home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Путешествия доктора Блау II

Он покинул тело самолета и удалялся от него по длинным переходам, повинуясь стрелкам и светящимся табличкам, которые спокойно разделяли пассажиров на тех, что достигли цели, и тех, что все еще в пути. В огромном аэропорту людские потоки сливались и снова растекались в разные стороны. Эта безболезненная селекция привела Блау к эскалатору, а затем к длинному широкому коридору, где людей подхватывал траволатор. Тот, кто спешил, мог воспользоваться достижениями техники и оказаться при помощи ленты в другом измерении — неспешно переставляя ноги, с легкостью обогнать остальных. Он миновал застекленную курительную, где постившиеся во время долгого перелета любители никотина блаженно предавались пороку. Доктор воспринимал их как особый подвид, имеющий особую среду обитания: не воздух, а смесь дыма и двуокиси углерода. Блау разглядывал их через окно с некоторым удивлением, точно диковинных тварей в террариуме: в самолете курильщиков было не отличить от него самого, а здесь, на земле, они обнаружили свою — отличную — биологическую природу.

Блау подал свой паспорт для контроля, служащий смерил его коротким профессиональным взглядом, сравнивая два лица — на фотографии и за стеклянной перегородкой. Видимо, никаких подозрений Блау не вызывал, а потому через мгновение оказался на территории чужого государства.

Он взял такси, добрался до железнодорожного вокзала, предъявил в кассе электронный билет. До отхода поезда оставалось два с лишним часа, и Блау зашел в бар, откуда несло пережаренным маслом, и, заказав рыбу, принялся рассматривать публику.

Вокзал был самый обыкновенный. Экран над расписанием поездов показывал знакомые рекламы — шампуня и кредитных карт. Благодаря узнаваемым логотипам, чужой мир казался безопасным. Доктору хотелось есть. Его тело практически не обратило внимания на пластиковую самолетную еду — Блау казалось, что блюда, которыми кормили авиапассажиров, нематериальны, обладают лишь формой и запахом — так, наверное, питаются в раю. Пища для голодного духа. Но теперь худощавое тело доктора могло подкрепиться куском жареной рыбы — белой мякотью с золотистой корочкой — и салатом. Еще он заказал вино, которое подавали здесь в маленьких удобных бутылках, объемом с большой бокал.


В поезде Блау уснул. Потерял он немного: поезд тащился по туннелям и окраинам города, совершенно неотличимым от окраин любого другого мегаполиса — дизайн граффити на виадуках и гаражах абсолютно один и тот же. Проснувшись, доктор увидел море — узкую светлую полоску между портовыми кранами, уродливыми зданиями складов и верфей.

«Уважаемый господин Блау, — писала она, — должна признаться, что Ваши вопросы — их содержание и форма — возбуждают мое глубокое доверие. Человек, который знает, о чем спросить, — это человек, способный дать ответ. Быть может, Вам требуется всего лишь пресловутая щепотка, что склонит чашу весов».

Блау задумался: что за щепотку она имела в виду? Заглянул в словарь. Он не знал ни одной пословицы о щепотке и весах. Она носила фамилию мужа, а имя было довольно экзотическим — Таина, так что, возможно, она родом из какой-нибудь далекой страны, и в ее экзотическом языке благополучно функционируют и щепотка, и весы. «Конечно, лучше всего было бы встретиться. К этому времени я постараюсь просмотреть Ваше резюме и все Ваши статьи. Приезжайте! Это место, где мой муж работал до конца своих дней, где по-прежнему чувствуется его присутствие. Здесь нам наверняка будет легче понять друг друга».


Небольшой, окаймленный асфальтовым шоссе приморский городок тянулся вдоль берега. Такси свернуло в сторону перед самым указателем окончания населенного пункта — вниз, к морю, и теперь мимо проносились радовавшие глаз деревянные домики с террасами и балконами. Дом, который искал Блау, оказался большим и самым элегантным на этой улице, посыпанной гравием. Его окружала невысокая изгородь, густо увитая каким-то местным растением. Ворота были открыты, но Блау попросил таксиста не заезжать внутрь, вышел и зашагал по дорожке, волоча за собой чемодан на колесиках. За воротами, в аккуратном дворике царило пышное дерево, явно иглистое, но с контурами лиственного, словно дуб, листья которого по какой-то причине измельчали и заострились. Блау никогда такого не видел. Белесая кора напоминала слоновью кожу.

