так — оно упоминается в ряде документов еще до появления Жанны. Например, в феврале 1429 года Бастард Орлеанский, известный позже под именем графа Дюнуа, ее будущий соратник и один из защитников Орлеана, сказал своим солдатам, что город освободит «Дева, явившаяся с границ Лотарингии». Таким образом, предсказание действительно существовало и повлияло не только на решимость будущей освободительницы, но и на ее восприятие в обществе — в любой другой исторический момент девушка, потребовавшая передать ей командование воюющей армией, встретила бы совсем другой, совсем не радушный прием. Впрочем, доверчивость свойственна людям во все времена — об этом говорит популярность век спустя нового пророка Нострадамуса, которому, как прежде Мерлину, стали приписывать все темные смыслом предсказания о судьбах мира.

Но если Жанна и слышала о «пророчестве Мерлина», то в первую очередь на нее влияли загадочные голоса. Весной 1428 года, когда ей (по традиционной хронологии) исполнилось 16 лет, святые Екатерина и Маргарита снова явились к ней — на сей раз в виде туманных, но вполне различимых фигур. Они велели ей отправиться в Вокулёр и найти там капитана, начальника гарнизона, который должен помочь ей добраться до дофина Карла. Чуть позже голоса объявили, что она должна спасти Францию и короновать дофина в Реймсе.


Жанна д’Арк. Святая или грешница?

Видение Жанны д'Арк. Художник Ж. Бастьен-Лепаж


Каждый, кто описывает историю Жанны, по-своему решает проблему голосов. Ортодоксальные католики без тени сомнения заявляют: это действительно были голоса святых, направляющие Деву на исполнение Божьей воли. Если верить этому (а многие верят), то получается, что Бог сознательно обрек чистую, святую девушку на плен и мучительную смерть. Правда, Он делал это со многими мучениками и даже с собственным Сыном, но почему нельзя было пойти более милосердным путем и внушить идеи долга и патриотизма королю Карлу и его полководцам? Второй вопрос к сторонникам католической версии — зачем Богу поддерживать французов в войне с англичанами, которые были такими же католиками, хоть и поступали часто отнюдь не по-христиански? И третий: почему Божью волю не распознала французская церковь, часть которой обрекла девушку на смерть, а другая часть ровно ничего не сделала для его спасения? Как бы то ни было, история, если она хочет остаться наукой, должна воздержаться от сверхъестественных объяснений, хотя в биографию Жанны они вторгаются особенно активно.

Вторую версию выдвинули обвинители Девы в Руане, утверждавшие, что голоса действительно были, но исходили они не от Бога, а от дьявола. Англичане верили в это еще во времена Шекспира, но во Франции эта идея по понятным причинам быстро утратила поддержку. Опровергать тут нечего, можно только добавить, что дьявол, как и Бог, вряд ли был заинтересован в скорейшей победе одной из сторон в обычной, пускай и Столетней войне. Напротив, враг рода человеческого должен был желать дальнейшего продолжения кровопролития, которое Дева всеми силами пыталась завершить, — как же можно считать ее орудием демонических сил?

Третья версия происхождения голосов раздается из уст историков от медицины. Не ограничиваясь оригинальной теорией о Жанне-гермафродите, они делают ее еще и сумасшедшей, утверждая, что в обстановке мрачных слухов и апокалиптических пророчеств рассудок девушки не выдержал, и она начала слышать голоса, «вытесненные» ее собственным сознанием и транслирующие пришедшие из глубин этого сознания мысли о ее великой миссии. Что тут сказать? История, особенно средневековая, действительно знает множество случаев как индивидуальной, так и массовой истерии, особенно у женщин. Следствием этого становились всевозможные охоты на ведьм, крестовые походы детей, кровавые преследования инородцев и иноверцев. Люди, охваченные истерией, резко меняли привычное поведение, теряя способность мыслить и действовать здраво. Для Жанны д’Арк это совершенно нехарактерно. Всю свою недолгую карьеру она провела, так сказать, в здравом уме и твердой памяти. Ее стратегические решения восхищали опытных полководцев, а ответы на суде ставили в тупик искушенных теологов. О каком безумии тут может идти речь? Несостоятельна и попытка объявить ее религиозной фанатичкой, а голоса сравнить с фантастическими видениями ересиархов и (страшно сказать) святых. Все предложения Жанны, даже объявляемые ей волей Господа, в конечном итоге диктовались здравым смыслом, пусть даже современники считали их безумными.

