home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5

Молоко, которое бывает

Мау поспешил наверх, к Женской деревне, и вошёл туда смелее, чем в первый раз. Нельзя было терять время. Солнце клонилось к закату, и в небо уже поднимался призрак луны.

Сперва нужно добыть пива. Это несложно. Женщины делали «мать пива» каждый день, и Мау нашёл чан, тихо пузырящийся на полке. В нём плавали дохлые мухи, но это было не страшно. Он проделал пивную церемонию, спел песенку о четырёх братьях, как того требовало пиво, а потом набрал охапку бананов и свистящего ямса. Бананы и ямс были старые и под-вядшие, в самый раз для свиней.

Народ был богат — у него было четыре трёхногих котла, и два из них находились здесь, в Женской деревне. Мау развёл огонь под одним котлом, вывалил туда бананы и ямс. Добавил немного пива, прокипятил, пока корневища не стали мягкими и мучнистыми, а потом уже ничего не стоило размять всё это в кашу древком копья.

Но всё равно тени уже начали удлиняться, когда Мау продолжил свой путь в лес — с лыковой плетёной сумкой, из которой сочилась пивная каша, в одной руке и небольшим калебасом — в другой. Это был лучший калебас, который ему удалось найти. Кто-то очень тщательно выскреб всю оранжевую мякоть и бережно высушил корку, так что калебас получился лёгким и прочным, безо всяких трещин.

Копьё он прислонил у входа в Женскую деревню и оставил там. Одиночке копьё всё равно не поможет против разозлённой свиньи: кабан перекусит древко пополам или насадит себя на копьё и попрёт дальше напролом — шар живой ярости, который кусается и пронзает врага клыками, не зная, что уже мёртв. А свиньи с поросятами ещё хуже. Так что если пиво не сработает, Мау ждёт верная смерть.

Хоть в чём-то Мау повезло. На тропе валялась старая жирная свиноматка в окружении поросят. Мау увидел свинью самую чуточку раньше, чем она его. Он остановился как вкопанный. Свинья хрюкнула и слегка колыхнула жирным телом. Она словно раздумывала, стоит ли бросаться на пришельца, но готова была атаковать, стоит ему сделать неверный шаг.


Он слепил кашу из сумки в большой ком и бросил в сторону свиньи. Каша ещё не успела удариться о землю, а он уже бежал, ломясь через лес, как испуганный зверь. Через минуту он остановился и прислушался. За спиной раздавалось очень довольное чавканье.

Пришла пора грязной работы. Мау двигался теперь гораздо тише. Он сделал изрядный круг, чтобы зайти обратно на тропу, где лежала свинья. Она пришла туда из большой грязной промоины, вытоптанной свиньями в том месте, где ручей пересекал тропу. Свиньи обожали там валяться. Там было очень грязно. Грязь воняла свиньями, и Мау хорошенько в ней вывалялся, чтобы и от него запахло так же.

Он на цыпочках крался обратно по тропе. С него падали комья склизкой вонючей грязи. Ну что ж, зато от него точно не пахнет человеком. Да уж, наверное, он теперь уже никогда не будет пахнуть по-человечески.

Старая свиноматка вытоптала себе гнездо в подлеске и, довольно храпя, забылась счастливым пьяным сном. Поросята лазили по ней и шумно ссорились.

Мау бросился на землю и пополз. Свинья лежала с закрытыми глазами. Ведь она же не унюхает его за всей этой грязью? Ладно, придётся рискнуть. Поросята толкались, отпихивая друг друга от сосков. А вдруг они догадаются, что он такое? Они так и так визжат не переставая, но вдруг у них есть специальный визг, чтобы натравить на него свинью-мать? Ну что ж, заодно и проверим. Да и удастся ли вообще добыть молоко? Мау в жизни не слыхал, чтобы свиней доили. И это выясним. Очень многое придётся выяснить за такое короткое время. Но он бросит вызов Локахе везде, где тот расправит свои тёмные крылья.

«Да не будет», — пробормотал Мау и скользнул в массу дерущейся, визжащей, шевелящейся свинины.


Дафна подтащила к огню ещё бревно, выпрямилась и уставилась на старика. «Мог бы и он что-нибудь сделать», — подумала она. И одежда кое-какая ему не помешала бы. Но он только сидел у огня и время от времени кивал ей. Он съел больше своей доли запечённой рыбы (Дафна померила рыбу палочкой), а ей, Дафне, пришлось своими руками измельчить часть рыбы в кашу и скормить её неизвестной женщине, которая зато стала выглядеть чуть лучше и хоть немного поела. Она всё так же прижимала к себе ребёнка, а он уже не плакал, и это пугало больше, чем любой плач…

Что-то заорало в холмах и орало не прекращая, всё громче и громче.

