home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 9

Отвалите камень

Капля разбилась о лицо Дафны. Она открыла глаза и закончила:

— …бур!

Кале и старуха стояли над ней и улыбались. Моргая от яркого света, Дафна чувствовала, как старуха осторожно выпутывает что-то у неё из волос. Но происходило и что-то ещё. Воспоминания выливались из неё потоком. Лик смерти… огромные столпы, на которых покоится мир… белые камни… всё это уносилось в прошлое, стремительно, как серебряные рыбки, и тускнело на лету.

Дафна посмотрела на циновку рядом с собой. Мау лежал неподвижно и похрапывал.

«Ничего особенного не произошло, — подумала она. Голова немного кружилась. — Он ужасно замёрз, и его принесли сюда, чтобы он хоть немного согрелся». Потом случилось… что-то — очертания ещё оставались в памяти, но заполнить их Дафна уже не могла. Разве что…

— Там были серебряные рыбки? — подумала она вслух.

Миссис Бурбур, кажется, страшно удивилась. Она что-то сказала Кале, которая закивала и заулыбалась.

— Она говорит, что ты действительно женщина, обладающая силой, — перевела Кале. — Ты вытащила его из тёмного сна.

— Да? Я не помню. Но там были рыбы.

Когда Кале ушла, дырка в памяти Дафны всё ещё не затянулась, и в ней по-прежнему плавали рыбы. Случилось что-то большое, важное, и Дафна была там, а теперь ничего не может вспомнить, кроме рыб?

Миссис Бурбур скрючилась у себя в углу и вроде бы уснула. Дафна была уверена, что старуха не спит. Наверняка подглядывает сквозь щёлочки почти опущенных век и подслушивает изо всей силы, только что ушами не хлопает. Все женщины слишком сильно интересовались ею и Мау. Точно как горничные у них дома — лишь бы посплетничать. Очень глупо и ни к чему, совершенно ни к чему!

Мау лежал на циновке и казался очень маленьким. Он уже не дёргался, а лежал, скорчившись, сжавшись в комок. Теперь Дафну пугала его неподвижность.

— Эрминтруда, — сказал голос в воздухе.

— Да, — ответила она и добавила: — Ты — это я, правда?

— Во сне он по-прежнему видит тёмные воды. Коснись его. Обними его. Согрей его. Дай ему знать, что он не один.

Голос был, похоже, её собственный, и она покраснела. Она чувствовала, как розовый жар поднимается по шее вверх.

— Это будет непристойно, — прошипела она, не подумав. И тут же чуть не прикусила себе язык: «Это не я! Это какая-то дура внучка какой-то вздорной старухи!»

— Тогда кто же ты? — спросил голос из воздуха. — Создание, которое умеет чувствовать, но не умеет касаться? Здесь? В этом месте? Мау одинок. Он думает, что у него нет души, и потому строит себе душу. Помоги ему. Спаси его. Скажи ему, что глупые старики заблуждаются.

— Глупые ста… — начала Дафна, и память тут же подсунула нужное. — Дедушки?

— Да! Помоги ему отвалить камень! Он — дитя женщины, и он плачет!

— Кто ты? — спросила она в воздух.

— Кто ты? — донеслось словно эхом. И голос умолк, не оставив даже очертаний в тишине.

«Мне надо об этом подумать, — решила она. — А может быть, и нет. Не сейчас, не здесь, потому что, может быть, слишком много думать иногда вредно. Потому что, как бы ты ни старалась быть Дафной, у тебя за плечом всегда будет стоять Эрминтруда. В любом случае, здесь есть миссис Бурбур, она сойдёт за дуэнью, и даже гораздо лучше, чем бедный капитан Роберте, хотя бы потому, что она вовсе не мертва».

Дафна встала на колени у циновки Мау. Голос оказался прав: по лицу мальчика текли слёзы, несмотря на то что он вроде бы крепко спал. Дафна осушила слёзы губами — ей показалось, что это будет правильно, — а потом попыталась подсунуть под него руку, но это оказалось очень трудно, и рука скоро затекла, и её всё равно пришлось вытащить обратно. Долой романтику, решила Дафна. Она подтащила свою циновку к циновке Мау и легла. Теперь ей стало проще обнять его одной рукой, но из-за этого пришлось лежать в ужасно неудобной позе, подложив под голову другую руку. Через некоторое время Мау потянулся к Дафне и осторожно взял её ладонь в свою. В этот момент, несмотря на жутко неудобную позу, Дафна уснула.

Миссис Бурбур подождала, убедилась, что Дафна спит, разжала руку и посмотрела на серебристую рыбку, которую она выудила из волос девочки. Рыбка извивалась на ладони.

Тогда старушка проглотила её. Всего лишь рыба из сна, но такие вещи полезны для души.


