home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 12. Ad vitam aeternam

Ad vitam aeternam[20]

Та вера, что я сорвала с губ отца Реми, помогла мне продержаться три дня до похорон. Дом покрылся трауром, словно железный котел – ржавчиной. Мачеха не выходила из своих комнат, отец бродил мрачнее тучи, Фредерик, не любивший брата, – и тот часами рыдал, испугавшись гибели. Приезжал, конечно же, виконт де Мальмер, вызвал меня в гостиную, окинул взглядом черное платье и загрустил.

– Вы, наверное, захотите отложить свадьбу, Мари, пока в вашем доме траур.

Отложить свадьбу месяца на три, а то и на полгода – это естественно, так требуют правила приличия. Особо ревностные могли бы выдержать и год. Я не собиралась. Теперь, когда Мишель оставил нас, нет никаких сожалений, никаких причин тянуть.

– Не захочу, – сказала я и подняла глаза на виконта.

Он был удивлен, и сильно.

– Но как же траур?

– Я сниму его перед днем свадьбы и войду в ваш дом в назначенный срок. Слишком долго и вы, и я этого ждали, не стоит откладывать дальше. Конечно же, никакие приемы я пока что посещать не буду и воздержусь от этого в первые недели после свадьбы, если вы не против. Еще придется сократить количество гостей на венчании, отпразднуем все скромно. Придется вести себя тихо. Однако через пару месяцев мы уже сможем выезжать. Я хочу стать вашей женой, Бенуа, это поможет мне справиться с горем, сделает мою жизнь светлее.

Он кивнул, глядя на меня задумчиво и хищно, как будто открыл во мне нечто новое, чего не ждал увидеть. Я же отвечала взглядом прямым и решительным и даже улыбнулась еле заметно – так, чтобы он понял твердость моего решения.

Конечно же, виконт подумал, что я не настолько любила брата, чтобы жертвовать собственным счастьем, и он это понимал. Все-таки Мишель был слабоумным, а к таким в обществе отношение прохладное. Вот Фредерик – иное дело: скончайся наследник рода, свадьбу действительно пришлось бы отложить. А так – никаких вопросов. Господь прибрал к себе блаженного, ну так туда ему и дорога. Вот что читалось на лице виконта де Мальмера, так хорошо улавливавшего суть вещей.

– Ладно, – сказал он, – оставлю вас сейчас, Мари, отдыхайте побольше и постарайтесь много слез не лить.

– Утешайся Господом, и Он исполнит желания сердца твоего, – пробормотала я. Виконт посмотрел на меня странно, а я мимоходом отметила про себя, что слишком много общаюсь с отцом Реми.

Он находился рядом постоянно, даже когда его не было в комнате – я чувствовала его присутствие сквозь стены, и оно стало мне опорой. И никакого значения не имело то, что отец Реми носил сутану: если нет в тебе того света, которым можешь утешить, никакая одежда этого не исправит. Он находил для каждого из нас единственно правильные, верные слова, идущие от сердца к сердцу. И мне казалось почему-то, что отец Реми много страданий видел в своей жизни, о которой я почти ничего не ведала, – разве назовешь настоящим знанием рассказы о церквушке в Пинпрэ-дю-Рюиссо, козьем сыре и крестьянских праздниках? Но он знал, откуда-то знал о смерти и о том, как жить, когда она так близко проходит рядом.


На третий день мы похоронили Мишеля на кладбище Невинных. Можно было бы отвезти его в семейный склеп, далеко, в Шампань; ни я, ни отец не захотели этого делать, а мачехе, кажется, было все равно. У нас был свой кусок земли на этом парижском кладбище, с могилами и небольшим склепом, и мы внесли Мишеля туда, чтобы положить в каменное углубление, закрыть мраморной плитой и оставить навсегда. Теперь он будет лежать рядом с Жано, отцом Августином и еще парой наших умерших в Париже верных слуг.

Кладбище Невинных – изначальный приют простолюдинов, душевнобольных и некрещеных младенцев, людей не слишком знатных, жертв эпидемий, казненных. Здесь соседствуют чума и холера, а висельники лежат бок о бок с теми, кто не пережил Варфоломеевскую ночь. Говорят, здесь особая земля, которая превращает тело в прах всего за девять дней. Мишелю будет тут неплохо.