Старик со скрипом поднялся на ноги и взял в руки дубинку Мау, которую едва мог поднять. Он попытался замахнуться ею и упал навзничь.

Вопль приближался, а за ним — вопящая фигура. Она походила на человеческую, но воняла, как болото в жаркий день, и с неё капала зелёная грязь. Фигура сунула Дафне тёплую, тяжёлую тыкву. Дафна, не успев ничего сообразить, взяла тыкву. «Молоко!!!» — проорало неизвестное существо и скрылось в темноте. Послышался плеск — оно нырнуло в лагуну.

Запах висел в воздухе довольно долго. Когда случайный ветерок отнёс его к костру, пламя на мгновение вспыхнуло синим светом.


Мау провёл ночь на берегу, в отдалении от костра, а как только рассвело, опять пошёл поплавать. Запах был очень стойким. Мау мог сколько угодно сидеть на дне лагуны, отскребая себя песком и водорослями, потом плавать под водой туда-сюда, и всё же, стоило ему вынырнуть, запах был тут как тут — поджидал его.

Мау поймал несколько рыб и оставил там, где люди должны были их увидеть. Люди пока что спали. Мать и младенец закутались в одеяло. Они спали таким мирным сном, что Мау им позавидовал. Старик спал с открытым ртом. Он выглядел как мёртвый, хотя, судя по звукам, был вполне живой. Девочка опять ушла на «Милую Джуди» по какой-то загадочной, понятной только брючникам причине.

В течение дня Мау старался держаться от людей подальше, но призрачная девочка словно следила за ним, и у него кончились приёмы, которые помогали ему как бы случайно избегать встреч с ней. В конце концов она его нашла — вечером, когда он чинил изгороди вокруг поля: новые колючие ветки должны были оградить посевы от свиней. Она ничего не сказала — просто села и стала на него смотреть. Когда люди так делают долго, это очень раздражает: молчание собирается в большое облако, похожее на грозовую тучу. Но Мау хорошо умел молчать, а девочка — нет. Рано или поздно она заговорит первая, или её просто разорвёт. Неважно, что он почти ничего из её слов не понимает. Ей просто нужно было говорить, наполнять мир словами.

И вот она заговорила:

— У моей семьи больше земли, чем на всём этом острове. У нас есть фермы, и один раз пастух подарил мне ягнёнка, который остался без матери. Это ребёнок овцы, кстати говоря. Я здесь овец не видела, так что ты, скорее всего, не знаешь, что это такое. Они говорят «мэ-э-э-э». Люди утверждают, что овцы говорят «бэ-э-э-э», но это неправда. Овцы не умеют произносить звук «б». Но люди всё равно это повторяют, потому что не умеют слушать как следует. Мама сшила мне костюм маленькой пастушки, и я в нём выглядела очень мило… до тошноты. А это несчастное создание не упускало ни одного случая боднуть меня в… боднуть меня. Впрочем, тебе всё это ни о чём не говорит.

Мау сосредоточился, пропуская длинные колючие ветви меж шестов. Придётся пойти на северный склон и нарезать ещё колючих веток, подумал он. Может, лучше это сделать прямо сейчас. Если я туда побегу, может быть, она за мной не погонится.

— В общем, пастух показал мне, как поить ягнёнка молоком с пальцев, — без устали продолжала девчонка. — Нужно, чтобы молоко стекало по ладони, по капельке. Смешно, правда? Я знаю три языка, умею играть на флейте и на пианино, а оказывается, самое важное, что я умею, — поить маленькое, голодное существо молоком с пальцев!

Похоже, она говорит о чём-то важном, решил Мау. Он кивнул и улыбнулся.

А ещё у нас куча свиней. Я их видела с поросятами, и всё такое, — продолжала она. — Понимаешь? Свиньи. Хрю-хрю.

Ага, подумал Мау, она говорит про свиней и молоко. Замечательно. Именно этого мне и не хватало.

— Хрю? — переспросил он.