Дафна проснулась, когда первые лучи зари красили небо в розовый цвет. У Дафны болели даже те мышцы, о существовании которых она раньше и не подозревала. Как же супружеские пары справляются? Загадка.

Мау тихонечко храпел и даже не пошевелился.

Как помочь такому человеку? Он хочет быть везде и делать всё сразу. Он наверняка опять попытается делать больше положенного, снова перетрудится, и Дафне опять придётся его выручать. Она вздохнула. Этот вздох был старше её самой: её отец, конечно, был точно такой же. Он работал ночами, заполняя вализы дипкурьеров министерства иностранных дел, и при нём круглосуточно дежурил лакей, чтобы в любой момент подать кофе и сэндвичи с жареной уткой. Горничные не удивлялись, если по утрам заставали хозяина на рабочем месте; он спал, уронив голову на карту Нижней Сидонии.

Бабушка любила ехидно заметить: «Надо полагать, у его величества нету других министров?» Но теперь Дафна понимала. Отец, как и Мау, пытался заполнить дыру в душе работой, чтобы оттуда не хлынули воспоминания.

Сейчас она была рада, что рядом никого нет. Кроме храпа Мау и миссис Бурбур, не слышно было ни звука, только ветер и грохот волн, бьющихся о риф. Но на острове это сходило за тишину.

— Покажи нам панталончики! — донеслось снаружи.

О да, и этот несчастный попугай. Он порой по-настоящему действовал на нервы. Иногда он пропадал целыми днями, потому что глубоко, с воодушевлением возненавидел птиц-дедушек и с огромным удовольствием делал им гадости при каждом удобном случае. А потом, стоило улучить момент тишины и… чего-нибудь похожего на духовное единение с Вселенной… эта мерзкая птица обязательно сваливалась на голову, вопя: «Покажи нам… невыразимые!»

Она вздохнула. Временами Вселенной явно недоставало порядка.

Дафна прислушалась и поняла, что птица улетела на гору.

«Так, — подумала она, — начнём с главного». Поэтому сначала подошла к очагу и поставила на медленный огонь, чтобы едва кипело, кусок солонины в горшке. Добавила кое-каких кореньев, про которые Кале говорила, что их можно есть, и половинку очень маленького стручка красного перца. Только половинку: они были такие жгучие, что целый стручок когда-то страшно обжёг ей рот. А вот миссис Бурбур ела их сырыми.

Кстати, она задолжала старухе целую гору пережёванного мяса.

А теперь настала пора большого испытания. Нельзя пускать вещи на самотёк. Если Дафна собирается быть женщиной, которая обладает силой, она должна владеть и ситуацией. Нельзя вечно оставаться девчонкой-призраком, которую внешние обстоятельства швыряют как хотят.

Так. Стать на колени? Здесь, кажется, это не принято, но ей не хотелось показаться невежливой, даже если действительно окажется, что она разговаривает сама с собой.

Руки сложить вместе. Глаза закрыть? Так легко что-нибудь напутать…

Голос зазвучал сразу же — она даже не успела подумать, с чего начать.

— Ты не вложила копьё в руку Мигаю, — сказал её собственный голос в её собственной голове.

«О ужас, — подумала она. — Кто бы это ни был, он знает, что я до сих пор про себя зову того мальчика Мигаем».

— Вы какой-нибудь языческий бог? — спросила она. — Я много думала об этом, и, ну, боги беседуют с людьми, а насколько я понимаю, здесь довольно много богов. Я просто хотела спросить, не разразит ли меня гром и молния, потому что я этого очень не люблю. А может быть, я просто сошла с ума и слышу голоса. Правда, это соображение я отвергла, потому что сумасшедшие обычно не задумываются, не сумасшедшие ли они. Поэтому если человек думает, не сумасшедший ли он, значит, он точно не сумасшедший. Я просто хотела бы знать, с кем я разговариваю, если вы, конечно, не возражаете.

И стала ждать.

— Э… я прошу прощения, что назвала вас языческим, — добавила она.

Ответа по-прежнему не было. Она не знала, следует ли ей испытывать облегчение, и решила вместо этого слегка обидеться.

Она кашлянула.

— Ну и ладно, — сказала она, вставая. — Я сделала всё, что могла. Извините, что отняла у вас время.

Она двинулась к выходу из хижины.

— Мы брали новорождённого и давали ему в ручку копьё, — сказал голос. — Чтобы он вырос великим воином и убил много детей других женщин. Мы сами это делали. Так нам велел род, так велели жрецы и боги. И вот явилась ты, не знающая наших обычаев. И первое, что ощутил младенец, было материнское тепло, первое, что он услышал, — твоя песня о звёздах!

Насколько глубоко она влипла?

— Послушайте, я прошу прощения, что песня про звезду была не к месту… — начала она.

— Это хорошая песня для ребёнка, — сказал голос. — В ней есть вопрос.

Ещё страннее и непонятнее.

— Так я плохо поступила или нет?

