home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава пятая

НЕПРАВЫЙ СУД

В Руане Жанну сперва поместили в железную клетку, изготовленную по приказу Кошона, — заполучив желанную добычу, он не мог позволить ей ускользнуть. Вся обстановка — охапка соломы на полу и помойное ведро. Ее руки и ноги были по-прежнему закованы в кандалы, которые не снимались даже во время еды и сна. В конце февраля, когда начался суд, ее перевели в тюремную камеру, где была железная кровать: к ней Жанну приковывали по ночам. Камеру стерегли пятеро солдат, которые являлись туда в любое время, а иногда торчали целыми днями, глядя, не начнет ли ведьма творить какие-нибудь чары. Иногда ее обматывали цепью и в этом беспомощном состоянии щипали и гладили. До крайностей, впрочем, не доходило — она не раз жаловалась судьям на попытки ее изнасиловать, но, похоже, тюремщики все же имели приказ этого не делать.

Главным тюремщиком Жанны стал Ричард Бошан, граф Уорик, представитель старинного английского рода, друг короля Генриха V и наставник его сына. С 1427 года он был капитаном Буврейского замка и умер там же 12 лет спустя, завещав имя и титул своему зятю Ричарду Невиллу, который прославился в годы Войны Роз, получив прозвище "делателя королей". Уорик никогда не поднимался так высоко: он был лишь усердным исполнителем чужой поли. Презирая Жанну как француженку и к тому же простолюдинку, он не сделал ничего, чтобы как-то облегчить ее участь. Помощник руанского бальи[7] Пьер Дарон вспоминает, что видел Жанну в замке Буврей: "Ноги ее были в цепях и к ним была прикреплена большая деревянная колода; при ней было несколько сторожей-англичан". Судебный пристав Жан Массье, который сопровождай пленницу из тюрьмы на допросы, рассказывает: "Я точно знаю, что ночью она лежала, скованная кандалами и крепко привязанная к ножкам кровати цепью, пропущенной через кандалы; кровать же прикреплялась к деревянному брусу длиной пять или шесть футов, замок цепи закрывался на ключ". Массье, правда, сообщает, что перед походом в суд оковы снимали — девушка просто не смогла бы проделать путь в 500 метров с тяжелыми цепями на ногах. Однако на руках у нее оставляли кандалы, а после возвращения в камеру заковывали вновь.

Для пленницы дни заточения тянулись бессмысленной тоскливой чередой, а за стенами замка кипела работа. 3 января 1431 года король Генрих VI особой грамотой передал своему советнику Пьеру Кошоиу, епископу Бове, право судить "Жанну, называющую себя Девой". Стоит отмстить, что Кошон в грамоте был назван не председателем церковного суда, а советником короля, что заранее подчиняло суд светской власти. А позиция этой власти была хорошо известна: Жанна является ведьмой и заклятым врагом англичан, потому заслуживает казни. Фактически приговор был предрешен, но требовалось соблюсти видимость правосудия — как для общественного мнения, так и для папского Рима, которому подчинялись все церковные учреждения.

Завертелись неспешные колеса средневековой) правосудия. Первым шагом здесь было предварительное расследование — еще в декабре герцог Бургундский приказал судебному приставу селения Андело Жерару Пти отправиться в Домреми и собрать там весь возможный компромат на Жанну. Однако из этого ничего не вышло: ее родственники отказались отвечать на вопросы, а односельчане отзывались о Деве самым благоприятным образом. Жерар смог сообщить руанскому трибуналу только то, что желал бы такой репутации для своей сестры. Как о чем-то малозначащем он упомянул о детских играх Жанны под Деревом фей, но опытные инквизиторы сразу же запомнили этот факт на будущее. Других свидетелей у обвинения не нашлось: почти все, кто был знаком с подсудимой, находились во владениях короля Франции. Свидетелями могли стать английские и бургундские военачальники, но они устранились, решив доверить работу по устранению Жанны специалистам — служителям церкви.

В теории отсутствие улик, добытых при предварительном расследовании, было основанием для прекращения процесса и признания Девы невиновной. Но англичане не собирались выпускать добычу из своих рук. Хитроумный Кошон нашел выход, приказав использовать в качестве улик показания самой Жанны на заседаниях трибунала. Чтобы знать, какие вопросы ей задавать, он подослал к узнице под видом духовника свое доверенное лицо, руанского священника Николя Луазелера. Нарушив тайну исповеди, он сообщал трибуналу все, что Дева говорила ему в тюремной камере. Вдобавок через отверстие в стене камеры ее ответы слушали секретарь процесса Гийом Маншон с его помощником Буагийомом, которые сообщили об атом на оправдательном процессе. Поступок Луазелера выглядит особенно подло оттого, что он выдал себя за земляка Жанны и говорил, что сочувствует ей и тоже ненавидит англичан.

Стоит отметить, что всеведущие голоса не предупредили ее об обмане Луазелера, что ставит всех, кто верит в их реальность, перед непростой дилеммой. Или Бог и святые, дававшие указания Жанне, сознательно обрекали ее на гибель, или они сами не подозревали коварства Луазелера, что выглядит совсем уж странно. Но если допустить, что голоса продуцировались сознанием самой Жанны, все становится на свои места. Конечно, она могла заподозрить в пухлом круглолицем священнике провокатора, но он был так добр к ней, так участлив! Измученная заключением девушка невольно потянулась к нему душой, расслабилась, разоткровенничалась…

Тем временем Кошон спешно рассылал посланцев, приглашая явиться в Руан для участия в заседаниях суда авторитетных богословов, проповедников и специалистов по церковному праву. Мало кто отважился отказаться от предложения влиятельного прислужника англичан, хотя некоторые все же отговорились, ссылаясь на возраст или болезнь. В итоге судить Жанну собрались 130 человек, хотя важные решения из них могли принимать только двое — сам Кошон и инквизитор Руанского диоцеза, монах-доминиканец Жан Леметр. Если первый осуществлял, так сказать, политическое руководство, то второй заботился о соблюдении юридических тонкостей. Вообще-то участвовать в столь важном процессе был приглашен инквизитор Франции Жан де Гравран, но он отказался под предлогом участия в другом деле. Леметр тоже не рвался участвовать в процессе, поскольку он, в отличие от Кошона, не был прямым пособником англичан, обязанным защищать их интересы. Относясь к Жанне достаточно гуманно, он, тем не менее, не сделал ничего, чтобы облегчить ее участь, и послушно одобрил смертный приговор.

Остальные участники, носившие звание асессоров (заседателей), проявляли в ходе процесса не слишком много активности, хотя среди них были весьма любопытные личности. Например, епископ Теруанский Людовик Люксембургский, брат графа Жана. По мнению В. Райцеса, он был закулисным координатором трибунала, хотя появился на нем лишь однажды. Но более вероятно другое — Людовик, давний соперник Кошона, от лица английских властей надзирал за судьями, не давая им своевольничать. Очевидно, в Лондоне остались им довольны: вскоре после казни Жанны Людовик получил кафедру архиепископа Руана, на которую претендовал и Кошон, а также звание кардинала.

Судебный процесс в Руане продолжался четыре с половиной месяца. Все это время судьи и судейские чиновники получали жалованье из казны английского наместника. Кошону как председателю суда заплатили в общей сложности 750 ливров, Леметру — 450, щедро вознаградили прокурора, следователя, секретарей. Рядовые заседатели-асессоры получали за присутствие на каждом заседании один ливр; обычно на заседании появлялись от 30 до 60 асессоров. Тем, кто приехал из других городов а их было большинство, выплачивались также дорожные, квартирные и суточные. Самой представительной была делегация Парижского университета, состоявшая из 20 человек; каждую неделю они все вместе получали около сотни ливров. Ее ядро состояло из шести ученых профессоров — Жана Бопера, Николя Миди, Тома де Курселя, Жерара Фейе, Жака де Турена и Пьера Мориса. Давний приятель Кошона Бопер, как и он, занимал прежде должность ректора и в 1420 году представлял университет на заключении договора в Труа. Николя Миди, в свою очередь, был ректором во время взятия Парижа бургундцами, подняв студенчество на помощь захватчикам и расправу над арманьяками. Суд над Жанной помог ему подняться по церковной лестнице, но его блестящую карьеру неожиданно оборвала проказа. Ректором успел побывать и Тома де Курсель, несмотря на молодость — ему едва исполнилось тридцать лет.

Насколько единодушны были судьи? Уже тогда среди них были те, кто не верил в виновность Девы. Один из них, руанский монах Николя де Гунвиль, в разговоре с коллегой заметил, что Жанну уже допрашивали духовные лица в Пуатье, признавшие ее полную благонадежность. К тому же ее благословил архиепископ Реймсский — примас французской церкви и начальник большинства участников трибунала. Все это ставило под сомнение полномочия руанского суда, о чем простодушный клирик не замедлил заявить. Он был тут же арестован и заключен в тюрьму, откуда его выпустили только по ходатайству влиятельных друзей. Это хорошо иллюстрирует обстановку, в которой проходил суд; без сомнения, многие асессоры просто боялись высказывать свои сомнения, зная о печальной судьбе де Гунвиля. При этом многие из них позже уверяли, что всей душой были на стороне Жанны и старались помочь ей. Например, секретарь трибунала Гийом Маншон на оправдательном процессе всячески обличал Кошона, обвиняя его в давлении на судей, которые будто бы не желали осуждения Девы. Но это была всего лишь попытка обелить себя в глазах нового победителя — короля Франции. Попытка, надо сказать, успешная: никто из судей не понес никакого наказания.