Прежде чем закрыть гроб, отец положил рядом со своим мертвым сыном его деревянную лошадку.

Стоял хороший день, пронзительно прохладный, наверное, один из последних таких в этом году. От кладбища Невинных, этого перенаселенного некрополя, нынче разило не тухлятиной, а всего лишь прелыми листьями, мокрой землей да тем кислым запахом, что исходит от замшелых камней. Мы все провели в склепе не слишком много времени, отец Реми прочел молитвы, выстелив словами «Реквиема» последний путь Мишеля отсюда на свободу. Отец с мачехой, чье лицо едва различимо маячило под темной вуалью, сразу ушли, уведя за собой Фредерика, я осталась на несколько минут, чтобы закрепить в себе эту память.

Вот здесь и лежат они, мои близкие мертвецы – Жано, отец Августин и Мишель, только мамы нет. Она в далекой могиле рядом с нашим замком в Шампани, над нею шумят тополя, из ее тела давно проросли травы, а здесь прохладно и тихо, только воры иногда устраивают тайные встречи. Вот камень, под которым лежит Жано, мой верный слуга, спасший мою надежду, давший ей плоть. Вот здесь – отец Августин, умевший меня утешать. И вот – Мишель, мой маленький братик, которого я любила едва ли не больше всех на свете.

Отец Реми стоял на коленях перед плитой, укрывшей Мишеля, и молился. Молился на сей раз молча, ни одного слова не срывалось с упрямо сжатых губ. За эти дни он посерел, еще более устал, чем раньше. Наверное, не слишком легко ему было стоять на холодном камне.

– Идемте, отец Реми, – сказала я.

Он покачал головой.

– Идите, дочь моя, я с вами не поеду. Хочу остаться тут и помолиться.

– Вы замерзнете.

– Что такое телесное неудобство рядом с душевным? Не беспокойтесь за меня. Мне следует отдать этому мальчику последний долг, так нужно, поймите. Ступайте и ни о чем не беспокойтесь. Я к вечеру вернусь.

И я вышла, оставив его наедине с его собственными призраками, какими бы они ни оказались. Слишком велика была моя собственная боль, чтоб я могла запретить отцу Реми скорбеть так, как он того хочет.


Дома я ушла к себе, легла на кровать, не снимая траурного платья, и уснула крепко – впервые за последние дни. Мало что помню из тех сновидений. Почему-то они оказались спокойны и легки; кружился около меня расцвеченный кленовыми листьями октябрьский день, качались вдоль тропинки цветы лаванды; рука отца Реми держала мою руку, и линии жизни на наших ладонях все удлинялись и удлинялись, пока не превратились в дорогу, ведущую за горизонт.

Я проснулась на исходе дня. Все тело затекло, я отлежала руку и не сразу смогла восстановить ее подвижность, пальцы долго покалывало. Позвала Нору, та пришла, молча меня переодела – черных платьев у меня два, так что выбор невелик. Есть мне не хотелось, Нора не настаивала; в доме царило уныние, и все ему поддались. Я посидела немного перед камином, перебирая в памяти последние дни, стараясь запомнить слова, запахи, звуки. Скоро это останется моим единственным утешением. Потом я встала и отправилась в капеллу: пришла пора снова поговорить с отцом Реми.

Что бы ни случилось, ничего не изменилось в том, что я чувствовала к нему, наоборот, с каждым днем меня тянуло к нему все сильнее. Никак я не могла отказаться от него. Мне требовалось видеть его, слышать звук его голоса, снова к нему прикоснуться. Отдавала я себе в том отчет или нет, отец Реми казался мне утешением и спасением одновременно, несмотря на то что мое желание лежало в области тяжких грехов. Однако вкус греха столь привычен для меня, что я хорошо различаю оттенки и умею наслаждаться ими. Ничто не могло раньше меня остановить, и теперь ничто не остановит.