Есть и еще одна версия, изобретенная «альтернативщиками», — по их мнению, вся история с голосами была хитростью придворных, которые целенаправленно делали из Жанны спасительницу Франции. Согласно их теории, на самом деле крестьянка из Домреми была дочерью королевы Изабеллы Баварской (об этом будет сказано далее). Королеву оклеветали — на самом деле она не была ни распутной, ни безразличной к судьбе Франции, искренне желая возвести на трон своего сына Карла. Для этого то ли она сама, то ли кто-то из ее окружения разработали хитроумный план — спрятать принцессу в лотарингском медвежьем углу и много лет спустя внушить ей идею освобождения страны.

Этот сюжет, достойный индийского фильма, на полном серьезе рассматривается уже несколько веков. Знаменитый кардинал Мазарини записывал в дневник: «Вся история с Орлеанской Девой была всего лишь политической хитростью, изобретённой придворными Карла VII». А еще раньше папа-гуманист Пий II (Эней Сильвий Пикколомини), современник Жанны, писал в своих «Комментариях»: «Было ли сие дело рук божеских или человеческих? Затруднительно было бы для меня решать это. Иные мыслят, что коль скоро раскол воцарился между знатными людьми сего королевства ввиду успехов англичан… то некто среди них, мудрейший в отличие от прочих, замыслил сей выход, заключавшийся в том, чтобы допустить, будто эта Дева была ниспослана Господом, чтобы взять на себя верховенство в делах».

Как тогда, так и сегодня умудренные в интригах люди просто не могут допустить, что любое значительное политическое событие может случиться без кропотливой подготовки, само по себе, хотя исторический опыт показывает, что такое случалось много раз. Похоже, в случае с Жанной поклонники конспирологических версий тоже промахнулись — в условиях войны и фактического безвластия многолетняя комбинация по спасению страны посредством юной крестьянки выглядит еще большей фантастикой, чем самостоятельные действия этой самой крестьянки. Подумайте сами: заговорщики ждут 13 лет, прежде чем явиться к Жанне под видом «голосов», и еще три года терпеливо внушают ей нужную идею, попутно обучая правилам хорошего тона, верховой езде и владению мечом. По версии «альтернативщиков», этим занимались родственницы сеньора де Бурлемона — Жанна де Бофревиль и Агнесса де Жуанвиль, которые и взяли на себя роль святых Екатерины и Маргариты. Эта мысль делает из Жанны идиотку, не способную опознать двух дам, которых она много раз видела на церковной скамье в Грё.

Но даже если допустить, что девушка приняла инсценировку за чистую монету — почему она без всякого удивления приняла предписания голосов? По «альтернативной» версии, они открыли ей тайну ее королевского происхождения, но тогда тем более непонятно поведение Жанны, которая не возмутилась беспричинной ссылкой ее в глухомань, не потребовала своей доли семейного имущества и земель. В конце концов, не спросила, почему она должна в крайне несвойственной принцессам манере сражаться с оружием в руках за права своего брата, вместо того чтобы доверить это дело ему самому. Еще более странно, что на суде она ни словом не обмолвилась о своем родстве с королевой, хотя это могло спасти ее от казни. Правда, у «альтернативщиков» на это готов ответ: настоящую Жанну никто не казнил, из руанской тюрьмы она отправилась прямиком в объятия своей матери. Но в такой хэппи-энд трудно поверить любому, кто знаком с личностью Девы — честной, открытой, неспособной на ложь.