На самом деле даже те, кто не верил в виновность Жанны, не сделали ровно ничего, чтобы помочь ей. Их возможности были не так уж малы: они могли пожаловаться на многочисленные процедурные нарушения, на попрание оговоренных законом прав подсудимой, на грубый диктат Кошона. Если бы руководители процесса, что вполне вероятно, не стали бы их слушать, они могли обратиться к папе римскому и его инквизиторам, осуществлявшим надзор за церковными судами всей Европы. Ничего этого сделано не было, хотя справедливости ради надо сказать, что служители церкви крайне редко заступались за обвиненных в ереси — иначе они могли быть обвинены в том же преступлении.

Суд инквизиции (от латинского Inquisitio — "расследование") был учрежден папой Иннокентием III в 1215 году и прошел практическую "обкатку" во время уничтожения еретиков-альбигойцев в Южной Франции. Особенную активность в этом проявлял основатель ордена доминиканцев святой Доминик де Гусман, и с тех пор орден руководил деятельностью инквизиции во всех странах Европы. Кроме генеральных инквизиторов отдельных стран, папа назначал инквизиторов по особым поводам, например для расследования ереси в каком-либо регионе. С конца XIII века суду инквизиции подлежали все обвиненные в ереси, колдовстве и магии, которых до этого судили церковные суды под председательством местных епископов. Расцвета своего могущества инквизиция достигла в конце XV столетия в Испании под началом знаменитого Томаса Торквемады, однако и до этого ее решения имели большой вес не только для церковных, но и для светских властей. С годами жестокость инквизиционных трибуналов возрастала, росла доля подсудимых, приговоренных к смертной казни. Один из богословов, обосновывая это, писал: "Цель инквизиции — уничтожение ереси; ересь же не может быть уничтожена без уничтожения еретиков; а еретиков нельзя уничтожить, если не будут уничтожены также защитники и сторонники ереси, а это может быть достигнуто двумя способами: обращением их в истинную католическую веру или обращением их плоти в пепел, после того, как они будут выданы в руки светской власти".


Жанна д’Арк. Святая или грешница?

Жанна д’Арк в тюрьме. Художник И. Деларош


Типовой инквизиционный процесс начинался с опроса свидетелей в присутствии секретаря и двух священников, которые следили, чтобы показания записывались верно. Если показания уличали обвиняемого, его заключали в тюрьму и подвергали допросам, а при запирательстве — и пыткам. Арсенал пыточных орудий был весьма велик, что вынуждало большинство жертв сознаться в самых невероятных преступлениях. Признавшихся приговаривали к длительному церковному покаянию, бичеванию кнутом или тюремному заключению. Но были и те, кто не сознавался из упорной убежденности в своей правоте или из нежелания бросить тень на свое имя и репутацию семьи. Таких почти в ста процентах случаев ждала смертная казнь "без пролития крови", то есть сожжение. В зависимости от тяжести вины осужденных сжигали живьем или после предварительного удушения. Применялись и другие способы казни: утопление, повешение, отсечение головы, — но в период массовой "охоты на ведьм" сожжение стало почти универсальным. Эта массовая истерия, начавшаяся во многих странах Европы в XVI столетии, вызвала настоящую эпидемию доносов и оговоров; теперь обвиняемых под пытками заставляли выдавать сообщников, что во времена суда над Жанной случалось сравнительно редко.

До начала этой охоты число жертв инквизиции было сравнительно невелико — по приблизительным подсчетам, за весь XV век во Франции она приговорила к смертной казни не более 500 человек. Несмотря на всю жестокость в отношении подсудимых, они имели определенные права — например, на защитника, на апелляцию к вышестоящей инстанции, на достойное содержание в тюрьме. В случае Жанны все эти права были нарушены. Першам нарушением стало уже отмеченное отсутствие формальных улик — материалов предварительного следствия. Даже те скудные данные, что дознаватели собрали в Домреми и других местах, были уничтожены, поскольку слишком явно говорили о невиновности жертвы. Вторым нарушением было лишение защитника; правда, Жанне предложили выбрать себе защитника из числа обвинителей, но даже ей, незнакомой с судебной процедурой, стало ясно, что это издевательство. Обнаружив, что судьи твердо ведут дело к обвинению, не давая ей высказаться в свою защиту, она поносила передать ее дело на рассмотрение папы, но ей отказали. Тогда она предложила другую инстанцию — церковный собор, открывшийся в это время в Базеле, — опять отказ.

Еще одним нарушением, хоть и нередким в то время, стали условия содержания девушки в Буврейском замке — кандалы, скудная пища, издевательства охраны. Уже говорилось, что солдаты входили в ее камеру не только днем, но и ночью, мешая ей спать: по странному совпадению это происходило перед важными заседаниями суда, когда ей требовался максимум сосредоточенности и ясного ума. Ей пришлось пройти унизительную процедуру "установления девственности", которую проводила лично жена регента Бедфорда при помощи повитухи. От кандалов у нее на руках образовались незаживающие язвы; как минимум три раза она просила у суда снять цепи, но ей отказывали под предлогом того, что она однажды пыталась бежать. Впрочем, некоторые историки считают, что во время судебных слушаний кандалы снимали, чтобы не вызывать у судей жалость. Но не исключено, что тюремщики рассчитывали на обратный эффект: постоянно скованные руки Жанны должны были представить ее опасной преступницей, не достойной снисхождения.

Первое заседание суда состоялось в королевской капелле Буврея 21 февраля 1431 года. На председательское место уселся епископ Кошон, перед ним на расставленных полукругом скамьях расположились 42 асессора, за отдельным столом сидели секретарь Маншон и его помощник. У входа толпились зрители — англичане и доверенные французы. Были зачитаны документы, подтверждающие полномочия суда, и заявление подсудимой, которая просила допустить ее к мессе, указывая, что не посещала церковь больше двух месяцев. Кошон заявил, что пока она не откажется от своих заблуждений, включая ношение мужского костюма, суд не может удовлетворить ее просьбу. Все с этим согласились. Затем двое стражников ввели Жанну и поставили перед судьями; сидеть подсудимым не полагалось. Кошон потребовал, чтобы она поклялась на Евангелии в том, что будет правдиво отвечать на вопросы. Жанна тут же проявила строптивость:

— Но я не знаю, о чем вы хотите меня спрашивать. Может быть, вы меня спросите о том, чего я не смогу вам сказать.

— Поклянитесь, что будете говорить правду обо всем, что относится, по вашему разумению, к религии.

— Я охотно поклянусь говорить правду об отце, матери, о том, что я делала с тех пор, как отправилась во Францию.

Но об откровениях, которые я получала от Господа, я не говорила никогда и никому, кроме моего короля Карла, и не скажу ни слова, пусть мне даже за это отрубят голову.

Епископ попытался настоять на своем, но Жанна была непреклонна. Не желая тянуть время, он согласился на то, что она даст только те показания, которые сочтет нужными. По установленным правилам ее спросили об имени, месте рождения, родителях, возрасте — она отвечала охотно, хотя не всегда точно. Подошли к пункту о молитвах, которые она знает.

— Мать научила меня читать "Отче наш", "Богородице Дево, радуйся" и "Верую".

— Прочтите "Отче наш".

— Выслушайте меня на исповеди, и я охотно прочту.

Повторные требования епископа оказались бесполезны — без исповеди Жанна отказалась читать молитвы. По залу прошел шум: все знали, что ведьмы не могут читать молитв, и если подсудимая отказывается это сделать, то она… Дева, конечно, знала, что вредит себе в глазах суда, но она не привыкла молиться напоказ, к тому же считала нужным показать свою независимость, четко обозначив границы, за которые переходить не собирается. Это продемонстрировал и следующий вопрос: согласна ли она поклясться не покидать без разрешения тюремную камеру? Она вновь отказалась — клясться она не будет, поскольку при любой возможности убежит и будет вновь бороться против англичан. По рядам снова пробежал шепот, на этот раз скорее одобрительный — многие из судей, служа заносчивым завоевателям, втайне не любили их.

На этом заседание закончилось, и Жанну отвели обратно в камеру. С тех пор суд заседал каждые день-два уже на второй допрос Кошон велел не пускать зрителей, которые будто бы мешали работать. На самом деле он боялся, что смелое поведение девушки и ее находчивые ответы станут известны горожанам и вызовут их симпатию. Будь его воля, он убрал бы из зала и асессоров, многие из которых смотрели на девушку с сочувствием. Другие, впрочем, были твердо намерены выполнить хорошо известный им политический заказ — как можно скорее довести дело до осуждения. Таким епископ доверял вести вместо него заседания суда, когда он отправлялся в Париж на совещание с Бедфордом и кардиналом Винчестерским. Это было нарушением правил судопроизводства, по которым судья при рассмотрении важных дел обязан был каждый раз лично допрашивать подсудимых. После таких заседаний секретарь делал выписки (экстракты) из показаний Жанны, которые Кошон внимательно прочитывал, выстраивая на их основе линию обвинения.

3 марта состоялся последний публичный допрос, после чего епископ велел перенести дальнейшие допросы в камеру Девы и проводить их в узком составе: председатель суда, инквизитор, обвинитель, следователь, секретари и несколько доверенных асессоров. Тайные допросы продолжались неделю, с 10 по 17 марта, и проводились ускоренными темпами — иногда по несколько раз в день. После их окончания секретари составили сводный протокол, который зачитали Жанне, добившись от нее подтверждения верности записанного. На этом первая стадия процесса была закончена.