Подойдя к дверям капеллы, я с неудовольствием увидела рядом с ними мачеху. Она то поднимала руку, чтоб коснуться дверной ручки, то бессильно опускала пальцы, не решаясь. Заслышав мои шаги, она обернулась – в черном платье, как и я, лицо мучнисто-серо, губы дергаются. Я потеряла брата, а она сына, и впервые в жизни мне стало ее жаль.

– Ах, это ты, Мари, – тихо сказала мачеха без былой враждебности. – Я хотела пойти помолиться, только никак не могу зайти. Все мне кажется, что я виновата.

– Ни в чем вы не виноваты, – сказала я. – Господь всех нас туда заберет.

– Ах, Мари, Мари, – зашептала она, и я невольно склонила голову, чтобы лучше слышать ее, – это Господь нас карает, за грехи наши. Он забрал Мишеля, потому что мы много грешили.

– Он забрал Мишеля потому, что пришло ему время отправляться в рай, – произнесла я, стараясь ее утешить. – А грехи нам простятся, лишь бы не были слишком тяжелыми. Но Господь все видит.

– Такое горе, – тихо сказала мачеха, – такое горе… – И добавила, помолчав: – Но и такое облегчение. Все-таки Мишелю там будет лучше, чем здесь, на земле, где он мало что понимал. Ведь лучше, верно?

Я отшатнулась.

Она смотрела на меня прозрачными глазами – скорбящая мать, следы от слез на щеках, скомканный платок в скрюченных пальцах. О чем она молилась сегодня, о ком плакала? О золотоволосом мальчике, оставшемся в холодном склепе, или о себе?

– Ведь всем станет легче теперь, Мари. Всем станет легче. Он был не от мира сего, позорное рождение. Так что Господь решил правильно, хоть и грустно все это.

Я покачала головой, обошла ее и открыла дверь капеллы.

Отец Реми был здесь. Он лежал, распростершись на полу пред алтарем и раскинув руки в стороны; сделав несколько шагов по проходу, я увидела, что его темные волосы разметались, не связанные шнурком. Он лежал недвижно, словно мертвый, и я забеспокоилась, пошла быстрее, присела рядом с ним на корточки и только тогда увидела его лицо.

Безмятежное, залитое слезами лицо с темными кругами вокруг глаз.

Я потянулась, чтобы вытереть влагу с его щек, он приподнялся и отодвинулся, качая головой.

– Уходите, Маргарита. Сегодня я вам утешения не дам.

– Отец Реми…

– Уходите! – гаркнул он, и испуганно ахнула стоявшая у дверей мачеха. – Немедленно!

Я встала и пошла, почти побежала прочь. Ему нужно побыть одному, я знаю, для него эта скорбь отдельна, как и для меня, только он не ведает, что, прогнав меня от себя сегодня, лишил нас одного драгоценного вечера на двоих.

Если ему это нужно. Если я ему нужна.

Что заставляет нас упрямо идти выбранным путем, даже когда кажется, что нет выхода и путь ошибочен? Упрямство, вера, непреклонность. Все мои призраки стоят за моею спиною и – нет, не шепчут, но громко смотрят, их тишина бьет в уши, их взгляды – как стена, на которую можно опереться. Теперь к ним добавился и Мишель. Я должна сделать то, что хочу, и ради него тоже. Закрывая глаза, я вижу его смеющимся, чувствую прикосновение его ладони – теплой и сухой, не той безжизненной, с которой капает елей.

Утром приехала белошвейка, чтоб примерить на меня новое платье. Оно совсем простое, легкая отделка кружевом и никаких тяжелых жемчугов. Я сказала, что не нужно. Какая разница, в чем выходить замуж за виконта? Не в платье дело. То, первое, оставалось данью традициям, уступкой честолюбивой мачехе и любящему отцу, желавшему видеть мою свадьбу красивой; теперь же, когда все мы скованы свалившейся на нас бедой, ткани и драгоценности не имеют значения. Белошвейка пыталась со мной болтать, она была хорошенькая – полнотелая, курчавая, звонкоголосая – и дело свое знала, но отвечала я односложно. Отец Реми опять не вышел к завтраку, время стремительно истекало, а я не знала, опять не знала, чего Бог хочет от меня.