— Да, и, понимаешь, я хотела кое-что прояснить. Я знаю, что свиней нельзя доить, как доят овец или коров, потому что у них нету… — Она мимоходом коснулась собственной груди и тут же убрала руки за спину, — вымени. У них только такие… маленькие… трубочки.

Она кашлянула.

— Их никак нельзя подоить, понимаешь?

Она задвигала руками вверх-вниз, словно дёргая за верёвки, и в то же время почему-то начала издавать свистящие звуки. Она ещё раз кашлянула.

— Э… и вот я поняла, что единственный способ, которым ты мог добыть молоко для ребёнка… извини, пожалуйста… это подстеречь какую-нибудь свиноматку с маленькими поросятами, а это жутко опасно, и подползти, когда она будет их кормить… они ведь так шумят, правда? И… это…

Она сложила губы в трубочку и зачмокала.

Мау застонал. Она догадалась!

— И вот, ну, я хочу сказать, фу! — сказала она. — Но потом я подумала, ну пускай фу, но ребёнок поел и перестал плакать, слава богу, и даже его мать теперь выглядит получше… так что, я подумала, готова спорить, что даже великие исторические деятели, ну, знаешь, в шлемах и с мечами, и с плюмажем и прочее, я готова побиться об заклад, что никто из них не стал бы ползать в грязи ради умирающего от голода младенца, не подполз бы к свинье и не… То есть, я хочу сказать, это всё-таки фу, но… в хорошем смысле. Всё-таки фу, но важно, ради чего ты это сделал… и потому это… в каком-то смысле… подвиг…

Она наконец-то замолчала.

Мау разобрал слово «ребёнок». Он также был почти уверен, что значит «фу», потому что девочка произносила это слово очень выразительно. Но не более того. Она просто посылает слова в небо, подумал он. Чего она от меня хочет? Сердится? Говорит, что я поступил плохо? Как бы то ни было, ночью мне придётся проделать это ещё раз, потому что младенцев надо кормить всё время.

А на этот раз будет хуже. Мне придётся найти другую свиноматку! Ха, девчонка-призрак, тебя там не было, когда свинья сообразила, что происходит! Клянусь, у неё глаза загорелись красным светом! А как она бежала! Кто бы подумал, что такая туша способна так быстро бегать! Она меня не догнала только потому, что поросята всё время отставали! А скоро мне придётся всё это проделать ещё раз и ещё раз, пока женщина не сможет сама кормить ребёнка. Я должен это сделать, даже если у меня нет души, даже если я демон, который только думает, что он мальчик. Даже если я лишь пустая оболочка в мире теней. Потому что…

На этом его мысли остановились, словно увязли в песке. Мау широко распахнул глаза.

Потому что… что? Потому что «да не будет»? Потому что я должен вести себя как мужчина, иначе обо мне плохо подумают?

Да, и это тоже да, но это не всё. Мне нужны этот старик, и этот младенец, и больная женщина, и призрачная девчонка. Потому что, если бы их не было, я вошёл бы в тёмную воду прямо сейчас. Я требовал, чтобы мне объяснили причины. Вот они, причины. Они орут, воняют и чего-то требуют. Последние люди на свете. И они мне нужны. Без них я стану лишь фигурой на сером песке — потерянным мальчишкой, не знающим, кто он такой. Но они всё знают, кто я такой, и я для них важен, и потому я тоже знаю, кто я.

Лицо Дафны блестело в свете огня. Она плакала. «Мы умеем говорить только как младенцы, — подумал Мау. — Чего же она всё время болтает?»

— Я положила молоко охлаждаться в реку, — сказала Дафна, бездумно чертя пальцем по песку. — Но вечером нам понадобится ещё. Ещё молоко. Хрю!

— Да, — ответил Мау.

Воцарилось очередное неловкое молчание, которое девочка прервала словами:

— Мой папа за мной приедет. Обязательно приедет, вот увидишь.

Мау понял. Он посмотрел на то, что она рассеянно чертила в грязи. Девочка из палочек и мужчина из палочек стояли рядом на большом каноэ, которое, как Мау теперь знал, называется кораблём. Глядя на девочку, он подумал: «Она делает то же, что и я. Видит серебряную нить, которая ведёт в будущее, и старается притянуть его к себе».

В отдалении трещал костёр, посылая искры в красное ночное небо. Ветра сегодня почти не было, и дым поднимался прямо к облакам.