Он постучал, но никто не отозвался. Доктор нерешительно постоял на деревянном крыльце, потом нажал на ручку двери. Та открылась, и Блау оказался в просторной светлой гостиной. Окно на противоположной стене было до краев наполнено морем. Мимо доктора проскользнул большой рыжий кот — мяукнул и вышел на улицу, полностью проигнорировав гостя. Блау решил, что в доме никого нет и, оставив чемодан в гостиной, вышел на крыльцо — ждать хозяйку. Он постоял там минут пятнадцать, любуясь мощным деревом, затем медленно пошел вокруг дома, опоясанного (как все здешние дома) деревянной террасой, на которой (как повсюду на свете) стояла легкая мебель с горами подушек. Позади дома обнаружился сад с ухоженным газоном, окруженный цветущим кустарником. Блау узнал в нем душистую жимолость, доверившись выложенной галечником дорожке, он обнаружил проход, который явно вел к морю. Профессор мгновение поколебался и направился туда.

Песок на пляже казался почти белым — мелкий, чистый, с редкими вкраплениями белых ракушек. Доктор подумал, что, наверное, надо разуться — не слишком вежливо ходить по частному пляжу в ботинках.

Вдалеке — он смотрел против солнца, уже клонившегося к закату, но еще яркого, — Блау увидел выходившую из воды женщину. На ней был темный закрытый купальник. Оказавшись на берегу, она наклонилась, взяла полотенце и закуталась в него. Одним концом вытерла волосы. Потом взяла в руки сандалии и зашагала по направлению к смутившемуся доктору. Теперь он не знал, как поступить. Вернуться домой или, наоборот, пойти ей навстречу? Блау предпочел бы встретиться в тиши кабинета, более официально. Но она уже стояла рядом. Протянула доктору руку и с вопросительной интонацией произнесла его фамилию. Среднего роста, лет шестидесяти, загорелое лицо безжалостно исчерчено морщинами — хозяйка явно не берегла его от солнца, иначе, безусловно, выглядела бы моложе. Короткие светлые волосы намокли, липнут к лицу и шее. Полотенце, в которое она закуталась, прикрывает ее до колен, дальше виднеются покрытые ровным загаром ноги и ступни, изуродованные шпорами.

— Идемте домой, — сказала она.

Хозяйка оставила Блау в гостиной, предложив ему сесть, а сама исчезла на несколько минут. Доктор нервничал, краснел, чувствовал себя так, словно застиг ее за туалетом, за подстриганием ногтей. Это знакомство с ее почти обнаженным старым телом, с ее ступнями, мокрыми волосами совершенно сбило Блау с толку. А хозяйка, похоже, ничуть не смутилась. Она вернулась через пару минут — в светлых брюках и футболке, ероша ладонью еще влажные волосы, плотная женщина с дряблыми мышцами рук, кожей, испещренной родинками и пятнышками. Блау представлял ее себе иначе. Он думал, что жена такого человека, как Моул, должна выглядеть по-другому. Как? Высокого роста, более скромная, более элегантная. В шелковой блузке с жабо и камеей у шеи. А тут — купальщица в полотенце.

Она села напротив, поджала под себя ноги и пододвинула к доктору пиалу с шоколадными конфетами. Сама тоже взяла одну, она втягивала щеки, когда жевала. Блау оглядел ее: под глазами мешки, гипофункция щитовидки или просто возрастная дряблость musculus orbicularis oculi[57].

— Итак, вы приехали, — сказала она. — Напомните, пожалуйста, чем именно вы занимаетесь.

