home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Ахиллово сухожилие

Начало новой эпохе положил 1542 год, хотя, увы, никто и не обратил на это внимания: не годовщина, не конец века, даже с точки зрения нумерологии — ничего интересного, всего лишь число три. Но именно в том году появились первые главы «De revolutionibus orbium coelestium»[73] Коперника и весь «De Humani corporis fabrica»[74] Везалия.

Разумеется, две книги не могли вместить в себя всё — но разве хоть что-нибудь способно вместить всё? Копернику не хватало части Солнечной системы, например Урана, который еще только предстояло открыть в канун Французской революции. А Везалию — многих деталей механики человеческого тела, пролетов, шарнирных соединений, к примеру сухожилия, соединяющего икру с пяткой.

Но карты мира — внутреннего и внешнего — были вчерне начертаны, однажды замеченную гармонию просветил разум, выгравировав на ней ключевые, стержневые линии и плоскости.


Представим себе теплый ноябрьский день 1689 года. Послеполуденная пора. Филипп Ферейен[75] занят обычным делом: он сидит за столом, в пятне льющегося из окна света — это окно словно бы специально спроектировано для него, — и исследует распяленные на столешнице ткани. Вбитые в деревянную поверхность булавки удерживают серые нервы. Правой рукой Филипп не глядя набрасывает эскиз того, что видит.

Ибо видеть — значит ведать.

В это время кто-то стучит в дверь, звонко лает собака, и Филипп вынужден встать. Он недоволен. Тело уже приняло любимую позу, голова склонилась над препаратом теперь придется опереться на здоровую ногу и извлечь из-под стола ту, которую заменил деревянный костыль. Прихрамывая, он идет к двери, с трудом успокаивает пса. На пороге стоит юноша, в котором Филипп не сразу узнает своего ученика — Виллема ван Хорссена. Он вовсе не рад его визиту — да, впрочем, ничей визит его бы не обрадовал, — но, постукивая по каменным плитам деревяшкой, отступает вглубь прихожей и приглашает гостя в дом.

Ван Хорссен высокого роста, с копной курчавых волос и веселым лицом. Он выкладывает на кухонный стол то, что купил по дороге: голову сыра, каравай хлеба, яблоки, вино. Громко хвастается тем, что достал билеты — собственно, поэтому он и пришел. Филипп едва сдерживается, чтобы лицо, на котором того и гляди отразится мучительная гримаса человека, тщетно мечтающего о тишине, не выдало его раздражения. Он догадывается, что причина визита этого симпатичного юноши объясняется в письме — нераспечатанное, оно все еще лежит на столике в прихожей, пока гость накрывает на стол, хозяин ловко прячет конверт: он делает вид, будто знает, что там написано.

Еще Филипп будет делать вид, что не нашел служанку, хотя на самом деле вовсе не искал ее. Будет притворяться, что ему знакомы фамилии людей, которых упоминает гость, хотя на самом деле с памятью у него проблемы. Филипп — ректор университета в Лувене[76], но, ссылаясь на здоровье, с самого лета носа не кажет из деревни.

Они вместе разжигают камин и усаживаются за стол. Хозяин ест нехотя, но видно, что с каждым следующим куском у него просыпается аппетит. Вино, сыр, мясо — прекрасное сочетание… Ван Хорссен показывает билеты. Они с Филиппом молча рассматривают их, Ферейен подходит к окну и поворачивает очки так, чтобы лучше разглядеть замысловатый рисунок и шрифты. Билет — уже сам по себе шедевр: под текстом воспроизведен красивый рисунок мастера Рюйша, изображающий скелеты человеческих плодов. Два сидящих скелетика с музыкальными инструментами в руках: один напоминает трубу, другой — арфу, а в середине — композиция из камешков и сухих веток. Приглядевшись к сплетению линий, можно увидеть еще кости и черепа, мелкие и изящные, и внимательный наблюдатель наверняка сумеет сложить из них другие скелеты.

— Красиво, правда? — спрашивает гость, заглядывая хозяину через плечо.

— Что же в этом красивого? — равнодушно отвечает тот. — Человеческие кости.

— Это искусство!