И все же… Если все версии происхождения голосов несостоятельны, остается еще одна, пятая, — и она-то как раз и уличает Жанну во лжи. Да, она искренне верила, что лгать грешно, но знала, что ложь во спасение иногда прощается — примеры этого есть и в Библии. Тем более если ложь бескорыстна и призвана спасти не одного человека, а целую страну. Можно предположить, что она так часто думала о том, как освободить Францию от англичан, что стала слышать свои мысли как бы со стороны. Нет ничего невозможного в том, что Жанна приписала их своим любимым святым и поверила, что они внушены ей самим Богом. Разве Господь не любит Францию так же, как она, разве Он не хочет ее спасения? В этом она стала убеждать других, хорошо зная, что только апелляция к высшим силам заставит их выполнить ее просьбу и доверить ей невозможное — руководство армией.

Впрочем, вначале внимания к ее словам не проявлял никто. Это стало ясно, когда она впервые явилась к капитану Роберу де Бодрикуру, на которого ей указали голоса. Попасть даже в Вокулёр, до которого было не больше 20 километров, оказалось не так-то просто — даже если она научилась ездить верхом, коня ей никто бы не дал. Конь в крестьянском хозяйстве был не меньшей ценностью, чем дочь, но и дочь было жалко отпускать в путь по лесу, где могли повстречаться и волки, и еще более опасные двуногие звери. Ей пришлось обратиться за помощью к дяде Дюрану Лаксару, жившему в соседней деревушке Бюрей-ле-Пти. Он был мужем тетки Жанны, носившей то же имя, и прожил достаточно долго, чтобы дать показания на оправдательном процессе. Жанна не раз навещала его, помогая ухаживать за детьми, поэтому он не увидел в ее визите ничего странного. В его доме она прогостила несколько дней и только потом попросила проводить ее в Вокулёр. Наверняка странная просьба удивила Лаксара, но добряк все же согласился помочь девушке и при этом ничего не говорить ее родителям.

Возможно, он отвез Жанну в город на телеге, но не исключено, что они шли пешком — в компании дюжего крестьянина путешествие было все же безопасней. 13 мая 1428 года, в день Вознесения Господня, они вошли в главный зал замка, где капитан со своими помощниками поглощал праздничный обед. Робер де Бодрикур был типичным старым служакой, строгим, в меру циничным, но не жестоким. О степени его порядочности говорит то, что он оставался верен королю Карлу и не раз отбивал атаки бургундских шаек, хотя подчинение захватчикам дало бы ему несравненно больше выгод. К счастью, Вокулёр находился в отдаленном лесном краю, не представляющем особого интереса для врагов.

Сейчас он с интересом смотрел на увальня-крестьянина, который жался к стене, и девушку в поношенном красном платье — она, напротив, подалась вперед, смело произнося нечто неслыханное:

— Я пришла к вам от Господа моего, дабы вы дали знать дофину, что он должен держаться и избегать сражений с врагом до середины будущего поста, когда Господь поможет ему. Королевство принадлежит не дофину, а Господу моему, но воля Господа — доверить это королевство дофину. Он сделает его королем, несмотря на всех врагов, и я приведу его к помазанию.

Эти слова передает в своих показаниях на оправдательном процессе Бертран де Пуланжи, один из вернейших соратников Жанны, впервые увидевший ее именно в тот день. Возникает вопрос, не напутал ли он насчет ее просьбы избегать сражений почти целый год — до середины Великого поста, которая в 1429 году приходилась на февраль. За это время англичане могли при отсутствии сопротивления захватить не только Орлеан, но и всю Францию. Возможно, Жанна призывала воздерживаться от войны до ее прибытия в армию весной следующего года, боясь, что это приведет к бессмысленным потерям. Но это предположение рисует ее пророчицей не хуже Мерлина и Нострадамуса. Как мы увидим дальше, она и правда сделала несколько удивительно точных предсказаний относительно собственной судьбы — но как она могла за год узнать, к чему приведут ее усилия, если не знала даже того, что случится в ближайшие полчаса?