Блау поспешно проглотил конфету — ничего, потом возьмет еще одну. Снова представился и коротко рассказал о своей работе и публикациях. Упомянул недавно вышедшую «Историю консервации тел», которую посылал ей вместе с резюме. Сделал комплимент покойному мужу. Сказал, что профессор Моул произвел революцию в области анатомии. Хозяйка дома внимательно смотрела на него своими голубыми глазами, с едва заметной довольной улыбкой, которую можно было принять и за дружескую, и за ироничную. Вопреки имени, в ней не было ничего экзотического. Доктор подумал: а вдруг это не она, может, он говорит с кухаркой или горничной? Закончив, Блау невольно потер руки, хотя ему не хотелось столь явно показывать, что он нервничает, доктор не успел переодеться и чувствовал себя несвежим, и тут хозяйка, словно прочитав его мысли, внезапно поднялась на ноги.

— Идемте, я покажу вам вашу комнату.

Она повела его по лестнице на темный второй этаж, указала дверь. Вошла первой, отдернула красные занавески. Окна выходили на море, солнце освещало комнату оранжевым светом.

Пожалуйста, устраивайтесь, а я приготовлю что-нибудь поесть. Вы, должно быть, устали, верно? Как долетели?

Профессор что-то пробормотал в ответ.

— Жду вас внизу, — бросила хозяйка и вышла.

Блау не мог понять, что произошло: эта невысокая женщина в светлых брюках и старой футболке каким-то незаметным жестом, а может, всего лишь движением брови перестроила все окружающее пространство, все ожидания и представления доктора. Она словно бы отменила его долгое утомительное путешествие и заготовленные заранее речи, все возможные сценарии. У нее были свои. Условия здесь диктовала она. Доктор сдался, не успев и глазом моргнуть. Он поспешно и как-то отрешенно принял душ, переоделся и спустился вниз.

На ужин она подала салат с ржаными гренками и запеченные овощи. Вегетарианка. Хорошо, что он съел рыбу на вокзале. Госпожа Моул сидела напротив — локти на столе, пальцы крошат кусочек гренка — и рассуждала о здоровом питании, о вреде пшеничной муки и сахара, о фермах по соседству, где она покупает экологически чистые продукты: овощи, молоко и кленовый сироп, который использует вместо сахара. А вот вино здесь хорошее. Доктор, усталый и непривычный к алкоголю, после двух бокалов почувствовал себя пьяным. Он выстраивал в уме фразу, но никак не успевал вставить ее в разговор. Когда бутылка опустела, госпожа Моул рассказала ему о гибели мужа. Столкнулись два катера.

— Ему было всего шестьдесят семь лет. С телом ничего не удалось сделать. Оно было в чудовищном состоянии. Совершенно изуродовано.

Блау думал, что вдова сейчас расплачется, но она взяла еще один гренок и покрошила его в остатки салата.

— Он не был готов к смерти, а впрочем, кто из нас готов? — она на мгновение задумалась. — Но я знаю, что муж мечтал об ученике, достойном его, о человеке не просто компетентном, но полностью преданном своей работе, как он сам. Муж был великим одиночкой, вы знаете. Он не оставил завещания, не отдал никаких распоряжений. Следует ли передать препараты в музей? Ко мне уже обращались. Может быть, вы порекомендуете какой-нибудь достойный доверия музей? В последнее время пластинаты окружает такая темная аура… хотя ведь сегодня анатомам вовсе нет нужды охотиться за висельниками, — вдова вздохнула, свернула лист салата в изящный рулончик и сунула в рот. — Но я знаю: муж мечтал, чтобы кто-нибудь продолжил его дело. Некоторые проекты он только начал, я пытаюсь работать дальше сама, но мне недостает его энергии и энтузиазма… Знаете, я ведь по образованию ботаник. Вот, например, есть такая проблема… — начала госпожа Моул и вдруг умолкла. — Ну, неважно, об этом мы еще успеем поговорить.

Сдерживая любопытство, Блау несколько раз кивнул.

— Вы в основном занимаетесь историей проблемы, верно?

Блау дал ей договорить, выдержал небольшую паузу, после чего быстро сходил наверх и, взволнованный, принес свой ноутбук.

Они отодвинули тарелки, и уже в следующее мгновение экран засиял холодным светом. Доктор с тревогой пытался припомнить, что у него делается на «рабочем столе», не осталось ли каких-нибудь компрометирующих ссылок… впрочем, он ведь недавно наводил там порядок… Блау надеялся, что вдова прочитала те материалы, которые он ей прислал, просмотрела его книги. Теперь они вдвоем склонились к монитору.