Но у Филиппа нет настроения спорить, он совсем не похож на того человека, которого ван Хорссен знал по университету. Беседа не слишком клеится, такое ощущение, что мысли хозяина заняты чем-то другим — быть может, они от одиночества вытянулись в длинные полосы и пристрастились к внутренним диалогам.

— Она еще у тебя, Филипп? — спрашивает после долгой паузы бывший ученик.

Лабораторию Ферейен устроил в маленькой пристройке, куда специально пробили дверь из прихожей. Интерьер, напоминающий скорее гравюрную мастерскую — повсюду расставлены плиты, тазы для протравливания, комплекты резцов, на стенах развешаны для просушки готовые гравюры, на полу валяются клубки пакли, — Виллема вовсе не удивляет. Гость подходит к листам, на которых что-то напечатано: все они изображают мышцы и кровеносные сосуды, сухожилия и нервы. Тщательно прорисованные, абсолютно прозрачные, совершенные. Имеется здесь и микроскоп — предмет зависти многих, первоклассный, с отшлифованными Бенедиктом Спинозой линзами, с его помощью Филипп изучает связки кровеносных сосудов.

У единственного, но большого и выходящего на юг окна стоит чистый широкий стол, на нем — уже многие годы один и тот же анатомический препарат. Рядом пустой сосуд, на две трети заполненный жидкостью соломенного цвета.

— Если мы завтра собираемся ехать в Амстердам, надо все это убрать. Помоги мне, — говорит Филипп и с упреком добавляет: — Я работал.

Своими длинными пальцами он принимается осторожно отцеплять распяленные при помощи деревянных булавок ткани и сосуды. Его руки легки и проворны, словно у коллекционера бабочек, а не анатома и гравера, терзающего твердый металл, который затем кислота превратит в негатив. Ван Хорссен только держит банку с тинктурой, в которую Филипп погружает части препарата, они опускаются в коричневатую прозрачную жидкость, словно возвращаются домой.

— Знаешь, что это такое? — спрашивает Филипп, ногтем мизинца указывая на более светлый фрагмент выше щиколотки. — Дотронься.

Палец гостя тянется к мертвой ткани, но не касается ее. Повисает в воздухе. Надрез сделан так, что эта часть тела видится в совершенно новом ракурсе. Нет, Виллем не знает, что это, но догадывается:

— Это musculus soleus[77], прикрепление.

Филипп смотрит на ученика долгим взглядом, словно думает, как лучше сказать:

— С сегодняшнего дня это chorda Achillis[78].

Ван Хорссен повторяет эти два слова, словно заучивает на память:

— Ахиллово сухожилие.

Вытертые тряпкой ладони извлекают из стопки листков один, на котором изображена схема: четыре проекции, неправдоподобно точно прорисованные голень и стопа слагаются в единое целое, и теперь уже трудно поверить, что раньше этого соединения не было, более того, на этом месте вообще ничего не было, кроме расплывчатой картинки — теперь уже и не вспомнить, как она выглядела: тогда все существовало по отдельности, а теперь — вместе. Как можно было не заметить этого сухожилия? Удивительно: собственное тело открывается человеку по частям, словно он поднимается вверх по реке в поисках истока. Точно так же он проводит скальпелем вдоль какого-нибудь кровеносного сосуда, определяя его начало. Белые пятна покрываются сеткой рисунка.

Человек делает открытия и дает названия. Завоевывает и несет прогресс. С сегодняшнего дня кусочек белого хрящика будет подчиняться нашим законам — мы возьмем его в оборот.

Однако наибольшее впечатление на молодого ван Хорссена производит название. Вообще-то, он поэт и, несмотря на медицинское образование, предпочел бы писать поэмы. Лишь названия порождают в воображении Виллема сказочные картины, словно он рассматривает полотна итальянских мастеров, населенные полнокровными нимфами и богами. Можно ли придумать лучшее название для этой части тела, за которую богиня Фетида схватила маленького Ахилла, собираясь искупать его в Стиксе, дабы навсегда закалить от смерти?