Как уже говорилось, протоколы допросов сохранились и были позже изданы. Делались они так: во время заседаний суда секретари Маншон и Буагийом делали беглые записи, которые вечером расшифровывались и переписывались набело в присутствии нескольких асессоров, которые могли подсказать забытые детали. Иногда текст все же оставался неясным, тогда на полях ставили особый знак, чтобы на другой день заново спросить об этом Жанну. Записывались не все ответы и заявления подсудимой, но лишь те, что имели, по мнению судей, непосредственное отношение к существу дела. Но и они могли быть искажены, на чем прямо настаивал Кошон; об этом говорил секретарь суда на оправдательном процессе: "Они велели мне по-латыни употреблять другие термины, чтобы исказить смысл ее слов и написать совсем не то, что я слышал". Судьи часто общались между собой на латыни, чтобы подсудимая их не понимала. То, что она не умела читать, тоже было на руку обвинителям, хотя обычно ей в конце допроса зачитывали показания, чтобы получить подтверждение их правильности. Она не раз возмущалась искажением сказанного ею и однажды даже воскликнула: "Если вы позволите себе еще раз так ошибиться, я надеру вам уши!"

Секретарь Гийом Маншон позже говорил: "Жанну утомляли многочисленными и разнообразными вопросами. Почти каждый день по утрам происходили допросы, которые продолжались по три-четыре часа И очень часто из того, что Жанна говорила утром, извлекали материал для трудных каверзных вопросов, ее допрашивали после полудня еще в течение двух-трех часов. Не переставали менять сюжет и переходить от одного вопроса к другому. Несмотря на эти резкие переходы, Жанна отвечала осмотрительно. У нее была великолепная память. "Я уже отвечала вам на это, — говорила она очень часто и добавляла, указывая на меня: Я полагаюсь в этом на секретаря"".

Эти показания дополняет помощник инквизитора Изамбар де ла Пьер, который присутствовал почти на всех допросах: "Жанна была молоденькой девушкой — девятнадцати лет или около того, — необразованной, но наделенной светлым разумом. И эту бедную девушку подвергали таким труднейшим, тонким и хитроумным допросам, что ученые клирики и образованные люди, которые там присутствовали, с великим трудом смогли бы дать на это ответ. Так перешептывались между собой многие присутствующие. Очень часто, даже когда ее спрашивали о предметах, в которых она была совершенно невежественна, Жанне случалось находить правильные ответы, как это можно видеть по протоколу, составленному с точностью секретарем Маншоном. Среди многочисленных речей Жанны на процессе я отметил бы те, в которых она говорила о королевстве и войне. Она казалась тогда вдохновленной Святым Духом. Но, говоря лично о себе, она многое придумывала. Все же я не думаю, что нужно было осудить ее за это, как еретичку. Иногда допрос Жанны длился три часа утром и возобновлялся после полудня. Так, я часто слышал, как Жанна жаловалась, что ей задают слишком много вопросов".

Вопросов было не просто слишком много: они задавались непрерывно, по самым разным предметам, иногда несколькими людьми одновременно. Жанна была вынуждена просить; "Господа, пожалуйста, не говорите все сразу, я вас не слышу". Этот хаос хорошо виден и протоколах — например, в записях второго дня допросов, когда ее спросили о словах, сказанных ей Робером де Бодри куром при отъезде из Вокулера. Маншон прилежно записал ее ответ: "Показала, что названный де Бодрикур расстался с ней, говоря: "Езжай, и будь что будет"". Далее ее без всякого перехода спросили о герцоге Орлеанском, потом о том, зачем она надела мужское платье: "Далее показала, что ей было необходимо переменить свое платье на мужской костюм". За этим следует: "Спрошенная, какое письмо послала она англичанам и что это письмо содержало, ответила, что она писала англичанам, стоявшим под Орлеаном, что им следует оттуда убраться". И это не исключение: в таком стиле проходили все допросы Жанны с начала и до конца.

Многочисленными, постоянно повторяющимися вопросами на частные темы судьи пытались усыпить ее бдительность, заставить высказать что-нибудь еретическое, противоречащее церковным догмам. Понимая это, она постоянно была начеку, пытаясь в меру своих сил парировать выпады искушенных богословов. Уверена ли подсудимая, что ее ждет вечное блаженство? Полагает ли, что уже не может больше совершить смертный грех? Считает ли себя достойной мученического венца? Такие вопросы задавали ей доктора теологии, азартно ждущие, как рыбаки над гладью пруда, когда жертва попадется им на крючок. Были вопросы, любой ответ на которые мог выглядеть еретическим. Например, признать, что она не может совершить смертный грех значило проявить непростительную гордыню свойственную прислужникам Сатаны. А объявить себя подверженной греху — нарваться на вопрос, в каких именно грехах она повинна, уж не в ереси ли. Поэтому на такие вопросы она отвечала одинаково: "Мне об этом ничего не известно, но я во всем надеюсь на Господа". Такой ответ заставлял судей в бессилии скрежетать зубами: процесс затягивается, и обещанные им деньги, должности, кафедры становятся все дальше, притом что большинство их уже немолоды…

Позиции Жанны и ее обвинителей оставались диаметрально противоположными: она продолжала утверждать, что ее действия направляли Бог и святые, они — что ею руководил дьявол. Исходя из практики процессов о колдовстве, связь с дьяволом могла проявляться тремя способами. Первый: полеты на шабаш и нечестивые ритуалы, обязательной частью которых был сексуальный контакт с бесами или самим Сатаной. Это обвинение отпадало, поскольку Жанну признали девственницей. Второй способ: получение от нечистого каких-либо зелий, магических предметов или заклинаний. Пытаясь доказать это, судьи много раз спрашивали Деву о ее мече, знамени, девизе и так далее. Но и тут их ждало разочарование: все, что она имела, было украшено Божьим именем или носило Его знак. Девиз "Иисус Мария" на ее знамени или изображенный там ангел никак не могли быть орудием дьявольских сил. Попытались было изобразить таким ее меч, но слишком многие знали, что он был извлечен из алтаря действующей церкви, куда бесовские силы никак не могли попасть. До трибунала дошел слух, что подсудимая хранила при себе корень мандрагоры, известный как колдовской талисман. Однако Жанна с негодованием отвергла это, а доказательств у судей не было.

Возникает вопрос почему любое из отвергнутых обвинений нельзя было доказать с помощью пытки? "Альтернативщики" видят в том, что Жанну не пытали, доказательство ее знатного происхождения, однако все может быть проще. Зная строптивый характер Жанны, Кошон мог предположить, что она, сделав под пытками признание, потом откажется от него перед лицом суда и вызовет громкий скандал, учитывая важность дела. Он предпочел планомерно вести дело к осуждению, не обращая внимания на доказательства. Например, обвинение в связи с дьяволом никуда не делось, но базировалось теперь только на двух шатких основаниях — поклонению Дереву фей и тому, что Жанна действовала по воле голосов.

Последний пункт особенно интересовал судей — ему посвящена почти половина записей в протоколах, следствие возвращалось к нему целых 18 раз. Началось это уже на второй день допросов, где Жанна сразу же выложила почти все, что она (а за ней и мы) знала о посещавших ее голосах: "Когда ей было 13 лет, ей был голос, идущий от Бога, дабы помочь ей блюсти себя. И в первый раз она очень испугалась. И сей голос пришел около полудня, летом, в саду ее отца, и названная Жанна не постилась накануне. Она услышала голос справа, со стороны церкви, и очень редко она слышит его так, чтобы при том не было света. Сей свет идет с той же стороны, откуда она слышит голос, но там обычно всегда великий свет… Она сказала, что очень хорошо понимала голоса, приходящие к ней. Сказала также, что, как ей кажется, это был достойный голос, и она верит, что он был послан от Бога; а после того, как она трижды услышала сей голос, она узнала, что то был голос ангела. Она сказала также, что сей голое всегда хранил ее, и она всегда хорошо его понимала. Спрошенная о наставлениях во спасение души, кои давал ей сей голос, сказала, что он учил ее хорошо себя вести, посещать церковь, и сказал Жанне, что необходимо, чтобы оная Жанна пошла во Францию. Она добавила, что дознаватель покамест не добьется от нее, под каким видом явился ей сей голос".


Жанна д’Арк. Святая или грешница?

Жанна д'Арк. Художник Ж.-Э. Ленепвё


Она и потом не раз отказывалась отвечать на вопросы, касающиеся голосов. Раззадоренные этим судьи расспрашивали о каждой мелочи: когда подсудимая впервые услышала голоса, сопровождались ли они появлением света, как она узнала в явившемся ей ангеле архангела Михаила, как отличила святую Маргариту от святой Екатерины, на каком языке они с ней говорили? На эти вопросы смог бы ответить далеко не каждый богослов: например, судьи интересовались, говорили ли с Жанной сами святые, или через них с нею общался Бог Она проявляла в ответах удивительную изобретательность: "Спрошенная, был ли архангел нагим, отвечала: "Неужели вы думаете, что Господу не во что одеть своих святых?" Спрошенная, имел ли он волосы, отвечала: "А с чего ему было их стричь?"" Когда она сказала, что святая Маргарита говорила с ней "на прекрасном французском языке", кто-то из судей иронически осведомился, почему святая не говорила с ней, к примеру, по-английски. И получил ответ: "Святые не могут быть англичанами, зачем же им говорить по-английски?" После этого ее спросили, ненавидит ли Бог англичан, но она и тут нашла выход: "Ей ничего не известно о любви или ненависти Бога к англичанам и о том, как он поступит с душами. Но она твердо знает, что все они будут изгнаны из Франции, кроме тех, кого найдет здесь смерть".