— Почему ты нас слышишь? Нас уносит ветром, наши голоса едва различимы, но ты, брючница, услышала наше мучительное молчание! Как?

«Может, потому, что слушала?» — подумала Дафна. Может быть, она не переставала слушать, ещё с тех дней, проведённых в церкви, когда умерла мама.

Дафна перечитала все молитвы, какие знала, и ждала в ответ хоть шёпота. Она не требовала, чтобы перед ней извинились. Не просила, чтобы время пошло вспять Она просто хотела получить объяснение, что-нибудь более осмысленное, чем «на то Божья воля» — взрослый вариант детского «потому что потому».

Одинокие размышления в стылой спальне привели её к мысли, что случившееся очень похоже на чудо. В конце концов, была ужасная гроза, и если бы доктор умудрился добраться на место и при этом его лошадь не поразила бы молния, это было бы настоящим чудом. Разве нет? Все сказали бы, что чудо. Но в бескрайней темноте дождливой ночи, посреди бури молния умудрилась ударить в лошадь, такую маленькую по сравнению с окружавшими её огромными, раскачивающимися деревьями. Разве не чудо? Во всяком случае, похоже. Кажется, именно такие вещи называют Божьим Промыслом?

Дафна очень вежливо задала этот вопрос архиепископу, и, по её мнению, бабушка поступила совершенно неразумно, когда завопила, как раненый павиан, выволокла её из собора за ухо.

Но Дафна всё ждала хоть чего-нибудь: голоса, шёпота, слова, которое придало бы всему смысл. Она просто хотела… разобраться.

Она посмотрела наверх, в тёмную крышу хижины.

— Услышала, потому что слушала, — сказала она.

— Тогда слушай нас, о девочка, которая слышит безмолвных.

— А кто вы такие?

— Мы — Бабушки.

— Я никогда не слыхала про Бабушек!

— А как ты думаешь, откуда берутся маленькие дедушки? У каждого мужчины есть мать, и у каждой матери тоже. Мы рожали маленьких дедушек, кормили их своим молоком, вытирали им попки и целовали их, чтобы высохли слёзы. Мы учили их есть и показывали, какая еда полезна, чтобы они росли крепкими. Мы учили их детским песенкам, в которых живёт мудрость. А потом отдавали Дедушкам, которые учили их убивать сыновей других женщин. Тех, у кого лучше всего получалось убивать, высушивали в песке и относили в пещеру. А мы отправлялись обратно в тёмные воды, но отчасти оставались здесь, в этом месте, где мы родились, где мы рожали, а часто и умирали тоже.

— Дедушки всё время кричат на Мау!

— Они — эхо в пещере. Они вспоминают боевые кличи своей юности, снова и снова, как говорящая птица. Они не плохие люди. Мы их любили как сыновей, как мужей, как отцов, но у стариков всё путается в голове, и они не замечают, как вращается мир. Мир должен вращаться. Скажи Мау, чтобы он отвалил камень.

На этом они исчезли. Дафна почувствовала, как они выскальзывают у неё из головы.

Свет возвращался медленно, поначалу серый, как на рассвете. Где-то поблизости послышался шорох. Дафна повернула голову на звук и увидела в дверном проёме хижины девочку. Та в ужасе смотрела на Дафну. Дафна не помнила, как её зовут, потому что она прибыла лишь несколько дней назад, вместе с горсткой других выживших, и никто из них не приходился ей родственником. А Дафна едва на неё не накричала.

Дафна очень осторожно подошла к девочке, села на корточки и протянула к ней руки. Казалось, один удар сердца — и девочка обратится в бегство.

— Как тебя зовут?

Девочка посмотрела на свои ноги и прошептала что-то похожее на «Блайби».

— Очень красивое имя, — сказала Дафна и осторожно привлекла девочку к себе.

Маленькое тельце затряслось в рыданиях. Дафна мысленно отметила: сказать Кале. Люди прибывали теперь каждый день, и часто тем, кто нуждался в уходе, самим приходилось ухаживать за другими. Это было не так уж и плохо, но, хотя все получали еду и место для спанья, у людей были и другие потребности, не менее важные, которые из-за всеобщей занятости оставались незамеченными.

— Блайби, ты умеешь готовить? — спросила она; девочка робко кивнула. — Отлично! Видишь, человек лежит на циновке?

Девочка опять кивнула.

— Хорошо. Отлично. Мне нужно, чтобы ты приглядела за ним. Он был очень болен. Мясо в горшке будет готово, когда солнце встанет на ладонь выше пальм. Мне надо пойти поглядеть на камень. Скажи этому человеку, чтобы он поел. Да, и сама не забуду поесть.