— Он приедет! Хочешь — верь, хочешь — нет. Острова Шестого Воскресенья После Пасхи довольно далеко отсюда. Волна не могла до них дойти. А если и дошла, губернаторская резиденция построена из камня и очень крепкая. Он губернатор! Он может послать дюжину кораблей меня искать, если захочет! Уже послал! Один корабль будет здесь через неделю!

Она опять заплакала. Мау не понимал её слов, но понял слёзы. Она тоже не уверена в будущем. Думаешь, что уверенность у тебя есть — будущее так близко, что уже стоит перед глазами, и вдруг его словно смывает волна, и ты пытаешься словами вернуть его обратно.

Он почувствовал, что девочка коснулась его руки. Он не знал, что с этим делать, но осторожно сжал её пальцы пару раз и показал на столб дыма. Должно быть, на островах сейчас совсем немного костров. Этот знак наверняка виден на мили кругом.

— Он приедет, — сказал Мау.

Девочка на мгновение, кажется, страшно удивилась.

— Ты думаешь, он приедет? — спросила она.

Мау порылся в скудном запасе фраз. Лучше всего ещё раз повторить то же самое.

— Он приедет.

— Видишь, я же тебе говорила, что он приедет, — просияла девочка. — Он увидит дым и повернёт корабль прямо сюда! Столб огня ночью и столб дыма днём, совсем как у Моисея.

Она вскочила.

— Но пока я тут, я, пожалуй, пойду присмотрю за ребёночком!

Она убежала, счастливая, как никогда. А всего-то понадобилось два слова.

Явится ли за ней отец на большой лодке? Вполне возможно. Дым костра улетал в небо.

Кто-нибудь обязательно явится.

Охотники за черепами, подумал он…

Он знал о них только с чужих слов. Но все мальчики видели огромную дубинку в хижине вождя. Она была усажена акульими зубами, и Мау, когда попробовал впервые, даже не смог её поднять. Дубинка осталась как воспоминание о последнем налёте охотников за черепами на остров Народа. С тех пор людоеды уже не смели забираться так далеко на восток!

Все мальчики пытались поднять трофейную дубинку. Потом с круглыми глазами слушали рассказ про большие тёмные каноэ. Носы каноэ были увешаны окровавленными черепами. Гребцами служили пленники, которые сами почти превратились в скелеты. Мальчикам рассказывали о судьбе этих пленников — тому, кто ослабевал и не мог больше грести, страшно везло: его обезглавливали ради черепа. С теми пленниками, которых забирали на Землю Огней, обходились гораздо хуже, даже до того, как пускали их на мясо. Обо всём этом рассказывалось в мельчайших подробностях.

В этот момент, сидя с открытым от ужаса ртом или затыкая уши руками, ты думал только об одном — как бы не обмочиться.

Но тут начинался рассказ про Агану, вождя племени, который бросил вызов главарю охотников за черепами, сошёлся с ним в поединке, согласно обычаю, и забрал из мёртвых рук усаженную акульими зубами дубину, а охотники за черепами бежали обратно к своим каноэ. Они поклонялись самому Локахе, и раз уж он не собирался даровать им победу, оставаться не имело смысла, верно ведь?

После этого мальчикам предоставляли ещё одну возможность поднять дубинку. Мау никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь не смог поднять её после этого рассказа. И только теперь он задумался: это на самом деле из-за рассказа или старики придумали, как сделать, чтобы дубинка в первый раз была тяжелее?

— ТЫ ОСКОРБЛЯЕШЬ ПАМЯТЬ СВОИХ ПРЕДКОВ!

У-у-у, опять. Они весь день молчали. Даже не сказали ничего о том, что он доил свинью.

— Это не оскорбление, — сказал он вслух. — Я бы на их месте именно так и поступил. Если это трюк, то он дарит надежду. Сильным мальчикам он не нужен, а тем, кто послабее, поможет ощутить себя сильными. Каждый из нас мечтал, что именно он победит вражеского бойца в схватке один на один. Кто не верит в себя, тот никогда не победит! Разве вы сами никогда не были мальчиками?

В голове не раздалось ни ворчания, ни рёва…

«Я не думаю, что они думают, — подумал Мау. — Может быть, они раньше и думали по-настоящему, но мысли стёрлись от частого использования?»

— Этот ребёнок у меня выживет, даже если мне придётся подоить всех свиней на острове, — сказал Мау, хотя сама эта возможность вселяла в него дикий ужас.

Ответа не было.