В общем-то, для обвинения в ереси этого вполне хватало. Светское лицо, более того — неграмотная крестьянка, уверяет, что получает указания от Бога и святых в обход церкви, которой принадлежит монопатия на посредничество между небесами и грешной землей. За подобное "преступление" поплатились жизнью многие самозваные пророки и ясновидцы, особенно те, кто обращал свои предсказания против власт и феодалов и римских пап. В XV веке, на исходе Средневековья, таких появилось особенно много. В разных странах Европы последователи еретических сект требовали от имени Господа раздела имущества богачей и их земли, отказа от подчинения Риму, от соблюдения католических обрядов и почитания икон. Дело осложнялось тем, что в роли духовидцев выступали и многие истинные католики, пытавшиеся своей искренней верой вдохнуть новую жизнь в одряхлевшую, обремененную богатством и пороками римскую церковь. В итоге богословы пришли к выводу, что духовидцы делятся на две категории. Те из них, кто подчиняется церкви и не выступает против ее догматов, достойны почитания, те же, кто проявляет несогласие с существующими порядками, подлежат осуждению как еретики.

Казалось бы, Жанна неопровержимо относится к первой категории — никогда, ни одним словом она не покушалась на католические обряды, священство или авторитет папы. Это признала в свое время комиссия в Пуатье, членам которой она говорила почти то же самое, что теперь — руанским судьям. Но последние, получив прямой приказ своих английских хозяев, целенаправленно вели дело к ее осуждению. Различие в подходах двух судов видно невооруженным глазом. Когда в Пуатье Жанна объявила о своем намерении присоединиться к войску, посылаемому в Орлеан, собравшиеся там богословы признали эту цель патриотической и потому богоугодной. В Руане это, конечно же, встретило обратную реакцию — намерение изгнать англичан было признано зловредным и внушенным Сатаной. Это зафиксировало заключение факультета теологии Парижского университета, куда было послано на экспертизу обвинительное заключение по делу Жанны. Ученые богословы не только признали, что действиями подсудимой руководили адские духи, но и назвали их имена — Белиал, Сатана и Бегемот.

Усвоив для себя, что Дева является орудием дьявольских сил, судьи принялись вопреки фактам прикладывать этот вердикт ко всем ее делам и личным качествам. То, что еще на стадии предварительного расследования не вызывало никаких вопросов, вдруг приобрело зловещий смысл. Оставив родителей, Жанна, оказывается, преступила заповедь дочерней любви. Приказав атаковать Париж в праздник Богородицы, она совершила святотатство. Пытаясь спуститься с башни Боревуара, не упала случайно, а пыталась будто бы покончить с собой, что для христианина является тягчайшим грехом. Все это складывалось в весьма неприглядную картину, которую закономерно венчало обвинение в колдовстве — ведь только благодаря ему Жанна могла взять верх над непобедимой английской армией!

Главным доказательством ереси в глазах судей стало мужское платье Девы. Обличая ее, они ссылались на Библию: "На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий делающий сие" (Втор. 22. 5). Правда, в той же библейской книге содержится немало установлений, которые даже в Средние века никто не собирался соблюдать, — например, не надевать одежды из шерсти, смешанной со льном. Заповедь о мужской одежде тоже не считалась такой уж безусловной, о чем писал вскоре после освобождения Орлеана крупнейший французский теолог Жан Жерсон: "Бранить Деву за то, что она носит мужской костюм, значит рабски следовать текстам Ветхого и Нового Заветов, не понимая их духа. Целью запрета была защита целомудрия, а Жанна подобно амазонкам переоделась в мужчину именно для того, чтобы надежнее сохранить свою добродетель и лучше сражаться с врагами отечества. Воздержимся же от придирок к героине из-за такого ничтожного повода, как ее одежда, и восславим в ней доброту Господа, который, сделав девственницу освободительницей сего королевства, облек ее слабость силой, от коей нам идет спасение".

В мужской одежде Жанна предстала перед комиссией в Пуатье, специально исследующей ее верность христианской морали, и комиссия не увидела в этом ничего странного или греховного. В той же одежде она общалась с королем и архиепископом Реймсским, ходила в церковь, принимала Святые Дары. И вот теперь суд в Руане констатировал: "Названная женщина утверждает, что надела, носила и продолжает носить мужской костюм по приказу и воле Бога. Она заявляет также, что Господу было угодно, чтобы она надела короткий плащ, шапку, куртку, кальсоны и штаны со многими шнурками, а ее волосы были бы подстрижены в кружок над ушами и чтобы она не имела на своем теле ничего, что говорило бы о ее поле, кроме того, что дано ей природой… Она отвергла кроткие просьбы и предложения переодеться в женское платье, заявив, что скорее умрет, нежели расстанется с мужской одеждой". Последний пункт вызывает сомнения: мы знаем, что Жанна иногда надевала женское платье, например на коронации Карла VII. Зачем ей было отказываться от этого теперь, когда упрямство грозило ей гибелью? Режин Перну предполагает, что тюремщики издевательски предлагали ей снять мужскую одежду, не предлагая взамен женской. Конечно, она не могла предстать перед солдатами обнаженной, что и было выдано судом за упорство в грехе. Во время одного из допросов она заявила, что готова надеть женское платье, только чтобы уйти в нем из тюрьмы. В другой раз сама попросила дать ей платье, чтобы пойти в нем к мессе: "Дайте платье, какое носят девушки-горожанки, то есть длинный плащ с капюшоном, и я надену его". Конечно, судьи не выполнили эту просьбу и поскорее забыли о ней, чтобы не разрушать нужную им картину.

Собранных с большим трудом фактов в принципе хватало, чтобы осудить Деву на смерть, но Кошону, любившему точность, требовалось более веское доказательство. После "мозгового штурма" члены трибунала придумали, как его получить. 15 марта в камеру Жанны явился следователь трибунала Жан де Лафонтен, часто замещавший епископа Бове на допросах, в сопровождении инквизитора и четырех асессоров. Вместо обычных вопросов о голосах и мужской одежде они неожиданно спросили о другом — согласна ли она передать свои слова и поступки определению святой матери-церкви? Сразу заподозрив ловушку, она переспросила, о чем идет речь. Лафонтен уточнил вопрос:

— Согласна ли ты подчиниться воинствующей церкви?

Она снова не поняла, и ей охотно разъяснили: есть церковь торжествующая на небесах, которая правят уже спасенными душами, и церковь воинствующая на земле, которая во главе с папой борется за спасение душ. Она не знала, что ответить, но судьи не настаивали, перейдя к другим вопросам. На следующем — и последнем — допросе 17 марта они вернулись к этой теме и вновь спросили: согласна ли она подчиниться воинствующей церкви? Жанна успела подумать: она во всем была послушна Богу и святым, от которых исходили услышанные ею голоса. Но разве не земная церковь держала ее в тюрьме и грозила смертью? Как же она может подчиниться любым ее приказам, включая, быть может, и приказ обвинить себя в самых тяжких преступлениях? Поэтому она ответила: "Я пришла к королю Франции от Бога, Девы Марии, святых рая и всепобеждающей небесной церкви. Я действовала по их повелению. И на суд этой церкви я передаю все свои добрые дела — прошлые и будущие. Что до подчинения церкви воинствующей, то я ничего не могу сказать".

Инквизитор Лафонтен только кивнул, хотя душа его наполнилась ликованием. Он выполнил волю Кошона, добившись от проклятой упрямицы признания тяжкого греха: неподчинения воле церкви, свойственного всем еретикам. Допросы сразу же прекратились, судьи получили то, над чем бились целый месяц. Надо сказать, что противоположный ответ тоже повлек бы за собой признание вины — ведь он означал, как и предполагала Жанна, ее согласие на любое требование суда. Выхода из этой ловушки не было: разве что, как прежде, прикинуться простушкой и заявить, что ответ на этот вопрос знает только Бог. Но это не помогло бы, инквизиторы нашли бы новый каверзный вопрос — в поединке неграмотной девушки с сотней образованных, привыкших к схоластическим хитростям мужчин исход был предрешен.

Получив отчет о допросе, епископ Бове приказал прокурору Жану д'Эстиве готовить обвинительное заключение. Работа была кропотливой: при помощи уже упомянутого Тома де Курселя мэтр д’Эстиве извлек из протоколов следствия все, что свидетельствовало против Жанны, и соединил эти фрагменты так, что они говорили о виновности подсудимой. Итоговый документ, состоявший из 70 статей, 27 марта был зачитан подсудимой в малом зале Буврейского замка. Ее заставили давать краткие ответы по всем пунктам, поэтому в один день процедура не уложилась и ее перенесли на следующий. В преамбуле обвинения утверждалось, что "женщина, называющая себя Жанна Дева", виновна в ереси, колдовстве, чародействе, осквернении святынь, богохульстве, смертоубийстве и множестве других грехов.

Прокурор д’Эстиве обратил против подсудимой все, даже мельчайшие детали ее биографии, а там, где таких деталей не было, исказил или просто выдумал факты. Например, в обвинении говорится, что Жанна с колдовскими целями носила у себя на груди корень мандрагоры, хотя в протоколе черным по белому сообщаюсь, что никакой мандрагоры у нее никогда не было. Далее сказано: "Жанна в возрасте около двадцати лет по своей вате и без дозволения отца с матерью добралась до города Нёвшато в Лотарингии и там в течение долгого времени служила некоей женщине, хозяйке постоялого двора по прозвищу Рыжая, у которой постоянно обретались нескромные девушки и почти всегда останавливались солдаты. Так, проживая на сем постоялом дворе, Жанна то пребывала с сими женщинами, то водила скотину в поле или лошадей на водопой, в луга и на пастбища и там она научилась ездить верхом и обращаться с оружием".