«До чего я докачусь? — размышляла она, спеша прочь из Женской деревни. — Я спала в одной комнате с молодым человеком без официальной дуэньи (интересно, считается ли миссис Бурбур?), варила пиво, бегала практически голая, моими устами вещали 6оги, как будто я древнегреческая фифия, хотя Бабушки, скорее всего, не тянут на богов, и, если вдуматься, в Древней Греции были не фифии, а пифии. И, строго говоря, я была при нём сиделкой, так что это, вероятно, всё же в рамках приличий…»

Она остановилась и огляделась. Да какая разница? На острове это совершенно никого не волнует. Так перед кем она извиняется? Почему ищет себе оправданий?

«Скажи Мау, чтобы отвалил камень». Почему всем от него что-то нужно? Она слыхала про камень. Он находился в небольшой долинке на боковом склоне горы, куда был заказан вход женщинам.

В общем, незачем было идти туда сейчас, но она была зла на всех и хотела просто выбраться на свежий воздух и сделать что-нибудь наперекор кому-нибудь. За камнем, скорее всего, окажутся скелеты, но что с того? Уйма её собственных предков лежит дома в фамильной подземной часовне, в церкви, но они не пытаются выбраться наружу и никогда ни с кем не заговаривают. Уж бабушка бы им показала, если б они только попробовали! Кроме того, сейчас белый день, а они, конечно, выходят только ночью. И к тому же думать, что они вообще куда-то выходят, — чистое суеверие.

Она тронулась в путь. Вверх вела хорошо заметная тропа. Дафна слыхала, что этот лес не очень большой и тропа проходит его насквозь. Здесь не водились ни саблезубые тигры, ни огромные гориллы, ни злобные ящеры из доисторических времён… по правде сказать, вообще ничего интересного. Но каким бы ни был лес, пусть в нём лишь несколько квадратных миль — если он вжался в несколько пересекающихся между собой небольших долинок, и всё, что в нём растёт, сражается против всего остального, что в нём растёт, за каждый рваный клочок солнечного света, и в любую сторону видно лишь на несколько шагов и невозможно определить дорогу по шуму моря, потому что он доносится очень слабо и притом отовсюду, — кажется, что лес не просто огромный, а ещё и растёт с каждой минутой. И тогда начинаешь верить, что лес ненавидит тебя с той же силой, с какой ты ненавидишь его.

Следить за тропой не было смысла, потому что она скоро превратилась в сотню тропок, всё время расходящихся и сходящихся. В подлеске шуршала какая-то живность, а иногда твари — судя по звукам, гораздо крупнее свиней — скакали галопом вдали, по невидимым Дафне тропинкам. Насекомые звенели и жужжали вокруг, но гораздо хуже были огромные пауки, которые сплели свои сети поперёк тропинок и сами висели в них, большие, величиной с ладонь, и чуть не плевались от злости. Дафна читала в одной из книжек про Великий Южный Пелагический океан, что «за несколькими прискорбными исключениями, чем больше и страшнее на вид паук, тем менее вероятно, что он окажется ядовитым». Она в это не верила. «Прискорбные исключения» в этом лесу висели повсюду, и — она не сомневалась — кое-кто из них пускал голодные слюни.

Вдруг впереди показался ясный дневной свет. Она бы побежала туда со всех ног, но, к счастью (хотя в тот момент это было не очевидно), одно из «прискорбных исключений» как раз собиралось использовать свою паутину в качестве трамплина, и Дафне пришлось протискиваться мимо с большой осторожностью. И хорошо, потому что конец тропинки сулил действительно огромное количество свежего воздуха, но при заметной нехватке опоры для ног. Там была небольшая площадка, где хватило бы места для двух человек, желающих посидеть и полюбоваться видами, а потом — обрыв до самого низа, к морю. Обрыв, конечно, был не совсем отвесный: упавшему представилась бы возможность пару раз отскочить от скальных уступов.

Дафна воспользовалась случаем несколько раз вдохнуть воздуха без мух. Неплохо было бы в этот момент увидеть парус на горизонте. Просто замечательно с точки зрения развития сюжета, подумала Дафна. Вместо этого она заметила, что часть дня уже прошла. Дафна не очень боялась чужих привидений, но через этот лес ей не хотелось бы идти в сумерках.

А найти путь домой — это, наверное, совсем не сложно. Правда же? Каждый раз, когда тропинка раздваивается, нужно выбирать ту, которая ведёт вниз, вот и всё. Дафна была вынуждена признать, что предыдущая стратегия — выбирать тропу, ведущую вверх, каждый раз (или, по крайней мере, каждый раз, когда её не загораживало особенно злобное «прискорбное исключение») — не сработала. Но в конце концов логика должна была восторжествовать.

В каком-то смысле она и восторжествовала. После очередной развилки Дафна вышла в небольшую долину, лежащую в объятиях гор, и перед ней оказался тот самый камень. Ошибиться было невозможно.

В долине там и сям росли деревья, но жалкие, полуживые. Земля под ними была сплошь покрыта птичьим гуано.