Ночью мне вновь снились скорпионы и лужи крови, по которым я шла, стараясь не замочить подол. Чьи-то руки раскидывали карты, те летели на землю, тонули в стынущих лужах, подмигивали дамы, валеты кривили в усмешке рты. Я искала отца Реми и никак не могла найти, хотя знала: у него в руках мое утешение, сиреневая птица с агатовыми глазами и нежно бьющимся сердечком. Проснувшись, я долго не могла отличить сон от яви и в предрассветной мгле лежала, замерев, пока на улице под окнами громко не заругались о чем-то лакеи.

Томительное, тоскливое ожидание! Тебе остались последние дни. Скоро я избавлюсь от тебя, как от изношенного зимнего плаща, потому что наступит весна, и пойду дальше налегке.

Невыносимо казалось сидеть в четырех стенах, но и в город я уйти не могла – его шум давил даже издалека. И, закутавшись в плащ, я ушла в наш крохотный садик, посреди которого стоял фонтан с ангелочком. Ангелочек трубит в бронзовый рожок, из которого летом бьет тонкая струйка. Сейчас уже слишком холодно, фонтан не работает, в пустом бассейне лежит ворох листьев.

Я села на резную дубовую скамейку и уставилась ангелочку в лицо – занятие совершенно бессмысленное, так как выражение этого лица не поменяется никогда. Разве что пошире станет трещина на носу, да какой-нибудь разлапистый лист долго пролежит на голове мальчишки, словно диковинная шляпа. С глухим стуком падали каштаны, из окон кухни доносились негромкие голоса и шипение, когда чем-то случайно плеснут на очаг. Я сцепила пальцы, спрятав руки под плащом, и подумала, не помолиться ли, – но слова больше не шли. Их у меня совсем не осталось.

Так что я сидела и смотрела бездумно в осень, в опадающий проржавевшими листьями день. Меня никто не искал, никто не знал, где я, – так я думала, пока не услышала шаги и не узнала их.

Отец Реми вышел к фонтану, остановился, оглядел меня с ног до головы и, не спрашивая разрешения, присел рядом. Он был без плаща, волосы связаны аккуратно, ни следа вчерашней неизбывности на лице. Так мы и сидели минут пять, не глядя друг на друга, остро чувствуя те несколько дюймов между нами.

– Вы не замерзнете? – спросила я наконец. – День прохладный.

– Нет, – сказал отец Реми, – у нас, когда мистраль приходит, и холоднее бывает.

И мы, не сговариваясь, посмотрели друг на друга.

– Ну и что? – сказал отец Реми.

– Что?

– И долго так продолжаться будет?

– Не сбивайте меня с толку, чего вы от меня хотите?

– Полагаю, того же, что и вы от меня, дочь моя Мари-Маргарита. Мы сделали первый шаг в доверие, а нас прервали. Время идет, десять дней до вашей свадьбы. Не думали мне что-нибудь еще сказать?

– Вчера я пришла, а вы меня прогнали.

Он вздохнул и огляделся: тихо. Фигурно подстриженные кусты замерли, листья с них еще не осыпались. Сюда никто не придет, никто не услышит: природная церковь.

– Прогнал, – согласился отец Реми. – Моя вина, но не мог кого-то видеть, даже вас. Тяжелый день выдался.

– Скажите это Мишелю, – бросила я.

– Ну, для него-то теперь все легко, вы уж мне поверьте, в той волшебной стране, о которой вы ему говорили, полно чудес. Кстати, вы знаете, что ваша мачеха рассчитала Эжери?

Я дернулась.

– Быть того не может!

– Может, и еще как. Фредерику няня не нужна, а мачеха ваша решила, что Эжери станет напоминать о Мишеле, да и в доме девушке больше заняться нечем – она ведь не горничная, она приучена с детьми возиться. Так что бедняжке пришлось покинуть ваш гостеприимный дом. Ушла сегодня утром.

– Я ее найду, – пробормотала я, – найду и помогу.