Когда они смотрели его работу, доктору показалось, что госпожа Моул взглянула на него с восхищением. Мысленно он записал себе: дважды. Запомнил, что именно произвело на нее такое впечатление. Вдова явно разбиралась в этом деле, вопросы задавала вполне профессиональные. Доктор не ожидал от нее таких познаний. От ее кожи слегка пахло бальзамом для тела — таким, какие любят пожилые женщины, с приятным запахом, невинным, словно тальк. Указательный палец правой руки, которым она касалась экрана, украшало странное кольцо с камнем в виде человеческого глаза. На ладонях уже появились темные печеночные пятна. Руки вдовы, как и ее лицо, изуродованы солнцем. Блау задумался: интересно, как можно было бы сохранить этот эффект тонкой, сморщенной от солнца кожи?

Потом они уселись в кресла, хозяйка принесла из кухни полбутылки порто и наполнила две рюмки.

Доктор спросил:

— Вы покажете мне лабораторию?

Вдова ответила не сразу. Возможно, потому, что рот у нее был занят порто, как как до этого у него — конфетой. Наконец она сказала:

— Это довольно далеко отсюда.

Она поднялась и начала убирать со стола:

— У вас глаза слипаются от усталости.

Блау помог ей поставить тарелки в посудомоечную машину и с облегчением отправился наверх, едва пробормотав: «Спокойной ночи». Сел на край застеленной кровати и упал на бок, не находя в себе сил раздеться. Сквозь сон он слышал, как хозяйка зовет с террасы кота.


Назавтра Блау принял душ, аккуратно убрал в пакет грязное белье, распаковал и сложил в шкаф вещи, развесил на плечиках сорочки. Побрился, намазал лицо увлажняющим кремом, побрызгал подмышки любимым дезодорантом, седеющие волосы смочил специальным гелем. Подумал, не надеть ли сандалии, но решил остаться в ботинках. Наконец тихонько (сам не зная почему) спустился вниз. Хозяйка, видимо, уже была на ногах, потому что в кухне на буфете стояли тостер и тарелка с хлебом. Еще банка джема, мисочка с медом и масло. Завтрак. Кофе в кофеварке. Блау съел тосты, стоя на террасе и глядя на море, он подумал, что вдова, наверное, опять пошла купаться и придет с этой стороны. Он хотел увидеть ее первым — прежде, чем она заметит его. Доктор Блау не любил, когда за ним наблюдают — предпочитал наблюдать сам.

Он гадал, согласится ли вдова показать ему лабораторию. Это интересовало его больше всего. Даже если госпожа Моул ничего не расскажет, о многом можно будет догадаться самому.

Методика Моула оставалась тайной. У доктора, правда, имелись некоторые предположения — быть может, он даже близок к разгадке. Он видел препараты Моула в Майнце, а затем во Флорентийском университете на международной конференции по препарированию тканей. Блау догадывался, каким образом Моул консервировал тела, но химический состав бальзамирующей жидкости и его воздействие на ткани все еще оставались загадкой. Требуется ли какая-либо подготовка, предварительная обработка? Когда и как применяются химические препараты, чем заменяется кровь? Как пластинировать внутренние органы?

В любом случае препараты Моула (и его жены — Блау все более убеждался в том, что госпожа Моул приложила руку к их созданию) были безупречны. Ткани сохраняли естественный цвет и некоторую пластичность. Они были мягкими на ощупь, но при этом достаточно упругими, чтобы придавать телу нужную форму. К тому же легко отделялись друг от друга, а следовательно, служили бесценными наглядными пособиями: тело можно было раскладывать на части и собирать заново. Бесконечные возможности путешествия по сохраненному от тлена организму. С точки зрения истории бальзамирования открытие Моула было поистине революционным, оно не имело себе равных. Пластинаты фон Хагенса — первый шаг в этом направлении, который, однако, сегодня производит все меньшее впечатление.