Во всяком случае, она выглядела изумленной и обиженной, когда Бодрикур просто-напросто посмеялся над ее словами. Есть версия, что он даже собирался отдать ее на потеху солдатам, но в реальности ничего такого не было. Он просто велел Лаксару увести дуреху с глаз долой и хорошенько надавать ей оплеух, чтобы не лезла со своими советами к серьезным людям. Еще он передал родителям Жанны, чтобы те хорошенько выпороли непутевую дочь.

Конечно, дядя, которому было стыдно и досадно, исправно передал все это, добавив кое-что и от себя. Неизвестно, была ли порка — скорее всего, нет, возраст не позволял, в 16 лет полагалось не пороть, а выдавать замуж. Вот Жак д’Арк и решил поскорее найти дочке жениха, чтобы выбить дурь ид головы.

Эти поиски прервала новая опасность — набег бургундцев. На сей рад на деревню напали не разбойники, а хорошо вооруженный военный отряд. Бодрикур в Во кулере сумел отбиться от непрошеных гостей, но крестьяне не спаслись бы от них даже на острове. Пришлось всем вместе бежать в Нёвшато; Жанна в дороге помогала слабым и несла маленьких детей, когда их матери уставали. Все обошлось, никто не погиб, хотя разъяренные враги забрали все ценное, сожгли часть домов и даже порубили плодовые деревья. Случившееся только укрепило намерение Жанны: пока она не сделает то, что требуют голоса, ее милая Франция будет страдать, мирных людей будут убивать и грабить.

Семья д’Арк провела в Нёвшато две недели, поселившись на постоялом дворе женщины по прозвищу Русс (Рыжая). Жанна с подругой Овьеттой помогали хозяйке в готовке и уборке, чтобы заработать на ночлег. По возвращении отец все-таки отыскал ей жениха — это был сын мельника, польстившийся не на красоту Жанны (как мы знаем, красивой она не была), а на обещанное приданое. Казалось, дело на мази, но тихая девушка вдруг оказалась невероятно упрямой. Такого скандала в семье еще не было, отец не на шутку разозлился и даже угрожал убить непокорную дочь — все напрасно. Обманутый в своих ожиданиях жених подал на невесту в церковный суд в городе Туль. Ей пришлось ехать объясняться, после чего суд решил дело в ее пользу. Дело в том, что свадьба даже по семейному сговору считалась недействительной без формального согласия невесты — произнесенного на венчании слова «да». Этого слова Жанна говорить не собиралась, в чем неожиданно легко убедила судей. Но она понимала, что отец не оставит попыток устроить ее судьбу по своему разумению, и решила снова отправиться в Вокулёр, уже зная, что в этот раз пути назад для нее не будет.

Пока Жанна прощается с отрочеством, с подругами детства и ее любимым Деревом фей, рассмотрим «альтернативную» версию ее происхождения, получившую в наше время незаслуженно большую популярность. Впервые эту версию выдвинул историк-любитель Пьер Каз в 1805 году, а в последние десятилетия ее активно развивал другой дилетант — оккультист и масон Робер Амбелен, книга которого «Драмы и секреты истории» выходила и в русском переводе. Он утверждает, что 10 ноября 1407 года у королевы Изабеллы Баварской родился ребенок от ее любовника, герцога Орлеанского, который две недели спустя пал от руки убийц. Ребенка назвали Филиппом, хотя это, по разным версиям, была либо девочка, либо гермафродит. Официальные источники утверждают, что Филипп прожил всего сутки и был похоронен в королевской усыпальнице Сен-Дени рядом с другими детьми Изабеллы — из 12 рожденных ею отпрысков до взрослых лет дожила лишь половина.