Перед камнем, недалеко от него, на опоре из трёх валунов стояла большая чаша, тоже из какого-то камня. Дафна заглянула в чашу, стыдясь собственного любопытства, поскольку, что греха таить, в такого рода долине такая каменная чаша просто обязана была содержать в себе несколько человеческих черепов. Внутренний голос подсказывал Дафне: зловещая долина плюс полумёртвые деревья плюс зловещий вход в пещеру равно черепа в чаше (или, в крайнем случае, на кольях). Но, даже прислушиваясь к голоску, Дафна чувствовала, что это нечестно по отношению к Мау, Кале и всем прочим. Человеческие черепа никогда не всплывали в повседневных разговорах. Даже — что гораздо важнее — за обедом.

Из чаши поднимался противный запах кислого, липкого демонского питья. Пиво прокисло, но оно явно и с самого начала было не очень хорошее. Ужасно признаваться в таких вещах, но у Дафны в последнее время стало получаться по-настоящему хорошее пиво. Все так говорили. Это дар, сказала Кале — точнее, частично сказала и частично показала жестами, — и девушка, которая так хорошо варит пиво, обязательно найдёт очень хорошего мужа. Будущее замужество Дафны по-прежнему было волнующей темой для обитательниц Женской деревни. Дафне иногда казалось, что она перенеслась в роман Джейн Остин, персонажи которого почему-то очень легко одеты.

Здесь, наверху, было ветрено и холоднее, чем внизу. В таком месте не хочется застревать на ночь.

Ну хорошо. Пора высказать то, с чем она сюда пришла.

Она твёрдой походкой подошла к камню, подбоченилась и начала:

— А ну, слушайте меня! Я всё знаю про предков! У меня у самой куча предков! Один из них был король, а уж более предких предков просто не бывает! Я пришла из-за Мау! Он пытается делать всё сразу, а вы его всё время тираните! Он творит чудеса и чуть не уработался до смерти, а вы ему даже спасибо ни разу не сказали! Разве можно так себя вести?

«А ведь твои предки ведут себя именно так, — сказала её совесть. — Вспомни, как смотрят на тебя их портреты в Длинной галерее. Вспомни, сколько денег выбрасывает твой отец на содержание загородной усадьбы только потому, что её построил его прапрапрапрадедушка. Да, как насчёт твоего отца?»

— Я знаю, что творится с людьми, которыми помыкают! — закричала она ещё громче. — Они в конце концов сами начинают верить, что в них нет ничего хорошего! Пускай они работают так, что засыпают за рабочим столом; всё равно этого всегда мало! Они начинают робеть, дёргаться от малейшего шума, ошибаться, и тогда их ещё больше тиранят, потому что, видите ли, тираны никогда не останавливаются, что бы человек ни делал, и мой о… и тот, кого тиранят, уже готов на что угодно, лишь бы это прекратилось, но это всё равно не прекращается! Я этого не потерплю, слышите? Если вы не исправитесь в кратчайшие сроки, то наживёте себе неприятностей, поняли?

«Я кричу на камень, — подумала она, слушая горное эхо своего голоса. — Чего я жду? Что камень ответит?»

— Меня кто-нибудь слышит? — закричала она и подумала: «А вдруг сейчас кто-нибудь скажет «да»? И уж если на то пошло, что я буду делать, если кто-нибудь скажет «нет»?»

Но ничего не произошло, и это страшно оскорбило Дафну — особенно если учесть, скольких трудов ей стоило сюда добраться.

«Меня только что подчёркнуто игнорировала целая пещера мёртвых стариков».

Кто-то стоял у неё за спиной. И она не слышала, как он подошёл. Но она злилась из-за кучи разных вещей, а теперь — в первую очередь на себя за то, что накричала на камень. И кто бы там ни стоял у неё за спиной, сейчас она ему всё скажет!

— Один из моих предков сражался в войне Алой и Белой розы, — высокомерно продолжала она, не оглядываясь, — и тогда было принято носить белую или красную розу, чтобы показать, на чьей ты стороне, но мой предок очень любил розовые розы сорта Леди Лавиния — кстати сказать, они до сих пор растут у нас в усадьбе. Из-за этого ему пришлось сражаться с обеими сторонами сразу. И он остался в живых, между прочим, потому что все считали, что убить умалишённого — плохая примета. Вот что вам нужно знать о моей семье: мы, может быть, упрямые и глупые, но драться умеем.

Она резко повернулась:

— Как ты смеешь ко мне подкра… Ох.

— Пнап! — раздалось в ответ.

Рядом стояла птица-дедушка и взирала на Дафну с оскорблённым видом. Правда, это была не самая заметная особенность птицы. Гораздо заметнее было то, что она оказалась не одна. Птиц было уже не меньше пятидесяти, и они всё прибывали. Теперь их стало и слышно тоже, потому что у больших птиц аэродинамика была как у кирпича, и они старались приземлиться как можно ближе к Дафне, а это кончалось тем, что их внимание рассеивалось и они падали на головы другим птицам-дедушкам. В воздух взлетали облака перьев, и злобно щёлкали клювы: «Пнап! Пнап!»