Она появилась — снова закутанная в полотенце (на сей раз розовое), но не со стороны моря, а из ванной. Встряхнула мокрыми волосами и подошла к плите, где в металлической кружке грелось молоко для кофе. Стала медленно двигать поршень-ситечко вверх-вниз, пока молочная пенка с шипением не полилась на раскаленную керамическую поверхность.

— Как спалось, доктор? Кофе?

О да, с удовольствием. Блау благодарно принял из ее рук кружку с кофе и позволил плеснуть туда пенистого молока. Он сделал вид, что с любопытством слушает рассказ вдовы о рыжем коте, который появился в день смерти своего предшественника, тоже рыжего: просто пришел в этот дом неведомо откуда, вспрыгнул на диван, словно всегда здесь жил, и — остался. Так что хозяева, в сущности, и не заметили подмены.

— Жизнь берет свое. Живые занимают опустевшие ниши, те и остыть не успевают, — вздохнула госпожа Моул.

Бедный Блау, ему не терпелось перейти к сути дела. Он вообще был не большой мастер поддерживать беседу, а реплики, произносимые лишь ради того, чтобы не стих убаюкивающий светский гул, нисколько его не занимали. Профессору хотелось молча допить кофе и отправиться в библиотеку — посмотреть, где работал Моул, что читал. Стоит ли у него на полке «История консервации тел», принадлежащая его, Блау, перу? Какие пути привели ученого к столь удивительным открытиям?

— Интересно, что муж, как и вы, начинал с анализа работ Рюйша.

Разумеется, Блау об этом знал, но не стал прерывать вдову.

— В первой своей публикации он доказывал, что Рюйш пытался бальзамировать тела целиком, извлекая из них естественные жидкости (насколько это было возможно в его время) и заменяя их смесью жидкого воска, талька и животного жира. Подготовленные таким образом тела (точно так же как ранее — их части) погружались в «воды Стикса». Кажется, идею не удалось воплотить из-за отсутствия стеклянных сосудов нужного размера.

Вдова бросила на Блау поспешный взгляд.

— Я покажу вам эту работу, — сказала она и, не выпуская из рук чашку кофе, принялась энергично дергать раздвижную дверь. Блау попросил госпожу Моул подержать его кофе и пришел ей на помощь.

За дверью находилась библиотека — красивая просторная комната, от пола до потолка обшитая книжными полками. Хозяйка дома уверенно подошла к одному из стеллажей и достала небольшую брошюру в ламинированной обложке. Блау пролистал ее, стараясь показать, что прекрасно знаком с содержанием работы. Впрочем, он никогда не интересовался проблемой влажных анатомических препаратов[58], полагая этот путь тупиковым. Англичанин, Вильям Бёркли, адмирал флота, которого таким методом забальзамировал Рюйш, интересовал Блау исключительно с точки зрения проблемы rigor mortis[59]. Это и в самом деле непостижимо — современники восторженно описывали, как прекрасно выглядел адмирал. Рюйш сумел придать телу расслабленную позу, хотя после смерти Бёркли прошло уже несколько дней. Говорили, что он нанял специальных людей, которым удалось преодолеть трупное окоченение при помощи долгого и упорного массажа.

Но сейчас Блау интересовало совершенно другое. Доктор отдал вдове брошюру и принялся жадно рассматривать комнату.

У окна стоял большой стол, напротив, у стены — застекленные витрины. Препараты! Не в силах более себя сдерживать, Блау сам не заметил, как оказался там. Кажется, вдова рассердилась, что он нарушил план экскурсии. Сорвался с поводка.

— А вот этого вы наверняка не знаете, — заметила она, слегка нахмурившись и указывая пальцем на рыжего кота. Животное спокойно взирало на них, всей своей позой показывая, что приемлет существование в подобной форме. Второй, живой, кот вбежал вслед за ними и теперь глядел на своего предшественника словно его зеркальное отражение.

— Прикоснитесь к нему, можете даже на руки взять, — уговаривала доктора вдова, по-прежнему закутанная в розовое полотенце.