Ни о чем подобном в допросах не говорилось; там сказано только то, что мы уже знаем — в течение двух недель Жанна вместе со своей семьей скрывалась в Нёвшато от разбойников-бургундцев. Дружба с проститутками понадобилась д’Эстиве для следующей статьи обвинения, где говорилось: "Состоя в сем услужении, Жанна вызвала некоего юношу в суд города Туля по делу о женитьбе; в ходе сего процесса она многократно ходила в Туль и потратила ради этого дела почти все, что у нее было. Сей юноша, зная, что она жила с названными женщинами, отказался на ней жениться; он умер, пока дело еще рассматривалось. Вслед за тем Жанна, по нетерпению своему, оставила сию службу". В протоколе опять-таки сказано совсем другое: от брака отказалась именно девушка, и несостоявшийся жених подал на нее в суд. Обвинитель пытается создать иную картину: не сумев завлечь в свои сети бедного юношу, негодяйка сжила его со свету — очевидно, при помощи колдовства — и отправилась искать новых жертв.

Таких фантазий в обвинительном заключении было множество. Там говорилось, что Жанна с детства училась у старух колдовству, ходила на бесовские игрища под Деревом фей (и не лишилась девственности только из-за своего малолетства), заколдовала свой перстень, меч и знамя, хвасталась, что родит трех сыновей, один из которых станет папой, другой — императором, а третий — королем Франции. Обладая пылким воображением, прокурор переборщил: даже судьи увидели, что доля вымысла в его писанине сильно превышает допустимую, а сама Жанна с присущим ей здравым смыслом не оставила от статей обвинения камня на камне. Большинство их она отвергла, ссылаясь на свои реальные показания, которые мог прочесть любой желающий. Признала только то, что касалось ее военной деятельности, — да, она действительно хотела выгнать англичан из своей страны и не видела для этого другого пути, кроме военного. В этом д’Эстиве, давний прислужник англичан, видел ее главную вину.

Другие судьи, включая Кошона, были согласны с ним, но аккуратист-епископ потребовал переписать документ заново. 2 апреля на совещании в его резиденции это дело было поручено парижскому теологу Николя Миди, который справился с заданием всего за три дня. На сей раз в заключении было всего 12 статей. Никакой лирики, никаких вздорных обвинений — четко и сухо сформулированные выводы, основанные на реальных, но искаженных и перетолкованных фактах. Они касались главных "преступлений" Жанны: Дерева фей, голосов, мужского костюма, попытки самоубийства, уверенности в спасении души и, главное, — отказа подчиниться Церкви: "Сия женщина говорит и признает, что если Церковь пожелает, чтобы она совершила нечто противное повелению, кое, по ее словам, она, Жанна, имеет от Бога, она того ни за что не сделает, утверждая, будто хорошо знает, что все рассматриваемое в ходе сего процесса происходит по велению Божьему и ей нельзя чрез оное преступить. И в сих вещах она вовсе не желает полагаться на решение Церкви воинствующей или кого бы то ни было на свете, но лишь на Господа Бога". О стремлении Жанны изгнать захватчиков обвинитель говорил только вскользь, чтобы его не обвинили в политической ангажированности, — но отмечал, что ее голоса не любят англичан, что должно было наилучшим образом убедить судей в их сатанинской природе.

Конечно, "Двенадцать статей" были такой же фальшивкой, как "семьдесят". В этом документе нельзя было не заметить натяжек и явной лжи. Их и заметили — но только 35 лет спустя на оправдательном процессе. Теолог Гийом Буйе заявил там: "Что касается "Двенадцати статей", то лживость их очевидна. Составленные бесчестно и с намерением ввести в заблуждение, они искажают ответы Девы и умалчивают об обстоятельствах, которые ее оправдывают". Видимо, поэтому самой Жанне документ на сей раз не показали — рисковать дальше было нельзя.

5 апреля суд на очередном собрании утвердил обвинительное заключение, с него сняли копии и разослали экспертам — епископам, теологам и правоведам из числа сторонников англичан. В сопроводительном письме Кошон и Леметр просили в кратчайший срок сообщить: "Не противоречат ли эти показания или некоторые из них ортодоксальной вере, Святому Писанию, решениям святой римской церкви, одобренным этой церковью мнениям и каноническим законам; не являются ли они возмутительными, дерзкими, преступными, посягающими на общий порядок, оскорбительными, враждебными добрым нравам или как-нибудь иначе неблаговидными, и можно ли на основе названных статей вынести приговор по делу веры".

В течение двух недель в трибунал поступило более 40 экспертных заключений, причем все они согласились с доводами обвинения. Вот лишь один типичный отзыв, принадлежащий перу Занона де Кастильона, епископа Лизье, чью кафедру вскоре занял не кто иной, как Пьер Кошон: "Учитывая низкое происхождение, безумные, а в некоторых случаях надменные показания сей женщины и оценив, в каком виде и каким образом получала она, по ее утверждениям, свои видения и откровения, а также иные правдоподобные обстоятельства ее речей и деяний, следует допустить, что сии видения и откровения не исходят от Бога через посредничество святых, как она сие утверждает: напротив, скорее следует предположить одно из двух: либо они являются наваждением и обманом демонов, кои обращаются ангелами света и порой видоизменяются по образу и подобию разных людей, либо же они являются ложью, порожденной человеческим измышлением, с целью обмануть простецов и невежд… И когда она говорит, что не желает вверить свои речи и поступки решению и суду воинствующей Церкви, она тем самым наносит великий ущерб могуществу и авторитету Церкви. Если же она получила надлежащие и милосердные наставления, поучения и торжественные призывы и требования доверить толкование ее показаний и признаний, как обязан поступать всякий верующий, суду и решению нашего сеньора папы, всеобщей Церкви, собранной на Вселенском Соборе, или иным предатам Церкви, кои имеют на то власть, и если, с сердцем закоренелым, она гнушается и отказывается сие сделать, следует считать ее схизматичкой и подозреваемой в ереси".

Теперь, по замыслу Кошона, Жанну нужно было заставить покаяться в ее "грехах". Это должно было отвратить от нее сердца французов, вызвать смятение в народе, который связывал свои недавние победы в первую очередь с именем Девы. Конечно, был риск, что после покаяния ее придется помиловать, но епископ не собирался допускать такую оплошность. Однако его планы натолкнулись на неожиданное препятствие: Жанна тяжело заболела. Ее молодой крепкий организм все-таки не выдержал многих месяцев плена, пребывания в кандалах и сна на сырой соломе. К этому надо добавить душевное смятение, охватившее ее после прекращения допросов. Почти месяц она мучилась неизвестностью в своей камере, не зная о том, что ее ждет. Она уже не надеялась на попытки друзей ее освободить. Если такие попытки и были (об этом ходят лишь слухи), они разбились о крепкие стены Буврейского замка и многочисленность стражи.

Есть версия, что Кошон решил отравить Жанну, боясь, что затеянный им "образцовый процесс" зайдет в тупик. Во всяком случае, именно он послал девушке рыбу, которая могла стать причиной болезни. Об этом говорил на оправдательном процессе Жан Тифен, личный врач герцогини Бедфордской: "Когда Жанна занемогла, судьи попросили меня навестить ее, а проводил меня к ней некий д’Эстиве. В присутствии этого д’Эстиве, мэтра Гийома де ла Шамбра, доктора медицины, и некоторых других я пощупал у нее пульс, дабы узнать причину ее недомогания, и спросил, что с ней и что у нее болит. Она ответила, что епископ Бове прислал ей карпа, она съела кусочек и думает, что в этом причина ее болезни. Тогда д’Эстиве грубо прервал ее, сказав, что это ложь; он назвал Жанну распутницей, приговаривая: "Ты развратница, наелась селедки или другой дряни, от того тебе и стало плохо"; она отвечала, что ото не так. Жанна и д’Эстиве осыпали друг друга множеством оскорбительных слов. Впоследствии, желая побольше узнать о болезни Жанны, я слышал от людей, находившихся там, что ее сильно рвало".

Но вряд ли Кошону имело смысл убивать Деву: ее безвременная смерть грозила исполнить его тщательно подготовленный триумф, до которого оставалось совсем немного. Верный себе, он решил использовать болезненное состояние Жанны, чтобы принудить ее подчиниться его воле. 18-го епископ явился к ней в камеру в сопровождении большой группы судей. Маншон аккуратно записал их беседу: "Жанна сказала: "Мне кажется, что я в смертельной опасности из-за болезни, каковая со мной случилась. А если так, — пусть Бог поступит со мной, как ему угодно; я прошу вас об исповеди, таинстве евхаристии и погребении в освященной земле". Тогда ей было сказано, что если она желает получить церковные таинства, нужно, чтобы она исповедалась как добрая католичка, а также подчинилась Церкви: и если она будет упорствовать в своем намерении не подчиняться Церкви, ей нельзя будет предоставить таинств, о коих она просит, за исключением таинства покаяния, кое мы всегда готовы ей дать. Но она ответила: "Я не знаю, что вам сказать иного". Далее ей было сказано, что чем больше она страшится за свою жизнь, по причине болезни, кою имела, тем больше она должна стремиться изменить свою жизнь к лучшему: у нее как у католички не будет прав Церкви, если она не подчинится оной Церкви. Она ответила: ‘‘Если тело умрет в тюрьме, я надеюсь, что вы велите положить его в освященную землю; а если не велите положить его туда. — уповаю на Бога"".