А может, Филипп Ферейен набрел на следы тайной гармонии — может, наше тело скрывает в себе весь мир, всю мифологию? Может, есть некое взаимное отражение великого и малого, и человеческое тело объединяет все со всем: повествования и героев, богов и животных, систему растительного мира и гармонию минералов? Может, придумывая названия, нам следует двигаться именно в этом направлении: мышца Артемиды, аорта Афины, молоточек и наковальня Гефеста, спираль Меркурия?

Мужчины ложатся спать через два часа после наступления темноты, на одну кровать, супружеское ложе, оставшееся здесь, вероятно, от прежних хозяев — Филипп-то ведь никогда не был женат. Ночь холодная, так что они набрасывают сверху еще несколько бараньих шкур, которые царящая в доме влага заставляет распространять запах овечьего жира и хлева.

— Ты должен вернуться в университет. Мы все тебя ждем, — начинает ван Хорссен.

Филипп Ферейен отстегивает кожаные ремни и отставляет протез в сторону. Он говорит:

— Больно.

Виллем думает, что речь идет о культе — Филипп как раз вытягивает ее и укладывает на табуретку, но учитель указывает на пустоту за ней, на отсутствующую часть тела.

— Шрамы болят? — уточняет Виллем. Что бы ни болело у Филиппа, безмерное сочувствие ван Хорссена к этому истощенному человеку не уменьшится.

— У меня болит нога. Болит по всей длине кости, а ступни просто доводят до умоисступления. Палец и его сустав. Они опухли и горят, кожа зудит. Вот здесь, — Филипп наклоняется и показывает маленькое углубление на постели.

Виллем молчит. Что он может сказать? Потом оба ложатся на спину и поплотнее укрываются. Хозяин задувает свечи и исчезает в темноте, откуда затем раздается:

— Мы должны изучать нашу боль.


Если идешь с человеком, у которого вместо ноги протез, — ясное дело, что особенно не разбежишься, но Филипп молодец: если бы не легкая хромота да стук деревяшки по твердой, как камень, дороге, никто, пожалуй, и не догадался бы, что у этого человека ампутирована нога. Медленная прогулка хороша еще и тем, что дает возможность поговорить. Шагать приятно: прохладное утро, движение, восход солнца, диск которого царапают стройные тополя… На полпути Филиппа с Виллемом подбирает телега, которая везет овощи на лейденский рынок: теперь можно не спешить и с удовольствием позавтракать в трактире «У императора».

Потом они идут на пристань и садятся на баржу, которую тянут идущие вдоль канала мощные лошади, места у Филиппа и Виллема дешевые — на палубе под защищающим от солнца тентом, но погода хорошая, и плыть так — сплошное удовольствие.


На этом месте мы с ними и простимся — вот они плывут в Амстердам, сопровождаемые подвижным пятном тени, которую отбрасывает на воду полотнище тента. Виллем и Филипп в черном, у обоих крахмальные воротнички из белого батиста ван Хорссен более представителен и аккуратен, что означает, скорее всего, только одно: у него есть или жена, которая следит за его одеждой, или деньги на служанку. Филипп сидит спиной к движению, откинувшись на спинку скамьи и согнув здоровую ногу, на черном кожаном башмаке — потрепанный темно-фиолетовый бант. Деревянная нога нашла опору — сучок в досках баржи. Филипп и Виллем смотрят друг на друга, на заднем плане перед каждым из них — проплывающие мимо пейзажи: поля, межи, обсаженные вербами, мелиорационные канавы, молы маленьких пристаней и деревянные дома под тростниковой крышей. У берега — крошечные лодочки гусиных перьев. Легкий теплый ветерок шевелит перья на шляпах.

Добавлю лишь, что в отличие от учителя ван Хорссен не обладает талантом рисовальщика. Он анатом и всякий раз, делая вскрытие, нанимает профессионального художника. У него своя метода: подробные записи настолько подробные, что, перечитывая их, он словно бы снова видит все этапы вскрытия. Это тоже вариант — писать.

Кроме того, будучи анатомом, он старается прилежно следовать совету господина Спинозы, которого они увлеченно изучали, пока того не запретили: видеть в людях линии, плоскости и тела.


Линии, плоскости и тела | Бегуны | История Филиппа Ферейена, написанная его учеником и другом Виллемом ван Хорссеном