Блау дрожащими пальцами раздвинул стеклянные дверцы витрины и прикоснулся к коту. Он был холодным, но не твердым. Кончиком пальца доктор слегка надавил на шерстку. Потом осторожно подхватил животное одной рукой под грудку, другой под брюхо — как обычно поднимают кошек — и испытал странное чувство. По весу он не отличался от живого кота, и ощущения ладони были точно такие же. Фантастика. Видимо, на лице у Блау, когда он оглянулся на вдову, отразилось такое изумление, что та рассмеялась и снова тряхнула влажными волосами.

— Вот видишь, — сказала она, переходя на ты, словно загадочный препарат сблизил их и даже породнил. — Теперь положи его сюда и отвернись.

Блау сделал так, как она велела, а госпожа Моул встала рядом и положила руку коту на живот.

Под тяжестью собственного веса тело животного обмякло и теперь, расплющенное, лежало на спине, в позе, совершенно не характерной для живого кота. Блау снова прикоснулся к мягкой шерстке, и она показалась ему теплой, хоть он и знал, что это невозможно. Доктор заметил, что глаза у кота не стеклянные, как у обычных чучел: каким-то волшебным образом Моул сумел сохранить настоящие — они лишь слегка помутнели. Блау дотронулся до века: оно было мягким и податливым.

— Какой-то гель, сказал доктор скорее себе, чем вдове, но тут она пальцем указала ему разрез на кошачьем брюхе: слегка потянув за край, можно было открыть все нутро.

Осторожно, кончиками пальцев, словно касаясь невероятно хрупкого оригами, Блау раскрыл брюшную полость и заглянул внутрь — оказалось, что можно пойти еще дальше, словно кот был книгой, изготовленной из ценного, экзотического материала, для которого и названия-то нет. Взору доктора явилась картина, которая еще в детстве наполняла его счастьем и чувством удовлетворения: безупречный порядок внутренних органов, разложенных согласно божественной гармонии, причем цвета столь естественного, что создавалась полная иллюзия, будто вскрываешь живое тело, проникаешь в его тайну.

— Теперь откройте грудную клетку! Ну же, смелее, — шепотом уговаривала вдова, все ближе склоняясь к плечу доктора. Он даже почувствовал, как пахнет у нее изо рта — кофе и чем-то приторно-затхлым.

Блау послушался, раздвинуть маленькие ребрышки оказалось легко, и доктор уже готовился увидеть бьющееся сердце — столь совершенна была иллюзия. Но тут послышался щелчок, зажглась красная лампочка, и раздались чуть потрескивающие звуки, в которых доктор узнал хит группы «Queen». «I want to live forever»[60], — доносилось из кота. Блау в ужасе отпрянул, держа его на вытянутых руках и испытывая смешанные чувства отвращения и страха, словно случайно причинил вред этому растянувшемуся перед ним зверю. Вдова, довольная шуткой, захлопала в ладоши и радостно засмеялась, но, видимо, Блау выглядел столь раздраженным, что она замолчала и положила руки ему на плечи:

— Ну-ну, не бойся, это он такую шутку придумал. Нам не хотелось, чтобы это выглядело слишком печально, — теперь госпожа Моул говорила совершенно серьезно, хотя ее голубые глаза продолжали смеяться. — Ну всё, всё, извини…

Доктор с трудом заставил себя улыбнуться в ответ и завороженно смотрел, как ткани препарата медленно, почти незаметно возвращаются в прежнее положение.


Да, госпожа Моул показала ему лабораторию. Они сели в машину и по проложенной вдоль пляжа гравиевой дороге добрались до каменных корпусов. Раньше, когда порт еще функционировал, здесь был рыбозавод, от которого осталось несколько просторных помещений с чистыми, выложенными кафелем стенами и дверьми, оборудованными электронными замками, как у гаража. Окон не было. Вдова зажгла свет, и Блау увидел два больших, обитых жестью стола и несколько застекленных витрин с множеством банок и инструментов. ью? «Каталаза». Гигантские шприцы для инфузий и маленькие вроде тех, которыми делают обычные уколы. Блау не осмелился расспрашивать вдову и просто старался все запоминать. Для вопросов время еще придет. Металлическая ванна, сливное отверстие в полу — похоже одновременно на кабинет хирурга и на бойню. Вдова закрутила подтекающий кран.

— Нравится? — спросила она.