— Я думал, что вам это интересно будет узнать, — сказал он, — потому что ребёнку будут рассказывать о вас. Наверное. Он станет новым поколением. Он будет звать это место своим домом. Как я.

Ответ пришёл не сразу и прозвучал как-то скрипуче, надтреснуто:

— ТЫ ПОЗОРИШЬ НАРОД! ЭТОТ РЕБЁНОК НЕ НАШЕЙ КРОВИ…

— А она у вас есть? — резко ответил Мау.

— А она у вас есть? — отозвался голос.

Мау посмотрел вверх, в рваную крону кокосовой пальмы. Сверху вниз на него смотрел серый попугай.

— Покажи нам панталончики! А она у вас есть? А она у вас есть? — крикнул он.

Вот что они такое, подумал Мау. Обыкновенные попугаи.

Он встал, взял копьё, повернулся лицом к морю и принялся охранять Народ.


Мау, конечно, не спал. Но в какой-то момент он моргнул и обнаружил, что звёзды светят ярко, а до рассвета осталось совсем немного. Ничего страшного. Найти храпящую свиноматку будет несложно. Обнаружив перед собой вкусную пивную кашу, она не будет задаваться вопросами, и, может быть, бежать придётся уже засветло, так что хотя бы видно будет, куда бежишь.

Он велел себе не вешать нос. Правда, деваться некуда: доить свинью во второй раз будет куда труднее, потому что всё время будешь вспоминать, как трудно было в первый раз.

Прибой в темноте светился там, где волны разбивались о риф, а Мау нужно было отправляться в путь. Мау предпочёл бы сразиться с врагом.

Дедушки придерживались того же мнения. Видимо, они на досуге обдумали тему свиней.

— РАЗВЕ ЭТО ПУТЬ ВОИНА? — гневались они. — РАЗВЕ ВОИН ВАЛЯЕТСЯ В ГРЯЗИ СО СВИНЬЯМИ? ТЫ НАС ПОЗОРИШЬ!

«Этот воин сражается со смертью», — с нажимом произнёс про себя Мау.

Ребёнок уже попискивал. Когда Мау забрал у молодой женщины калебас, чтобы помыть его в ручье, она едва заметно грустно улыбнулась. За всё время? она так и не произнесла ни слова.

Мау опять не взял копьё. Оно только помешает бежать.

Старик сидел на склоне над пляжем, глядя в уходящую ночь. Он кивнул Мау.

— Опять идёшь доить, демонский мальчишка? — спросил он и ухмыльнулся. У него было два зуба.

— Хотите сами попробовать, почтенный? У вас рот как раз подходящий!

— Ха! Зато ноги подкачали! Правда, я своё сделал. Прошлой ночью я молился богам, чтобы они помогли тебе!

— Ну что ж, сегодня можешь отдохнуть, — сказал Мау, — а я пойду поваляюсь в грязи безо всякой молитвы. А завтра я посплю, а ты помолись богам — авось они сделают так, что с неба пойдёт молочный дождь. Думаю, окажется, что валяться в грязи надёжнее.

— Ты что, мальчик, считаешь себя умником?

— Стараюсь не быть дураком, почтенный.

— Играешь словами, парень, играешь словами. Боги — во всём, что мы делаем. Кто знает, может, они сделают так, что и от твоего жалкого кощунства будет какая-то польза. Ты вчера упоминал про пиво… — с надеждой добавил он.

— А ты умеешь делать пиво? — улыбнулся Мау.

— Нет, — ответил Атаба. — Я всегда видел свой долг в том, чтобы его пить. Варить пиво — занятие для женщин. Девчонка-брючник не умеет делать пиво. Сколько я на неё ни кричал, всё без толку.

— Мне нужно всё пиво, которое у нас осталось, — твёрдо ответил Мау.

— Ох. Ты уверен? — У Атабы вытянулось лицо.

— Я не собираюсь сосать молоко из трезвой свиньи, почтенный.

— Ах да, — грустно сказал Атаба. — Ну что ж, я помолюсь… и насчёт молока тоже.

Пора было идти. Мау поймал себя на том, что тянет время. Надо было слушать самого себя: если не веришь в молитву, приходится верить в собственное трудолюбие. Времени оставалось ровно на то, чтобы найти пока что спящих свиней. Но старик по-прежнему смотрел на небо.

— Что ты там ищешь? — спросил Мау.

— Знаки, приметы, божественные предвестия, демонский мальчишка.

Мау поднял голову. Рассвет уже был так близок, что виднелась только звезда Огня.