Не сумев добиться своей цели с ходу, Кошон решил выждать и попросил коменданта Уорика вызвать для Девы лекаря. Приглашенный им врач Гийом де ла Шамбр свидетельствовал: "Кардинал Англии и граф Уорик послали за мной по поводу ее болезни. Вместе с мэтром Гийомом Дежарденом, доктором медицины, и другими врачами я предстал пред ними. Граф Уорик сообщил нам, что, как ему сказали, Жанна больна и что он призвал нас, дабы мы позаботились о ней, потому что король не хочет ни за что на свете, чтобы она умерла естественной смертью. Действительно, король очень дорожил ею и дорого за нее заплатил, он хотел, чтобы она погибла только от руки правосудия и была сожжена; занявшись ее лечением, мы сделали так, что Жанна поправилась. Я навещал ее, и метр Гийом Дежарден и другие также. Мы прощупали ее правый бок и нашли, что ее лихорадит, посему и решили пустить ей кровь; мы рассказали об этом графу Уорику, он предупредил нас: "Кровь ей пускайте осторожно, ведь она хитра и может убить себя". Тем не менее кровь ей пустили, что сразу же облегчило ее страдания; как только она была таким образом исцелена, явился некий мэтр Жан д’Эстиве, он обменялся с Жанной оскорбительными словами, называя ее потаскухой и распутницей; Жанна была этим сильно разгневана, так что у нее вновь началась горячка, и она занемогла еще сильнее".

В итоге Жанна победила болезнь, несмотря на кровопускания и тюремный режим. 2 мая ее, еще слабую, привели в малый зал Буврейского дворца, где собрались чуть ли не все участники суда — 65 человек. К ней обратился нормандский епископ Жан де Кастильон, перешедший от увещеваний к прямым угрозам: "Если она не пожелает верить Церкви и верить также догмату о Единой святой католической Церкви, то она будет еретичкой, в том упорствуя, и будет наказана другими судьями и казнена на костре. Она ответила: "Я не скажу вам о том ничего иного. И если увижу огонь, то я скажу вам все то, что говорила прежде, и другого не сделаю"".

9 мая Жанну привели в застенок, показали орудия пыток и вновь предложили отречься. Она ответила: "Поистине, если б вам пришлось вывернуть все члены и исторгнуть душу из тела, я не сказала бы вам иного; а если б и сказала что-нибудь, то после снова сказала бы, что вы силой заставили меня сие сказать…" Далее она сказала, что испросила совета у своих голосов насчет того, покоряться ли ей Церкви, ибо служители Церкви слишком принуждали ее покориться оной; и голоса сказали ей, — если она желает, чтобы Бог ей помог, — уповать на него во всех своих поступках. Далее она сказала, что спросила у своих голосов, будет ли она сожжена, и оные голоса сказали ей, чтобы она уповала на Бога — и он ей поможет".

12 мая Кошон вызвал к себе нескольких асессоров и спросил их, не пора ли наконец применить к строптивой узнице пытку. Десять человек выступили против: одни считали, что слабая после болезни Жанна не вынесет пыток, другие думали, что это может бросить тень на "безупречно проведенный процесс". На пытке настаивали только трое, включая лживого "исповедника" Николя Луазелера, считавшего, что истязания помогут "исцелить душу заблудшей". Кошон послушался большинства и снял вопрос о пытке с повестки дня. Процесс все равно выходил на финишную прямую. 14 мая Парижский университет обратился к английскому королю Генриху VI с письмом о необходимости скорейшей передачи "нераскаянной еретички" светским властям — на языке инквизиторов это означало неминуемую казнь. В письме говорилось: "Нужно, чтобы это дело было бы срочно доведено правосудием до конца, ибо промедление и оттяжки здесь очень опасны, а отменное наказание крайне необходимо для того, чтобы вернуть народ, который сия женщина ввела в великий соблазн, на путь истинного и святого учения".

23 мая Жанну вызвали в суд, зачитали ей письмо университета и снова предложили отречься. На это увещевание она ответила то же, что и раньше: "Я желаю остаться с тем, что всегда говорила и чего придерживалась на процессе". Далее она сказала, что если бы была уже приговорена к казни и увидела, что пламя зажжено, поленья приготовлены, а палач или тот, кто должен будет зажечь костер, готов сие сделать, и если б сама уже была в огне, — то и тогда не сказала бы ничего иного и отстаивала бы то, о чем сказала на процессе, до самой смерти".

Кошон объявил, что слушание дела окончено, и назначил на следующий день вынесение приговора. Рано утром Жанну разбудили и привезли на кладбище аббатства Сент-Уэн, у ворот которого уже собралась толпа горожан. За ночь там сколотили два дощатых помоста. На том, что побольше, разместились судьи и почетные гости, включая епископа Винчестерского. Он несколько раз побывал на заседаниях суда, скрываясь в потайной нише, чтобы не ронять своего достоинства. Теперь ему хотелось насладиться торжеством своей политики — осуждением дерзкой девчонки, едва не разрушившей господство англичан во Франции.

Деву завели на малый помост, чтобы она выслушала последнее напутствие проповедника. Для этого Кошон пригласил известного странствующего проповедника Гийома Эрара, который выбрал темой проповеди с троки Евангелия от Иоанна: "Лоза не может приносить плоды, если она отделена от виноградника". Он искусно подводил слушателей к мысли о том, что Жанна, отделившая себя от церкви, не только погубила свою душу, но и увела на ложный путь тех, кто верил ей. Одним из них спи "самозваный" король Карл, положившийся на слова и дела еретички и сам ставший еретиком и преступником. То же относится ко всем его приближенным и к духовенству, которое не направило Жанну на истинный путь.

Дева решилась возразить:

— Осмелюсь вам заметить, мессир, что мой король вовсе не такой, как вы утверждаете. Клянусь жизнью, он самый благородный из всех христиан.

Разливающийся соловьем проповедник мигом превратился в рычащего льва, приказав девушке замолчать — "иначе ее заставят это сделать". Потом, как ни в чем не бывало, завершил речь. В конце он снова обратился к Жанне, попеняв ей за то, что она отказалась подчиниться святой римской церкви.

— Я отвечу вам, — отозвалась она. — Что касается подчинения церкви, то я просила судей отослать мое дело в Рим, на суд святому отцу-папе, которому я вручаю себя — первому после Бога. Что же касается моих слов и поступков, то в них не повинен ни король, ни кто-либо другой. А если в них и было что дурное, то в ответе за это только я.

Жанне трижды предложили отречься от еретических заблуждений и трижды она отказалась. После этого Кошон стал медленно, зловещим голосом читать приговор, где говорилось о передаче нераскаянной грешницы в руки светской власти и просьбе обойтись с ней снисходительно — "без пролития крови", что было обычным обозначением смерти на костре. Он не успел дочитать до этого места, когда узница вдруг крикнула:

— Стойте! Я готова, готова принять все, что вы хотите, и подчиниться вашей воле!

Кошон, уже не ждавший этого, быстро достал подготовленный заранее текст отречения. Бумагу вручили Жанне, и она дрожащей рукой поставила под ним свое имя. В официальном протоколе сказано: "Тогда же, на виду у великого множества клириков и мирян она произнесла формулу отречения, следуя тексту составленной по-французски грамоты, каковую грамоту собственноручно подписала". После этого смертный приговор ей заменили другим, тоже составленным заранее, в котором говорилось, что суд учел раскаяние подсудимой: "Поскольку ты, как было сказано, совершила дерзостное преступление против Бога и святой Церкви, мы окончательно приговариваем тебя нести спасительное покаяние в вечном заточении, на хлебе страдания и воде скорой, дабы ты оплакала совершенное тобой и впредь не совершала ничего, что следовало бы оплакать; при сем мы оставляем за собой право на нашу милость и смягчение приговора". Осужденную, которая едва понимала, что происходит, усадили в телегу и повезли в Буврейский замок. Из разочарованной толпы, надеявшейся поглазеть на казнь, вслед ей летели гневные крики и гнилые овощи.

Почему Жанна, до сих пор непреклонная, согласилась подписать лживый документ, позорящий ее и дело, которому она отдала жизнь? Ответ очевиден — мучительно больно умирать в 19 лет страшной смертью на костре в окружении враждебной толпы, с ощущением, что не только прежние соратники, но и сам Бог отвернулся от тебя. Кладбище Сент-Уэн стало для Девы ее Гефсиманским садом, мигом слабости и сомнений, за которым пришла новая вера, уже лишенная надежды, но оттого не менее крепкая. Но что за грамоту она подписала? В официальном протоколе приводится многословный текст раскаяния во всех приписанных ей преступлениях, занимающий почти две страницы. Но на оправдательном процессе врач Гийом де ла Шамбр (это он лечил Жанну во время болезни) сообщил: "Дева прочла короткий текст, состоявший из 6–7 строчек на сложенном вдвое листе бумаги; я стоял так близко, что мог легко различить строчки и их расположение". Это подтвердил асессор Пьер Миже: "Чтение формулы отречения заняло столько же времени, сколько нужно для того, чтобы прочесть "Отче наш"".

Очевидно, что речь шла о другом документе — последнем подлоге Кошона, который понимал, что Жанна даже под страхом смерти не подпишет тот документ, что был нужен ему. Конечно, она не могла прочитать его, но обязательно попросила бы сделать это кого-то из окружающих. Так и случилось — грамоту прочитал судебный пристав Жан Массье, вспоминавший: "В этой грамоте было сказано, что Жанна не будет впредь носить оружие, мужской костюм и прическу "в кружок", не считая других пунктов, каковые я не припоминаю. Я утверждаю, что эта грамота содержала не более восьми строк. Я твердо знаю, что это не та грамота, которая помещена в протоколе процесса, ибо та, что помещена там, отличается от той, которую я прочел и которую Жанна подписала". Конечно, такой документ Дева могла подписать, поскольку он не содержал нелепых обвинений, с которыми она никак не могла согласиться.