Блау погладил жестяную столешницу и подошел к письменному столу, где по-прежнему лежали распечатки с каким-то графиком.

— Я ничего не трогала, — сказала она многообещающе, словно показывала выставленный на продажу дом будущему покупателю. — Только выбросила незаконченные препараты — они уже начинали портиться.

Блау почувствовал на плече ее руку, испуганно оглянулся и тут же опустил глаза. Вдова подошла поближе и встала так, что ее грудь коснулась его рубашки. Доктор ощутил выброс адреналина и едва сумел удержать собственное тело, невольно подавшееся назад. Тут задетый Блау стол качнулся и маленькие стеклянные ампулы чуть не скатились на пол, что оказалось очень кстати: доктор поймал их в последний момент, заодно избавившись от этой неловкой близости. Он был уверен, что все вышло непреднамеренно: вдова случайно прикоснулась к нему. Одновременно Блау почувствовал себя мальчишкой — разница в возрасте показалась вдруг огромной.

Вдова явно потеряла интерес к экскурсии и пояснениям, она достала мобильник и кому-то позвонила. Обсудила вопрос с арендной платой, договорилась о встрече в субботу. Все это время Блау жадно глазел по сторонам, рассматривая каждую деталь и обещая себе всё-всё запомнить. Мысленно записывал план лаборатории, отмечая место каждой бутылочки, каждого инструмента.

После ланча, во время которого вдова рассказывала о покойном муже, его распорядке дня и мелких чудачествах (Блау слушал внимательно, догадываясь, что удостоился величайшей милости), госпожа Моул уговорила доктора выкупаться в море. Тот воспринял это без особого восторга: куда охотнее он просто посидел бы в библиотеке, еще раз изучил кота и саму комнату. Но отказать хозяйке Блау не посмел — попытался, правда, отговориться отсутствием плавок.

— Да ладно, — ничуть не смутилась госпожа Моул, — это мой личный пляж, там никого не будет, кроме нас. Выкупаешься голым.

Однако сама осталась в купальнике. Завернувшись в полотенце, доктор Блау снял трусы и поспешил в воду, которая оказалась такой холодной, что у него на мгновение перехватило дыхание. Плавал доктор плохо — как-то не довелось научиться. Он вообще не был большим поклонником физической активности. Блау неуверенно попрыгал, опасливо нащупывая ногами дно. Вдова же отплыла довольно далеко — красивым кролем — и вернулась. Брызнула на доктора. Тот удивленно заморгал.

— Ну чего ты ждешь, плыви! — воскликнула она.

Блау долго собирался с духом, не решаясь окунуться в холодную воду, наконец послушно, словно ребенок, не желающий разочаровать родителей, проплыл немного и повернул назад. Госпожа Моул с силой шлепнула рукой по воде и поплыла дальше одна.

Блау ждал вдову на берегу, дрожа от холода. При каждом движении с нее стекали струйки воды, доктор опустил глаза.

— Что ж ты не поплавал? — спросила вдова высоким веселым голосом.

— Холодно, — коротко ответил доктор.

Женщина рассмеялась, откинув голову назад и широко открывая рот.

У себя в комнате он немного вздремнул, потом тщательно записал то, что успел увидеть. Даже набросал план лаборатории, отчего почувствовал себя немного Джеймсом Бондом. С облегчением смыл под душем соленую воду, побрился и надел чистую рубашку. Когда он спустился, вдовы в гостиной не оказалось. Дверь в библиотеку была закрыта, ключ в замке повернут, так что доктор не осмелился туда зайти… Он поиграл во дворе с котом, пока тому не надоело. Наконец услышал в кухне шум и вошел туда прямо из сада.

Госпожа Моул стояла возле буфета и перебирала зеленый салат.

— Салат с тостами и сыр. Ты не против?

Доктор поспешно согласился, хотя вовсе не был уверен, что сумеет этим наесться. Вдова налила ему бокал белого вина, он пригубил, так же неуверенно.