По мнению «альтернативщиков», Изабелла, боясь мести мужа, объявила ребенка умершим, а на самом деле отправила его на воспитание в далекую деревню Домреми. Французские короли и аристократы нередко отдавали своих бастардов в другие семьи, но это делалось ради приличии, а королеве скрывать было нечего — о ее распутстве и так говорила вся страна. Она вполне могла воспитывать малютку вместе с дофином Карлом, который был ненамного старше и тоже, по всей видимости, родился от Людовика Орлеанского, что мало волновало умалишенного короля. Непонятно, почему герцог не воспитал дочку в своем дворце, как поступил с другим внебрачным отпрыском — уже известным нам Жаном Дюнуа, который до получения графского титула открыто и даже гордо называл себя Бастардом Орлеанским.

В обоснование своей версии «альтернативщики» указывают, что не существует никаких документов о рождении Жанны в Домреми. Но книги записи новорожденных в деревенской церкви или не велись вовсе, или не дошли до нас. Уже говорилось, что большинство французов той эпохи не знали дня, а часто и года своего рождения, причем это были не только крестьяне, но и знать. В ход идет и знакомый уже аргумент о том, что Жанна владела навыками, незнакомыми крестьянам, — но откуда они могли взяться у королевской дочери, если она воспитывалась в крестьянской семье? На это «альтернатива» отвечает, что д’Арки вовсе не были крестьянами — они принадлежали к дворянской семье из Шампани, которая разорилась из-за войны и эпидемии чумы.

В Домреми Жак д’Арк якобы не пахал землю, а выполнял чисто административные функции вроде старосты и главы местного ополчения. Об уровне доходов семьи говорит то, что он владел «двадцатью гектарами земли, из которых 12 составляла пашня, четыре — луга, и ещё четыре — леса», лошадьми и большим количеством коров, овец и коз.

Потомок одного из братьев Жанны Шарль дю Лис, бывший в начале XVII века адвокатом двора, утверждал, что один из его родственников «сохранил древний герб семьи Дарк, бывший у его предка Жака д’Арк, отца Девы, который представлял собой натянутый лук с тремя стрелами, увенчанный шлемом с навершием оруженосца и львом в верхней части главы, происходящим от провинции, в которой король указал ему жить». В свою очередь, на гербе, дарованном Жанне Карлом VII в июне 1429 года, изображены меч, две королевские лилии и корона — причем не простая, а принадлежащая принцам и принцессам крови (правда, на гербах принцевых бастардов такую корону изображали крайне редко). Еще одно доказательство «альтернативщики» видят в том, что Жанну называли Орлеанской Девой еще до ее прибытия к осажденному Орлеану. Впервые это имя употребил епископ Амбрена Жак Желю в своем трактате «О подвигах Девы» (Р. Амбелен пишет, что он был написан ранней весной 1429 года и это прозвище будто бы указывало не на город, а на происхождение). Автор случайно или намеренно путает два сочинения Желю — письмо Карлу VII, действительно написанное в марте или апреле, и трактат, сочиненный летом 1429 года, когда о подвигах Жанны под Орлеаном знала уже вся страна.

Не вызывает доверия и еще одно «доказательство» — свидетельство католического историка Эдуарда Шнайдера, который, работая в 30-е годы в Ватиканской библиотеке, будто бы обнаружил «Книгу Пуатье» — запись заседаний церковной комиссии, которая в 1429 году изучала вопрос о доверии Жанне. К ней якобы прилагался отчет двух монахов, посланных королем в Домреми: все жители деревни заявили им, что Жанна — дочь Изабеллы и герцога Орлеанского. Шнайдер утверждал, что в Ватикане его заставили дать клятву о неразглашении этих сведений, «ибо в этом случае разрушилась бы мистическая легенда, созданная королевской семьей для сокрытия этого незаконного рождения». В чем смысл этого утаивания, понять трудно, тем более, что о нем рассказал не Шнайдер, умерший в 1960 году, а сами «альтернативщики» — точнее, один из них, Жерар Пем, запросивший у папских библиотекарей доступ к загадочной «Книге Пуатье». В Ватикане ответили, что такой книги у них нет, — и, вероятно, не солгали, хотя любители тайн сочли это дополнительным аргументом в свою пользу.