– Можете не стараться. Я уже помог: по счастливой случайности, у одного моего парижского знакомого ребенок остался без няни. Так что Эжери пристроена. Если захотите повидаться с нею, можно будет, только выждите немного: девушка по-прежнему сильно горюет о Мишеле, и не хотелось бы расстраивать ее больше.

Я нахмурилась.

– Вы такой странный, отец Реми. То кричите на меня, то целуете, то гоните. То служанкам помогаете. То исповедь принимать не хотите. Никогда не встречала столь противоречивого человека. Иногда мне кажется, что вы – и не вы вовсе, что кто-то надел вашу личину и за нею потешается надо всеми нами.

– Поверите ли, нет, – сказал он, прозрачностью своего взгляда заставляя меня смутиться, – все чаще мне кажется то же самое про вас.

– Да? – спросила я скептически, хотя внутри появился холодок.

– Да. И мне это надоело. – Он протянул ко мне руку, я, помедлив, отдала ему свою ладонь, пальцы отца Реми принялись поглаживать мои пальцы – длинные, ласкающие движения. А говорил он вовсе не так ласково. – Вы ведь лгали мне с первого дня, Маргарита. Так душу и не открыли. Самое главное утаиваете, держите в себе черный комок, я вижу в ваших словах темноту и никак не могу понять – что вас тревожит? Что вы спрятали? Если нет в вас этой лжи, этой тайны, тогда придется признать, что я совсем вас не понимаю. А такого быть не может, вы ведь стали мне близки.

Он все-таки видел меня насквозь – святой человек, исповедник от Бога. Никто, кроме него, не догадался за прошедшие годы, что я ношу в себе тайну, словно ребенка, никто и не подумал узнать. Отцу Реми хватило месяца.

– Минуту, – попросила я, встала, отошла к фонтанчику и обхватила себя руками. Не могу думать, когда он на меня смотрит, а теперь, как никогда, мне необходима ясность и четкость мыслей.

Если сейчас я доверюсь отцу Реми, если смогу все ему рассказать, моя жизнь станет иной. Еще кто-то, кроме меня, узнает; Жано знал, однако в нем я была уверена, и Жано эту тайну с собой похоронил. Уверена ли я в этом священнике настолько, чтобы разделить с ним мое знание? Я обернулась: отец Реми смотрел на меня изучающе, неподвижно.

– Послушайте, Маргарита, – сказал он, поймав мой взгляд, – если вы боитесь, что я выдам вас или предам, то не бойтесь. Это даже не между вами и Богом, который за мною стоит, – это между мной и вами. Моя честь, честь человека, честь дворянина, никогда не позволит мне причинить вам зло, отплатив предательством за доверие. Я знаю, вам трудновато поверить мне, мы так недавно знакомы. Но бывает, что приязнь между людьми вспыхивает мгновенно, ее можно не проверять годами – она уже есть. Так между вами и мной. Мне хотелось бы в это верить. Я не назову это исповедью, но назову откровенностью.

– Я понимаю, отец Реми, – сказала я.

И вернулась, села на скамью, опустила руки. Усталость навалилась на меня, словно надгробный камень. Я больше не могу нести его одна. Если кто-то возьмет меня за руку, станет легче. Непременно станет легче.

– Хорошо, – сказала я.

– Хорошо, – сказал отец Реми, положив ладонь мне на плечо. И некоторое время мы молчали.

Я просто не знала, как начать. И он это понял.

– Давайте, я вам помогу.

Я кивнула.

– Вы так и не ответили мне ни разу на вопрос, который я задавал вам, все выворачивались, и мне странными показались эти увертки. Скажите, дочь моя Мари-Маргарита, вы хотите выйти замуж за виконта де Мальмера, потому что так сильно любите его?

Я подняла подбородок повыше и выпрямила спину – и, судя по вспыхнувшим глазам отца Реми, он увидел меня окончательно, узнал в этот миг до конца, что бы я уже ни сказала.

– Нет, – ответила я, – потому что я так сильно его ненавижу.


Глава 11. Sic itur ad astra | Невеста для виконта | Глава 13. Etiam innocentes cogit mentiri dolor



Loading...