Она подробно рассказала Блау о несчастном случае на море, о долгих, занявших несколько дней поисках тела, о том, как оно выглядело, когда его наконец обнаружили. Есть Блау расхотелось совершенно. Еще вдова сказала, что ей удалось сохранить фрагмент наименее пострадавших тканей. На ней было длинное серое платье — свободное, с разрезами по бокам и глубоким декольте, открывавшим ее усыпанную веснушками кожу. Доктору снова показалось, что она сейчас заплачет.

Салаты и сыр они съели практически молча. Потом вдова взяла его за руку. Блау замер.

Он приобнял ее, ловко скрыв свое недоумение. Госпожа Блау поцеловала его в шею.

— Не так, — вырвалось у доктора.

Она не поняла:

— А как? Что мне сделать?

Но Блау вырвался из ее объятий и встал с дивана — весь красный, он растерянно крутил головой.

Чего бы тебе хотелось? Скажи.

Доктор с ужасом понял, что делать вид, будто ничего не происходит, бессмысленно — ничего не поделаешь, чересчур все далеко зашло, отвернувшись, он прошептал:

— Я не могу. Для меня это слишком рано.

— Просто я старше, вот и все… — сказала госпожа Моул поднимаясь.

Блау возразил, но не очень твердо. Ему хотелось, чтобы она помогла ему выкрутиться из неловкой ситуации, только пускай, ради бога, больше не прикасается.

— Разница в возрасте не такая уж большая, но… — доктор слышал, как вдова убирает со стола. — Я несвободен, — солгал Блау.

В определенном смысле это была правда — правда ведь всегда бывает только «в определенном смысле»: он несвободен. Он обручен, женат, породнен. Со Стеклянным человеком и восковой женщиной со вскрытым животом, с Солиманом, Фрагонаром[61], Везалием[62], фон Хагенсом и Моулом — Господи, с кем еще? Зачем ему внедряться, ввинчиваться в это живое, теплое, немолодое тело? Чего ради? Доктор понял, что придется уехать, пожалуй, прямо сегодня. Он пригладил волосы и застегнул рубашку на все пуговицы.

Вдова глубоко вздохнула.

— Так что? — спросила она.

Блау не знал, что ответить.

Через четверть часа он уже стоял с чемоданом в гостиной, готовый к отъезду.

— Можно заказать такси?

Вдова сидела на диване и читала.

Разумеется, — ответила она. Сняла очки, кивнула на телефонный аппарат и вновь углубилась в чтение.

Он не знал, по какому телефону вызвать такси, и решил пешком дойти до стоянки — должна же она где-нибудь здесь быть.


В результате доктор приехал на конгресс раньше, чем планировал. С трудом выпросив номер в переполненном отеле, он весь вечер просидел в баре. Выпил бутылку вина, потом поднялся к себе, лег на кровать и расплакался как маленький.

В последующие дни доктор выслушал множество чужих докладов и прочитал свой. По-английски он назывался «Preservation of pathology specimens by silicone plastination. An innovative adjunct to anatomopathology education»[63]. Это была часть докторской диссертации.

Его выступление приняли хорошо. В последний вечер, на банкете он познакомился с симпатичным тератологом — красавцем-венгром, который признался, что собирается воспользоваться приглашением госпожи Моул.

— Навещу вдову в ее приморском доме, — венгр подчеркнул слово «приморский». — Я решил объединить две поездки, это ведь, в сущности, довольно близко, — продолжал он. — Все наследие мужа теперь в ее руках. Мне бы в лабораторию попасть… Знаешь, у меня есть своя теория относительно химического состава его жидкостей. Кажется, вдова ведет переговоры с каким-то музеем в Штатах — рано или поздно она наверняка все отдаст вместе с бумагами. Добраться бы до них прямо сейчас… — размечтался венгр. — Диссертация, считай, готова, а то и профессура.

«Дурак», — подумал Блау. Он бы ни за что не признался венгру, что навестил госпожу Моул первым. Потом попытался на секунду увидеть венгра ее глазами. Темные, смазанные каким-то гелем волосы, пятна пота на синей ткани рубашки. Несмотря на наметившийся живот, все еще стройная фигура, узкие бедра, чистая светлая кожа с тенью густой щетины. Глаза уже слегка туманились от выпивки и сияли от приближения триумфа.


Племена маори | Бегуны | Самолет развратников