Немногочисленные (и, как мы видим, довольно сомнительные) доказательства «альтернативной» версии опровергаются не только фактами, но и простой логикой. Если у Жанны еще могли быть основания скрывать свое происхождение, то таких оснований не могло быть у жителей Домреми, которые на оправдательном процессе в один голос уверяли, что Дева — дочь Жака д'Арка и Изабеллы Роме, родившаяся в их деревне, чуть ли не у них на глазах. Давая показания, они клялись на Евангелии, а нарушение этой клятвы по средневековым представлениям каралось адскими муками. Чтобы не лгать, крестьянам было достаточно просто отказаться от дачи показаний, но это сделали лишь немногие из них. Еще красноречивее их слов выглядит молчание власть имущих, будто бы вовлеченных в интригу с Жанной. Ни ее мнимая «мать» Изабелла Баварская, ни «брат» Карл VII не озаботились ее спасением; известно, что королева относилась к ней (как и ко всем сторонникам дофина) резко враждебно.

Сознавая шаткость своих позиций, «альтернативщики» порой заменяют орлеанскую версию другими, не менее спорными. Некоторые считают Жанну дочерью не Изабеллы и Людовика, а Карла VI и его фаворитки Одетты де Шамдивер. Эта дочь по имени Маргарита де Валуа действительно родилась в 1407 году, почти одновременно с мнимым гермафродитом Филиппом. Фантазируют, что безумный король, смертельно боявшийся врагов, воспитал девочку как воина для своей защиты. После его смерти она осталась не у дел и в конце концов решила спасти Францию. Подобный бред, периодически появляющийся на страницах желтой прессы, иллюстрирует закономерное вырождение «альтернативных» теорий, не опирающихся на факты. На самом деле Карл VII еще в 1427 году признал Маргариту своей сестрой и выдал замуж за сеньора Жана де Бельвиля, с которым она благополучно прожила до самой смерти в 1458-м.

Отвергнув миф о королевском происхождении Жанны, мы должны рассмотреть еще одну версию, от которой куда труднее отмахнуться — о неслучайности ее появления при королевском дворе. Даже то отчаяние, которым были охвачены сторонники дофина весной 1429 года, не объясняет легкости, с которой Дева смогла добиться встречи с королем и назначения на высший военный пост. Тем более, что в то смутное время всевозможные пророки, обещавшие стране чудесное избавление, появлялись едва ли не каждый год.

Обычно их ждали церковный суд, заточение или даже казнь, но с Жанной получилось совсем иначе. Трудно отделаться от ощущения, что кроме «пророчества Мерлина» за ней стояли какие-то другие, более материальные силы.

На этот счет тоже нашлась конспирологическая версия, делающая покровительницей Жанны королеву Иоланду Арагонскую. Известно, что с первых шагов Девы при дворе Иоланда живо интересовалась ею, — например, именно она вместе с дочерью Марией Анжуйской устроила в Шиноне осмотр Жанны на предмет ее девственности. Вполне возможно, что этот интерес возник гораздо раньше, учитывая тот знаменательный факт, что Домреми вместе с Вокулёром входили в апанаж (земельный удел) королевы Иоланды. «Альтернативщики» подсуетились и тут, выдумав совместный план Иоланды и Изабеллы — спрятать незаконную дочь последней в Домреми и воспитать из нее спасительницу Франции. В то время Изабелла вместе с Людовиком Орлеанским была еще сторонницей арманьяков: некоторые историки считают их не любовниками, а всего лишь политическими союзниками. Позже она перешла на сторону бургундцев, и оставшаяся стойкой патриоткой Иоланда взяла заботу о «барышне-крестьянке» на себя.