— И как, нашёл? — спросил он у жреца.

— Нет, но будет просто ужасно, если знамение там есть, а я его пропущу, — ответил Атаба.

— А перед волной было знамение? Послание богов, написанное на небе?

— Возможно, но мы его не поняли.

— Мы бы поняли, если бы они закричали. Поняли бы! Что им стоило крикнуть?

— Э-ге-гей! — раздался крик, такой громкий, что, казалось, эхо отдалось в горах.

Мау задрожал всем телом и только потом сообразил: крик донёсся с моря! Там, на воде, горит огонь! И это не охотники за черепами, потому что тем не пришло бы в голову кричать «э-ге-гей!».

Но старик уже стоял на ногах. Рот его приоткрылся в жуткой усмешке.

— Ага, поверил! — каркнул он, грозя Мау тощим пальцем. — Поверил, хоть и на миг! И испугался, и правильно сделал!

— Там каноэ с парусом «клешня»! — сказал Мау, пытаясь не обращать внимания на старика. — Они огибают мыс! Смотри, у них даже есть горящий факел!

Но Атаба ещё не закончил злорадствовать.

— Хоть на миг, но ты…

— Наплевать! Смотри! Там люди!


Каноэ входило через новый пролом в рифе. Мау различил двух человек — две фигуры, призрачные в слабом утреннем свете, опускали парус. Прилив был удачный, и люди знали, что делают, так что судёнышко легко, словно само собой, скользнуло в лагуну.

Оно мягко ткнулось в песок. Из него выпрыгнул молодой человек и побежал к Мау.

— Здесь есть женщины? — спросил он. — Пожалуйста, скорее! Жена моего брата вот-вот родит.

— У нас только одна женщина, и она больна.

— Она может спеть призывающую песню?

Мау посмотрел на безымянную женщину. Она так и не сказала ни слова, и он подозревал, что у неё с головой не всё в порядке.

— Сомневаюсь, — сказал он.

Мужчина обмяк. Он был молод, всего несколькими годами старше Мау.

— Мы везли Кале в Женскую деревню на Отмельных островах, когда ударила волна, — сказал он. — Их больше нет. Стольких островов не стало. А потом мы увидели ваш дым. Скажи, где ваш вождь?

— Это я, — твёрдо сказал Мау. — Отведите её в Женскую деревню. Вот Атаба, он покажет вам путь.

Старый жрец презрительно фыркнул и скривился, но спорить не стал.

Юноша уставился на Мау.

— Ты — вождь? Но ты всего лишь мальчишка!

— Не всего лишь. Не только. Может быть, даже и не мальчишка. Кто знает? — ответил Мау. — Пришла волна. Настали новые дни. Кто знает, что мы такое? Мы выжили, и это главное.

Он замолчал и подумал: и станем теми, кем должны стать…

— У нас есть девочка, она вам поможет. Я пошлю её в Женскую деревню, — сказал он.

— Спасибо. Только это будет очень скоро! Меня зовут Пилу, а моего брата — Мило.

— Ты про призрачную девчонку? — прошипел Атаба на ухо Мау, когда юноша убежал обратно к лодке. — Это неправильно! Она не знает наших родильных обычаев!

— А ты знаешь? — спросил Мау. — Можешь ей помочь?

Атаба отпрянул, словно ошпаренный.

— Я?! Нет!

— Тогда отойди и не мешай. Увидишь, она сообразит, что делать. Женщины это умеют, — сказал Мау, стараясь говорить уверенно.

Кроме того, это же правда, разве нет? Мальчикам, чтобы официально стать мужчинами, нужно было пожить на острове и построить каноэ; а с девочками это получалось как-то само собой. Они волшебным образом постигали разные вещи — например, как держать младенца правильной стороной кверху и при этом издавать нужные звуки вроде «ути-сюси-пуси», чтобы он не орал до посинения.

— Кроме того, она не мужчина, она умеет разговаривать, и она живая, — закончил он.

— Ну что ж, я полагаю, при сложившихся обстоятельствах… — сдался Атаба.

Мау посмотрел на двух братьев, которые помогали беременной с большим животом выбраться из каноэ на песок.

— Покажи им дорогу. Я быстро! — сказал он и умчался.

«Интересно, женщины брючников такие же, как и обычные женщины? — думал он на бегу. — Она так рассердилась, когда я нарисовал ту картинку! Они когда-нибудь раздеваются? О, пожалуйста, пожалуйста, только бы она согласилась!»