Как бы то ни было, цель процесса была достигнута. Дева покаялась, и это автоматически обесценивало не только ее подвиги, но и все достижения французов, включая коронацию Карла VII — ведь они, по версии судей, совершились при помощи ереси и колдовства. Но Кошон и его английские покровители не могли успокоиться, пока жертва позорного судилища оставалась жива. Когда граф Уорик после "помилования" Жанны возмутился тому, что она избежала костра, епископ хладнокровно ответил: "Не тревожьтесь, сэр, мы ее снова поймаем". "Поймать" Деву было несложно — нужно было лишь доказать, что она повторно впала в ересь; в этом случае помилованный еретик подлежал казни уже без всякого суда.

Жанне пообещали, что после раскаяния ее переведут в женское отделение тюрьмы Руанского архиепископства, снимут кандалы и отведут к мессе. Ничего этого сделано не было: ее вернули в прежнюю камеру в Буврее, переодели в женское платье и обрили голову, лишив прежней "мужской" прически. Утром 27 мая стражники доложили начальству, что заключенная снова надела мужское платье. Будто ожидая этого, Кошон, Леметр и семеро асессоров отправились в тюрьму, чтобы увидеть все своими глазами. Жанна встретила их в своей прежней одежде, сказав, что в тюрьме, среди охранников, ей приличнее носить мужской костюм, чем женский. И тут же добавила, что надела его потому, что судьи не выполнили своих обещаний.

Почему она сделала это, понимая, что обрекает себя на смерть?

Есть мнение, что это было задумкой Кошона, который повелел во время сна забрать у узницы женское платье и вернуть мужскую одежду, которую ей пришлось надеть, чтобы прикрыть наготу. Об этом говорит уже упомянутый судебный пристав Жан Массье: "Утром Жанна сказала своим стражникам-англичанам: "Освободите меня от цепи, и я встану" (на ночь ее опоясывали цепью, которая запиралась на ключ). Тогда один из англичан забрал женское платье, которым она прикрывалась, вынул из мешка мужской костюм, бросил его на кровать со словами "Вставай!", а женское платье сунул в мешок. Жанна прикрылась мужским костюмом, который ей дали. Она говорила: "Господа, вы же знаете, что мне это запрещено. Я ни за что его не надену". Но они не желали давать ей другую одежду, хотя спор этот длился до полудня. Под конец Жанна была вынуждена надеть мужской костюм и выйти, чтобы справить нужду. А потом, когда она вернулась, ей не дали женское платье, несмотря на ее просьбы и мольбы. Все это Жанна мне поведала во вторник после Троицы, в первой половине дня".

Похожую версию излагает тюремный врач Гийом де ла Шамбр: "Спустя короткое время после отречения я слышал разговоры, будто англичане подвели Жанну к тому, что она вновь надела мужской костюм. Рассказывали, что они похитили у нее женское платье и подложили мужскую одежду; отсюда заключали, что она была несправедливо осуждена". Но этот свидетель, как и другие, говорит с чужих слов, а единственный очевидец, Массье, давая показания на оправдательном процессе, слишком явно старался обелить себя и подчеркнуть свои доверительные отношения с Жанной. Его свидетельство обеляло и судей, которые оказывались ни при чем: вся вина за историю с костюмом возлагалась на англичан. На самом деле виноваты были судьи, которые спровоцировали ее, не выполнив данных обещаний и "забыв" убрать из камеры роковой мужской костюм.

Заменить одежду Жанны во сне было невозможно — ведь она спала одетой, боясь домогательств стражников. К тому же ее ответы судьям не оставляют сомнений: она надела мужской костюм добровольно, сожалея о своей недавней слабости. Это подтверждает и такой ответ: "Спрошенная, слышала ли она после четверга свои голоса, отвечала, что да. Спрошенная, что они ей сказали, отвечала, что Господь передал через святых Екатерину и Маргариту, что он скорбит о предательстве, которое она совершила, согласившись отречься, чтобы спасти свою жизнь, и что она проклинает себя за это". Голоса в последний раз говорили с Жанной, сообщив ей то же самое, что она говорила себе сама: ее смерть должна быть такой же славной, как и жизнь. Уже наполовину легенда, она сделала последний шаг, чтобы уйти в легенду окончательно.

Вечером 28 мая в доме епископа собрались секретари трибунала. Они подчистили и подправили текст последнего допроса Жанны, чтобы наутро предъявить его трибуналу — точнее, тем его членам, которые еще не успели разъехаться, поскольку официально процесс считался законченным. Они единогласно приняли решение о выдаче Жанны светским властям, и Кошон приказал приставу Массье на следующий день, 30 мая 1431 года, доставить осужденную на площадь Старого рынка к восьми часам утра.

На рассвете в камеру Жанны явились монахи Мартин Ладвеню, Пьер Морис и Жан Тутмуйе, которых пристал Кошон, чтобы сообщить ей о предстоящей казни. Ладвеню вспоминал позже: "Ее состояние было таким, что я не могу передать это словами". Он сообщил также, что она сетовала на обман голосов, которые будто бы обещали, что она будет освобождена из тюрьмы. Чуть позже к ней явился сам епископ, не отказавший себе в удовольствии понаблюдать за состоянием жертвы. Ему она тоже поведала об обмане голосов: "Раз они ее так обманули, она думает, что они вовсе не были ни благими голосами, ни вообще чем-то благим". Правда, об этих словах мы знаем только от самого Кошона, которому вряд ли можно доверять. Он не привел, например, фразу, сказанную ему Жанной, по словам других свидетелей: "Запомните, я умираю по вашей вине". Потом она попросила позволить ей исповедоваться и причаститься. Епископ не отказал и прислал к ней священника Мартена со Святыми Дарами.

После этого стражники вывели ее из башни в сопровождении Массье и Ладвеню. Во дворе замка ее ожидала толпа любопытных, в которую затесался и пострадавший из-за нее Николя де Гупвиль. Увидев ее, бледную и заплаканную, он так разволновался, что не пошел дальше и вернулся домой.

Ее же посадили в телегу и повезли к месту казни под охраной сильного отряда солдат. Массье, как обычно, преувеличивая, пишет, что ее сопровождало 800 человек, хотя весь гарнизон Руана был немногим больше. Пристав говорит: "По дороге она молилась так трогательно, с такой верой поручала свою душу Богу и святым, что никто из присутствующих не мог удержать слез".

Улицы по пути были так забиты людьми, что на площадь Старого рынка осужденную доставили только в десятом часу. Там уже ожидали два помоста, на которых размещались представители соответственно духовных и светских властей. Между ними соорудили подобие позорного столба, у которого должна была стоять Жанна во время чтения приговора. Напротив, около мясного ряда, водрузили другой столб, обложенный дровами и хворостом. К столбу прикрепили доску с надписью: "Жанна, принявшая имя Девы, лгунья, обольстительница народа, колдунья, кощунница, богохульница, изменившая вере Христовой, хвастливая, горделивая, жестокая, распутная, отступница, раскольница и еретичка".

Выведя из телеги, ее поставили у позорного столба, окружив тесным кругом солдат. Рядом с ней оставались только Ладвеню и Массье. Парижский богослов Николя Миди произнес проповедь на текст апостола Павла: "Страдает ли один член, страдают с ним все" (I Кор. 12, 26). Он проникновенно говорил, что церковь глубоко огорчена необходимостью отсечь от себя зараженную конечность, под которой подразумевалась Жанна, но вынуждена это сделать, чтобы зараза не распространилась по всему телу Он закончил проповедь ритуальной фразой: "Ступай с миром, Церковь ничего больше не может сделать для тебя и передает тебя в руки светской власти".

Массье вспоминает: "Когда он кончил, Жанна на коленях начала молиться Богу с великим рвением, с явным сердечным сокрушением и горячей верой, призывая Пресвятую Троицу, Пресвятую Деву Марию и всех святых, некоторых из которых она называла поименно; она смиренно попросила прощения у всех людей, какого бы состояния они ни были, у друзей и у врагов, прося всех молиться за нее и прощая все зло, какое ей сделали… Так она продолжала долго, чуть не полчаса". Многие из присутствующих по-разному передавали ее предсмертные слова. Епископ Нойонский, сидевший на помосте, свидетельствовал, что она защищала от обвинений Карла VII, говоря: "Хорошо ли я сделала или плохо, — мой король тут ни при чем". Присутствовавший там же провокатор Николя де Луазелер уверял, что она "в глубоком раскаянии просила прощения у англичан и бургундцев за то, что, как она призналась, по ее наущению их убивали и прогоняли и она причинила им большой урон". Эти фразы вошли в "Посмертные сведения", составленные по приказу Кошона то ли для отчета перед англичанами, то ли для собственного оправдания в глазах потомков. Надо сказать, что многие очевидцы ничего не сообщали о последних словах Жанны, да и вряд ли могли их услышать, стоя как минимум в 15 метрах от нее за шеренгой солдат. Скорее всего, эти слова выдуманы, и несомненно лишь то, что она горячо и не очень неразборчиво молилась.