Дафне казалось, что вокруг бушует метель. Сначала вроде бы весело и забавно, зимняя сказка и всё такое, и думаешь — поскольку снег мягкий, он неопасный. А потом понимаешь, что тропы уже не видно, и темнеет, и снег закрывает небо…

Тут одна большая птица чисто случайно приземлилась Дафне на голову и, пытаясь удержаться, вцепилась в волосы когтями, похожими на стариковские пальцы. Дафна закричала на птицу и умудрилась спихнуть её. Но птицы всё валились кучами вокруг, толкаясь и щёлкая клювами. В вонючей и шумной круговерти из перьев Дафна соображала с трудом, но, кажется, птицы не собирались на неё нападать. Они просто хотели быть там же, где она, — всё равно где.

Да, а запах! Ничто так не воняет, как стая птиц-дедушек в непосредственной близости. Помимо обычной птичьей вони — сухого костяного запаха перьев — у птиц-дедушек ужасно разит из клювов, как ни у одного другого живого существа. Волны этого смрада били по коже, словно шершавые щётки. И все птицы беспрестанно щёлкали клювами — каждая пыталась перещёлкать другую, так что Дафна едва не пропустила спасительный крик.

— Покажи нам панталончики! Раньше был я выпивоха, а теперь я пахну плохо![12]

Птицы запаниковали. Они терпеть не могли попугая, так же как он их. А когда птица-дедушка хочет убраться подальше, она непременно оставит на месте всё ненужное для полёта.

Дафна скорчилась и закрыла голову руками отхлынувшего града костей и погадок из рыбы. Наверное, хуже всего был шум, но если вдуматься, в этой ситуации всё было хуже всего.

Вдруг мимо Дафны метнулась смугло-золотистая фигура, держащая по кокосу в каждой руке. Фигура шаталась, пинками расчищая себе путь среди паникующих птиц, пока не достигла каменной чаши. Чаша была полна птиц-дедушек — со стороны это напоминало цветы в вазе. Человек поднял кокосы высоко® воздух и резким движением разбил их друг о друга.

Наружу хлынуло пиво, и его аромат разнёсся по воздуху. Клювы птиц немедленно обратились в сторону чаши, стремясь к пиву, как стрелки компаса — к северу. Про Дафну тут же забыли.

— Лучше бы я умерла, — сказала она в пространство, выпутывая кости из волос. — Нет, лучше бы я оказалась в хорошей горячей ванне с мылом и полотенцами. А потом бы оказалась ещё в одной ванне, потому что, уж поверьте, такую голову с одного раза не отмыть. А уже потом лучше бы я умерла. Я думаю, это самое плохое, что со мной в жизни слу… — Она умолкла, потому что с ней случилось то, что было гораздо хуже, и, сколько ни живи, всегда будет хуже… И закончила

— Вторая самая плохая вещь, которая со мной в жизни случилась.

Мау сел на корточки рядом с ней.

— Мужская деревня, — сказал он, ухмыляясь.

— Да уж, похоже, — отрезала Дафна. Она уставилась на Мау. — Откуда ты взялся?

Мау нахмурился, и она поняла, что он её не понял. Они уже более или менее нашли общий язык благодаря Пилу и Кале, но в основном для обычных повседневных вещей. А «откуда ты взялся?» было слишком сложно, потому что эти слова задавали совсем не тот вопрос, который вроде бы лежал на поверхности. Дафна видела, как Мау пытается её понять.

— Э… Я взялся от своей матери и от своего отца… — начал он, но Дафна была уже готова к этому.

— Я хотела спросить, как ты здесь оказался! — громко перебила она.

Пока он думал, раздалось несколько приглушённых ударов. Это падали птицы-дедушки, словно пожилые дамы, перебравшие хереса на Рождество. Уж не отравились ли они пивом, подумала Дафна, ведь никто из них даже не пытался спеть песню. Но вряд ли. Как-то раз у неё на глазах птица-дедушка съела целого дохлого краба, пролежавшего на солнце несколько дней. Кроме того, клювы лежащих птиц подёргивались, тихо, довольно пощёлкивая. На место упавших птиц заступали их жаждущие товарищи.

— Девочка сказала, что ты что-то говорила про камень, — объяснил Мау. — А потом она заставила меня съесть миску мяса. Очень настаивала. А потом я пришёл сюда так быстро, как только мог, и она за мной не поспела.

Он показал рукой. Блайби шла вверх по склону — очень осторожно, стараясь не наступать на храпящих птиц.

— Она сказала, что ты ей велела за мной присматривать.