Он вбежал в нижний лес, звенящий птичьими песнями, и следующая его мысль была: «Кому я только что сказал «пожалуйста»?»


Дафна лежала в темноте, обмотав голову полотенцем. В трюме разбитого корабля было душно и сыро и воняло. Но ей приходилось соблюдать приличия. Бабушка всегда настаивала на соблюдении приличий. Она специально искала приличия, чтобы их соблюсти, а если не находила, то придумывала новые и соблюдала их.

Вероятно, сон в капитанском гамаке нельзя было назвать соблюдением приличий, но тюфяк Дафны совершенно отсырел и был липким от солёной влаги. Всё было мокрое. Здесь ничего не высыхало как следует, а ведь Дафна не могла развесить свою стирку на берегу: тогда мужчины увидели бы её нижнее бельё, и это, решительно, было бы вопиющим нарушением приличий.

Гамак чуть покачивался взад-вперёд. В нём было очень неудобно, но у него было большое преимущество — туда не могли залезть мелкие красные крабы. Дафна знала, что они будут сновать по полу, забираясь во что попало, но, по крайней мере, если обмотать голову полотенцем, не слышно будет лёгкого скрежета, который они издают на бегу.

К несчастью, полотенце не помогало против того, что на родине Дафны называли рассветным хором. Впрочем, это слово не очень подходило для чудовищного взрыва звуков, раздавшегося снаружи. Это походило на войну, в которой сражающиеся вооружены свистками: все существа, покрытые перьями, одновременно сходили с ума. И ужин, съеденный этими проклятыми птицами в панталонах, начинал проситься наружу с восходом солнца: Дафна слышала, как птицы трещат на палубе у неё над головой. Кроме того, судя по доносившимся до неё звукам, у попугая, некогда принадлежавшего капитану Робертсу, ещё не кончился запас ругательств. Некоторые ругательства были на иностранных языках, что ухудшало дело. Дафна всё равно могла определить, что это ругательства. Просто знала, и всё тут.

Она спала урывками, но в каждом туманном полусне, на грани бодрствования, видела мальчика.

В детстве Дафне подарили книгу про империю, с патриотическими картинками, и одна из них ей запомнилась. Картинка называлась «Благоуродный дикарь».

Дафна тогда не поняла, почему мальчика с копьём в руке, с золотистой и гладкой кожей, похожего на только что отлитую бронзовую статую, обозвали уродным. По её мнению, он был очень красив. Только много лет спустя Дафна поняла, что дикарь на самом деле был «благородный».

Мау был похож на того мальчика, только мальчик на картинке улыбался, а Мау — нет. И двигался он как зверь, запертый в клетке. Дафне было очень стыдно, что она тогда выстрелила в него из пистолета.

В водоворотах полусонного мозга завертелись воспоминания. Дафна вспомнила, каким был Мау в тот первый день. Он ходил по острову, словно автомат, и не слышал её, даже не видел. Он таскал тела погибших, и глаза его смотрели на тот свет. Порой Дафне казалось, что Мау до сих пор туда смотрит. Казалось, он всё время сердится, как сердилась бабушка, когда обнаруживала нарушение приличий.

Наверху раздался птичий треск. Дафна застонала. Очередная птица-панталоны отрыгивала остатки вчерашнего ужина, усеивая палубу мелкими косточками. Пора вставать.

Она размотала полотенце, стянула его с головы и села.

У кровати стоял Мау и глядел на неё. Как он попал на корабль? Как прошёл по палубе, не наступив ни на одного краба? Дафна услышала бы! Что он так смотрит? Почему, о, почему она не надела свою единственную чистую ночную рубашку?

— Как ты смеешь врываться… — начала она.

— Женщина, ребёнок, — настойчиво сказал Мау.

Он только что пришёл и думал, как бы разбудить Дафну.

— Что?!

— Ребёнок приходить!

— Что с ним такое? Ты достал молока?

Мау попытался думать. Какое это слово она использовала, чтобы обозначить одну вещь, а потом другую? А, да…

— Женщина и ребёнок! — сказал он.

— Что с ними случилось?

Похоже, и это не работает. Тут его осенило. Он вытянул руки перед собой, словно у него спереди была гигантская тыква.

— Женщина, ребёнок. — Он сложил руки вместе и покачал ими.

Призрачная девчонка уставилась на него. «Если Имо сотворил мир, — подумал Мау, — почему мы друг друга не понимаем?»