Нужно отметить, что королева Неаполя была выдающимся мастером интриг и шпионажа. По всей Франции и за границей на нее работала агентурная сеть, состоявшая в основном из странствующих повсюду монахов-францисканцев. Задолго до Екатерины Медичи она изобрела «летучий батальон любви» — гвардию юных фрейлин, которые становились возлюбленными влиятельных особ, выведывая их секреты. Скорее всего, именно она определила в любовницы к Карлу VI «маленькую королеву» Одетту де Шамдивер, а к его преемнику — очаровательную Агнессу Сорель, несмотря на то, что Карл VII был мужем ее дочери. Интересы Франции для Иоланды всегда были выше интересов семьи.


Жанна д’Арк. Святая или грешница?

Карл VI и Одетта играют в карты с шутом. Художник А. де Вриндт


«Альтернативщики» считают, что связь королевы с Жанной поддерживала некая фрейлина по имени… Жанна д’Арк, жена Николя д’Арка, который вполне мог быть дядей Орлеанской Девы. По их версии, именно эта Жанна, жившая в Париже во время рождения принцессы, вывезла ее в Домреми и стала там одной из ее крестных. Подтверждением считается счетная книга королевского двора за июнь 1407 года, где говорится: «По приказу короля выдано бедной женщине Жанне д’Арк за преподнесенные ему венки деньги в количестве 18 солей». Однако «бедную женщину» вряд ли можно считать фрейлиной, а фамилия (или прозвище) д’Арк, как ужо говорилось, была достаточно распространенной. Ни о какой крестной Жанне д'Арк в деревне, где все на виду, не слышали, как и о ее муже Николя.

В высшей степени сомнительно, что девушку с раннего детства готовили в спасительницы Франции, тем более что политическая ситуация за это время менялась много раз и предугадать ее развитие не смог бы даже Мерлин. Однако нет ничего невероятного, что какой-нибудь находившийся в Вокулёре францисканский монах сообщил своей покровительнице Иоланде о странной девушке, явившейся к Бодрикуру с планом спасения страны. Зная о пророчестве, королева вполне могла ухватиться за эту информацию и приказать капитану оказать Жанне помощь не потому ли его отношение к ней так изменилось при втором визите? После этого ей оставалось убедить своего зятя-короля и придворных покориться «Божьей воле» «королеве четырех королевств» явно было проще сделать это, чем неграмотной крестьянке. Добавим, что позже именно Иоланда финансировала военную кампанию Жанны в долине Луары, для чего у Карла VII не было ни денег, ни особого желания.

Правда, впоследствии королева ничего не сделала для спасения Жанны из плена — это лишний раз подтверждает, что для нее (как и для Карла) Дева была не королевской дочерью, а крестьянкой, простым орудием в осуществлении политических целей. В голливудском фильме 1999 года Иоланда (Фэй Данауэй) выведена коварной интриганкой, одной из организаторов выдачи Жанны врагам. В реальности никаких доказательств этому нет, но королева в самом дело легко жертвовала фигурами своих союзников и даже детей на шахматной доске большой политики. Она умерла и 1443 году 63 лет от роду, завешав солидную сумму на восстановление опустошенной войной Франции.

Подлинную роль Иоланды в миссии Жанны д’Арк еще предстоит раскрыть. Несомненно одно: если королева и ее доверенные лица и помогали Жанне, то большую часть избранного пути девушке из Домреми предстояло пройти самой. Мы не знаем, что она испытывала в начале этого пути, стоя на краю родной деревни перед неведомым ей, огромным и пугающим миром. Может, это был страх, а может, надежда — но все перевешивало горячее желание исполнить возложенную ею на себя миссию, которая казалась невыполнимой всем, кроме нее самой.


ПРЕДИСЛОВИЕ | Жанна д’Арк. Святая или грешница? | Глава вторая СПАСТИ ФРАНЦИЮ