Они сели и стали ждать, стараясь не смотреть друг на друга. Потом Мау произнёс:

— Понимаешь, это так устроено: птицы пьют пиво, а дух пива поднимается вверх, к Дедушкам. Так говорили жрецы.

Дафна кивнула.

— У нас дома для этого используют хлеб и вино, — сказала она и подумала: «Ох, тут лучше не вдаваться в подробности. В этих местах знают, что такое каннибализм. Как бы не вышло… ненужной путаницы».

— Но я думаю, что это неправда, — сказал Мау.

Дафна кивнула и подумала ещё немного.

— Может быть, некоторые вещи — правда, но в каком-то особенном смысле?

— Нет. Люди так говорят, когда хотят поверить в ложь, — отрезал Мау. — И обычно верят.

Воцарилась ещё одна пауза. Её заполнил попугай. Поскольку его смертельные враги были парализованы демонским питьём, он спикировал на них и принялся старательно снимать с них панталоны, то есть аккуратно, без устали ощипывать белые пёрышки с ног, одно за другим. При этом он издавал радостные, но, к счастью, приглушённые попугайские вопли.

— Они очень… розовые, — сказала Дафна, обрадовавшись, что подвернулась невинная тема для разговора. Относительно невинная.

Немного спустя Мау спросил:

— Ты помнишь, как мы… бежали?

— Да. Не совсем. Я помню рыбок.

— Серебряных? Длинных и тонких?

— Да, как угри! — воскликнула Дафна. Ветерок гнал перья по долине, сбивая в комки.

— Значит, это на самом деле было?

— Наверно.

— Я хотел спросить, что это было — сон или явь?

— Миссис Бурбур говорит, что да, — ответила Дафна.

— А кто… кто такая миссис Бурбур?

— Та очень старая женщина, — объяснила Дафна.

— Ты говоришь про Мар-Исгалу-Егисагу-Гол?

— Да, наверное.

— А на что именно она говорит «да»?

— На твой вопрос. Думаю, она имеет в виду, что это неправильный вопрос. Слушай, Локаха с тобой правда разговаривает?

— Да!

— На самом деле?

— Да!

— В голове? Как сон?

— Да, но я могу отличить, где сон, а где нет! — сказал Мау.

— Это хорошо, потому что со мной разговаривают Бабушки.

— Кто такие Бабушки?

Пока Дафна объясняла, а Мау старался понять, Блайби (если её на самом деле так звали) дошла до них и уселась у их ног, играя перьями птиц-дедушек.

Мау подобрал перо и стал вертеть в пальцах.

— Значит, они не любят воинов.

— Они не любят, когда людей убивают. И ты не любишь.

— Ты знаешь про охотников за черепами? — спросил Мау, смахивая пёрышко с лица.

— Конечно. Про них все знают. У них огромные боевые галеры, борта которых обвешаны черепами врагов. А их враги — это все остальные люди.

— На острове сейчас около тридцати человек. Сегодня утром прибыло ещё несколько. Большинство едва держатся на ногах. Они пережили волну, но не собирались дожидаться прихода охотников за черепами.

— Ну что ж, у нас достаточно каноэ. Может, возьмём и поплывём на восток?

Она сказала это, не подумав. Потом вздохнула.

— Мы не можем, да?

— Не можем. Если бы у нас было больше крепких и здоровых людей, больше времени, чтобы собрать еду в дорогу, тогда можно было бы попробовать. Но нас ждёт восемьсот миль открытого океана.

— Те, кто послабее, умрут. А ведь они приплыли сюда, чтобы спастись!

— Наш остров называется «место, где рождается солнце», потому что он на востоке. Они надеются, что мы их спасём.

— Тогда мы можем спрятаться и ждать, пока охотники за черепами уйдут. Бабушки велели отвалить камень.

Мау так и уставился на неё.

— И спрятаться среди мертвецов? Ты думаешь, мы должны так поступить?

— Нет! Мы должны сражаться!

Она сама изумилась тому, как выпалила эти слова. Их выкрикнули её предки — все эти хладнокровные каменные рыцари в подземной часовне. Им бы никогда не пришло в голову прятаться, даже если бы это был единственный разумный выход.

— Тогда я придумаю способ, — сказал Мау.

— А что говорят Дедушки?

— Я их больше не слышу. Только щёлканье… и жужжание насекомых.

Дафна захихикала.

— Наверное, Бабушки их как следует отругали. Моя бабушка вечно ругала моего дедушку. Он знал о пятнадцатом веке всё, что только можно, и при этом вечно спускался к завтраку без зубов.

— Они выпадали у него ночью?

— Нет. Он их вытаскивал, чтобы почистить. Это были новые зубы, сделанные из костей животных.

— Вы, брючники, умеете давать старикам новые зубы? Что ещё? Может, вы и глаза новые умеете вставлять?

— Э-э-э… Да, вообще-то у нас есть кое-что очень похожее.

— Почему вы настолько умнее нас?