«Это невозможно, — подумала Дафна. — Он про ту бедную женщину? Но не может же быть, что у неё появился ещё один ребёнок! Или…»

— Люди приходить остров?

— Да! — радостно завопил Мау.

— Женщина?

Мау снова изобразил тыкву.

— Да!

— И она… в положении?

Это означало «беременная», но бабушка говорила, что настоящая леди никогда не употребляет таких слов в приличном обществе. Мау бабушка точно не отнесла бы к приличному обществу. Он непонимающе посмотрел на Дафну.

Она, яростно краснея, изобразила свой вариант тыквы.

— Э… вот такая?

— Да!

— Ну что же, это замечательно, — отозвалась Дафна, и стальной ужас стиснул ей душу. — Я желаю ей всяческого счастья. Но мне срочно нужно кое-что постирать…

— Женская деревня, ты приходить, — сказал Мау.

Дафна покачала головой.

— Нет! Я тут ни при чём! Я ничего не знаю… про то, как родятся дети!

Это было враньё, но Дафне хотелось — страстно хотелось, — чтобы это было правдой. Стоило закрыть глаза, и ей до сих пор слышались… нет!

— Я не пойду. Ты не можешь меня заставить, — сказала она, отступая.

Мау схватил её за руку — осторожно, но твёрдо.

— Ребёнок. Ты приходить, — сказал он, и голос его был так же твёрд, как и рука.

— Ты не видел маленький гробик рядом с большим! — закричала Дафна. — Ты не знаешь, каково это!

И вдруг до неё дошло, как ударило. Он знает. Я же видела, как он хоронил людей в море. Он знает. Как я могу ему отказать?

Она расслабилась. Она уже не та девятилетняя девочка, которая сидела на верху лестницы, дрожа, прислушиваясь, не попадаясь под ноги, когда доктор с большим чёрным саквояжем, топоча, взбегал по лестнице. А хуже всего (если, конечно, в море зол можно найти самую высокую волну) было то, что она не могла ничего сделать.

— У бедного капитана Робертса в сундуке был медицинский справочник, — сказала она, — и ящик с лекарствами и разными другими вещами. Я, пожалуй, схожу за ними.


Когда Мау явился в сопровождении Дафны, братья ждали возле узкого входа в Женскую деревню. И тут мир опять изменился. Он изменился, когда старший брат произнёс:

— Девчонка же из брючников!

— Да, её принесла волна, — ответил Мау.

И тут младший брат произнёс что-то похожее на слова брючников, и Дафна чуть не уронила ящик, который был у неё в руках, и быстро ответила ему на том же языке.

— Что ты ей сказал? — спросил Мау. — И что она тебе сказала?

— Я сказал: «Привет, красавица!»… — начал молодой человек.

— Кого волнует, кто кому что сказал? Она женщина! Ведите меня туда, быстро!

Кале, будущая мать, тяжело опиралась на руки мужа и деверя. Она была очень большая и очень сердитая.

Братья взглянули на обрамлённый камнями вход.

— Э… — начал муж.

— А, боится за свою набабуку, догадался Мау.

— Я ей помогу, — быстро сказал он. — Я не мужчина. Мне туда можно.

— А у тебя правда нет души? — спросил младший брат. — А то жрец сказал, что у тебя нет души…

Мау огляделся в поисках Атабы, но у старика оказалось какое-то срочное дело в другом месте.

— Не знаю, — ответил Мау. — А как она выглядит?

Он обхватил женщину с одной стороны, Дафна с обеспокоенным видом поддержала её с другой, и они направились в Женскую деревню.

— Красавица, спой ребёнку хорошую песню, чтобы позвать его в мир, — крикнул Пилу им вслед. Потом спросил брата: — Ты ему доверяешь?

— Он молод, и у него нет татуировок, — ответил Мило.

— Но он кажется… старше. И может быть, у него нет души!

— Я и свою-то душу никогда не видел. А ты свою? А что до девчонки-брючника в белом… Помнишь, мы помогали тащить боцмана Хиггса в тот большой дом, где делают людям лучше? Там были дамы, которые одеты в белое и всё время молятся. Они отлично зашили боцману ногу. Вот увидишь, она такая же, как они. Она точно умеет лечить людей.


от руки иллюстрациями работы автора. | Народ, или Когда-то мы были дельфинами | Глава 6 Рождение звёзды