Поднявшись со своего места, Кошон начал читать приговор: "Во имя Господа, аминь… Мы, Пьер, божьим милосердием епископ Бовеский, и брат Жан Леметр, викарий преславного доктора Жана Граверана, инквизитора по делам ереси… объявляем справедливым приговором, что ты, Жанна, в народе именуемая Девой, повинна во многих заблуждениях и преступлениях раскола, идолопоклонства, призывания демонов и иных многочисленных злодеяний. Ввиду того, что после отречения от твоих заблуждений… ты впала опять в эти заблуждения и в эти преступления, как пес возвращается к блевотине своей… мы объявляем, что, в качестве зараженного члена ты должна быть извергнута из единства Церкви, отсечена от ее тела и должна быть выдана светской власти; и мы извергаем тебя, отсекаем тебя, оставляем тебя, прося светскую власть смягчить свой приговор, избавив тебя от смерти и повреждения членов". После этого Кошон и все его коллеги встали и удалились, поскольку верные сыны церкви не должны наблюдать казнь — даже ту, на которую сами обрекли невинного человека.

Правда, несколько членов трибунала, как позже выяснилось, смешались с толпой, чтобы понаблюдать за гибелью своей жертвы. Одним из них был упомянутый Луазелер, которому в легенде, подсознательно уподобляющей Жанну Христу, вполне закономерно уготована роль Иуды. Позже он вспоминал, что почти не видел происходящего, поскольку слезы застилали ему глаза. Говорили, что после казни он бежал из города и где-то в дороге то ли повесился, подобно Иуде, то ли был убит разбойниками. На самом деле он жил еще долго, на Базельском соборе прославился своим красноречием и закончил жизнь почтенным каноником, окруженным всеобщим уважением.

Но вернемся к показаниям Массье: "Она попросила дать ей крест. Услышав это, английский солдат сделал из палки маленький деревянный крестик и подал ей; она благоговейно взяла его и поцеловала, хваля Бога и взывая к Нему, и спрятала этот крест на груди под одеждой. Но ей хотелось, кроме того, получить церковный крест". Помощник инквизитора Изамбар сбегал в соседнюю (уже не существующую) церковь Христа Спасителя, принес оттуда распятие и поднес к лицу Жанны: "Она долго и крепко его целовала, плача и призывая Бога, Святого Михаила, Святую Екатерину и всех святых". По правилам следовало еще выслушать при говор светской власти, но в толпе стали кричать, что пора заканчивать. День выдался жарким, в толпе было душно, кто-то свалился без чувств, многие плакали. Обещанного торжества расправы над еретичкой явно не получалось, и англичане поспешили довести дело до конца. Бальи Руана приказал отвести осужденную на костер, и два английских сержанта грубо схватили ее и потащили к помосту, где передали городскому палачу. Палач и его помощник привязали ее к столбу веревками и цепями, нахлобучив на голову картонную митру с надписью "Еретичка, вероотступница, идолопоклонница". Пока ее привязывали, она, по словам Массье, "продолжала славить и призывать Бога и святых", а потом произнесла, будто не веря: "Руан, неужели я здесь умру? Руан, ты — мое последнее жилище?"

В то время при казни осужденного обычно обкладывали дровами так, чтобы дым быстро задушил его. Жанне не оказали и этой милости: ее столб был поднят высоко над зажженным огнем, языки которого постепенно охватывали ее тело, начиная с ног. Судя по всему, не был использован и другой "милостивый" способ: сразу разжечь сильное пламя, чтобы агония жертвы была мучительной, но недолгой. Ее ждало сожжение на медленном огне, который разжигали постепенно, а иногда даже поливали водой, чтобы он обжигал, но не убивал. В этом случае осужденный мог страдать часами, испытывая невыносимую боль от ожогов и задыхаясь от едкого дыма.

Перед ней еще стояли Ладвеню и Изамбар, державший у ее губ распятие. Когда огонь разгорелся, она забеспокоилась за них и велела отойти, попросив при этом инквизитора держать распятие повыше, чтобы она видела его до конца. Врач де ла Шамбр вспоминает: "Потом она начала кричать "Иисус!" и призывать архангела Михаила" Превозмогая мучительную боль, она кричала это до самого конца и только однажды пронзительно прокричала: "Воды! Дайте воды!" Мы не знаем, сколько это продолжалось; никто из свидетелей не вспомнил о времени. Автор "Дневника парижского горожанина" пишет, что пламя охватило ее одежду, и она предстала перед толпой обнаженная. Правда, другой свидетель говорит, что палач специально пригасил огонь, чтобы показать людям ее мертвое тело — многие верили, что ведьма может принять облик какого-нибудь животного и ускользнуть от смерти. После этого он навалил на костер еще больше дров, и скоро пламя окончательно скрыло Жанну от глаз.

Даже английским солдатам, стоявшим вокруг костра, было не по себе, но один из них продолжал ругать "ведьму" последними словами, — как говорят, он заключил с товарищами пари, что будет делать это до самого окончания казни. В этот момент он увидел, как из пламени вылетела белая голубка, и свалился без чувств. Об этом рассказал Изамбар, встретивший англичанина в трактире, где тот плакал и каялся в том, что оскорблял святую. Эту благочестивую легенду инквизитор тоже поведал на оправдательном процессе, всячески стремясь представить себя человеком, преданным Деве, поэтому в ее достоверности можно усомниться. Особенно потому, что ее дублирует рассказ того же Изамбара о палаче, который пришел к нему в монастырь на исповедь и рассказал, что в четыре часа дня, когда огонь угас, он начал разгребать угли и увидел, что сердце и другие внутренности Жанны не сгорели. Повинуясь строгому приказу сжечь "ведьму" дотла, он обложил сердце горящими углями, но оно оставалось невредимым. Устав от этого занятия, он положил все, что осталось от тела девушки, в мешок и швырнул его в Сену.


Жанна д’Арк. Святая или грешница?

Смерть Жанны д’Арк на костре. Художник Г.-А. Штильке


Скорее всего, обгорелые останки Жанны в самом деле бросили в реку, чтобы они не стали предметом поклонения. Однако французы не могли смириться с тем, что их героиня не нашла себе достойного упокоения. Периодически возникали слухи об обретении мощей Орлеанской Девы, и наконец в 1867 году на чердаке парижской аптеки нашли мешочек с костями, на котором было написано: "Останки, найденные на месте сожжения Жанны д’Арк 30 мая 1431 года". Откуда взялся мешочек, никто объяснить не мог, но церковь оперативно признала реликвию подлинной. Поместить ее в храме до официальной канонизации не могли, поэтому передали в городской музей Шинона. И правильно сделали: радиоуглеродный анализ, проведенный в 2006 году, показал, что кости на самом деле принадлежат египетской мумии. Точнее, двум: человеческой и кошачьей. В XIX веке мумии в большом количестве ввозили в Европу для продажи любителям древностей. Очевидно, кому-то пришло в голову выдать одну из них за мощи национальной героини и нажиться на атом.

Любителей сенсаций волнует не только судьба останков Жанны, но и более жгучая тайна — была ли она вообще сожжена? Первые сомнения на этот счет возникли еще в XVIII столетии, а позже сложились в целую теорию, названную "сюрвивизмом" от французского survivre (выжить). Одним из ее горячих сторонников был все тот же Робер Амбелен, изложивший в своих книгах практически все доказательства чудесного спасения. Надо сказать, их не очень много, и главное — история авантюристки Жанны дез Армуаз, к которой мы еще вернемся. Хотя она сама призналась в обмане, сюрвивисты продолжают считать ее подлинной Жанной, исходя из ее признания родственниками и знакомыми Орлеанской Девы. Но как ей удалось спастись от костра? Одни утверждают, что вместо Жанны сожгли другую женщину, а чтобы скрыть это, окружили костер плотным кольцом солдат, а жертве надели на голову бумажный колпак, опоив при этом дурманящим зельем. Амбелен даже попытался объяснить историю с несгоревшим сердцем, сославшись на сообщение Светония о древнем яде, который якобы делал сердце человека твердым, как камень. На самом деле казнь, как уже говорилось, наблюдало множество людей, которые хорошо видели и слышали Жанну, и никто из них не усомнился в том, что она настоящая.

По другой версии, англичане не решились казнить Жанну публично, боясь то ли какого-нибудь чуда, то ли нападения ее сторонников, то ли вообще народного восстания. Ее упрятали в тюрьму и там тайно отравили. Есть и третья, совсем уж нелепая версия — никакой казни вообще не было, поскольку в руанских архивах не сохранился отчет о ней (не сохранились, правда, и многие другие документы XV века, да и более поздних эпох). Но если Жанна выжила, кто организовал ее спасение, если все судьи и тюремщики были резко настроены против нее? У сюрвивистов готов ответ и на это: это сделали могущественные сторонники Девы, к которым причисляют то королеву Иоланду Арагонскую, то короля Карла VII, то даже самого Бедфорда или его супругу Анну, которая вела будто бы тайные переговоры с французским двором. Есть и версия о причастности к делу губернатора Руана, которого Карл шантажировал жизнью его племянника, находящегося в плену.

Но все эти увлекательные предположения разбиваются о три простых факта. Первое: все люди того времени верили, что на площади Старого рынка была сожжена именно Жанна д’Арк, ее друзья много лет горевали из-за этого, а враги злорадствовали, то и другое многократно зафиксировано в источниках. Второе: в ее спасении не был заинтересован никто (кроме, конечно, простых людей, но их в расчет не брали) — ни король Франции, ни его придворные, ни церковь, ни тем более английские военачальники. Третье: если бы она действительно выжила, она непременно проявила бы себя в последующих событиях — и, конечно, не так бездарно, как дама дез Армуаз. К сожалению, романтическая история об избавлении ее от костра не имеет под собой никаких оснований. Жанна погибла именно так, как при-пято считать, дав своей смертью и современникам, и людям будущих эпох не менее важный урок, чем до этого своей жизнью.


Глава четвертая УДАР В СПИНУ | Жанна д’Арк. Святая или грешница? | Глава шестая ЗА СМЕРТЬЮ — БЕССМЕРТИЕ