— Знаешь, я не думаю, что мы умнее. Просто когда живёшь в местах, где половину времени очень холодно, поневоле начнёшь изобретать всякие вещи. Я думаю, что вся наша империя образовалась из-за погоды. Люди были готовы что угодно делать, лишь бы не сидеть взаперти из-за дождя. Я почти уверена: они выглядывали в окно и тут же неслись открывать Индию и Африку.

— Это большие острова?

— Огромные, — сказала Дафна.

Мау вздохнул и сказал:

— И там живут люди, от которых остались камни.

— Что?

— Якоря богов, — объяснил Мау. — Я теперь понимаю Атабу. Я не думаю, что он верит в богов, но он верит в веру. И ещё он думает, что брючники приплыли сюда очень давно.

Мау замолк и покачал головой.

— Может быть, они привезли с собой камни как балласт. Да, наверное. Посмотри, сколько камней было в «Милой Джуди». Для вас это ничего не стоящие булыжники, для нас — самые разные орудия. А может быть, те люди принесли нам металл и орудия, как дарят игрушки детям, и мы вытесали камни, желая, чтобы те люди вернулись. Наверняка было так. Мы ведь очень маленький остров. Крошечный.

Финикийцы, мрачно подумала Дафна. Они совершали очень, очень дальние морские путешествия. И китайцы тоже. А как насчёт ацтеков? Или даже египтян? Говорят, они посещали Дальнюю Австралию. А кто знает, что тут было тысячу лет назад? Наверняка он прав. Но он ужасно грустный.

— Ну да, это очень маленький остров, но зато очень старый, — сказала она. — Я думаю, Бабушки не просто так приказали тебе отвалить большой камень.

Оба посмотрели на камень, который отсвечивал золотисто-жёлтым светом в лучах заката.

— Знаешь, я не припомню такого длинного дня, — сказала Дафна.

— А я помню, — сказал Мау.

— Да. Тот день был тоже очень длинный.

Мау помолчал.

— Чтобы отвалить камень, нужно десять крепких мужчин, — сказал он. — У нас столько нету.

— Я об этом думала, — ответила Дафна. — А сколько надо мужчин, если один из них будет Мило со стальным ломиком?


Дело оказалось не быстрое. Пришлось выцарапывать желобок в камне и подтаскивать древесные стволы, чтобы дверь не вывалилась наружу, когда её начнут двигать. Солнце уже совершило полпути по небосводу и начало спускаться, когда Мило подошёл к камню с шестифутовым стальным ломом.

Мау мрачно посмотрел на лом. Это был полезный инструмент, и хорошо, что он у них есть, но это вещь работы брючников, очередной подарок с «Милой Джуди». Они всё ещё обдирали её, как термиты.

Даже у каноэ есть своего рода душа. Это все знали. Иногда эта душа была не очень добрая, и тогда каноэ, даже хорошо построенное, плохо слушалось. Если человеку везло, ему доставалось каноэ с хорошей душой, как то, которое Мау построил на острове Мальчиков. Оно как будто само всегда знало, что нужно хозяину. Мау видел, что у «Милой Джуди» была хорошая душа. Ужасно жалко было разбирать корабль и неприятно сознавать, что они опять не могут достигнуть цели без помощи брючников. Мау было почти стыдно, что и у него в руках ломик, но эти ломики были такие полезные. Только брючникам некуда было девать металл до такой степени, что они догадались делать из него палки. Но ломики были замечательные. Они открывали что угодно.

— Возможно, на этой двери лежит проклятие, — сказал Атаба за спиной Мау.

— А ты можешь определить, лежит или нет?

— Не могу! Но мы поступаем неправильно.

— Это мои предки. Я хочу получить их наставления. С какой стати им меня проклинать? С какой стати мне бояться их старых костей? Почему ты боишься?

— Нельзя тревожить то, что покоится в темноте. — Жрец вздохнул. — Но меня нынче уже никто не слушает. Люди говорят: «В коралле полно белых камней, так какие же из них священные?»

— Так какие?

— Три старых якоря, конечно.

— Можно их испытать, — влезла Дафна, не подумав. — Оставить рыбу на новом камне и посмотреть, придёт удача или нет. Хм… надо продумать научный подход…

Она поняла, что все прислушиваются к её словам, и умолкла.

— Ну, по крайней мере, это будет интересно, — неловко закончила она.

— Я ничего не понял из твоих слов, — сказал Атаба, холодно глядя на неё.

— Я понял.

Мау вытянул шею, чтобы увидеть говорящего, и увидел высокую худую фигуру Том-Али, строителя каноэ. Он прибыл на остров с двумя детьми. Чужими детьми, мальчиком и девочкой.

— Говорите, почтенный Том-Али, — сказал Мау.

— Я хочу спросить богов, почему моя жена и сын погибли, а я нет.

В толпе послышался ропот.

Мау знал этого человека. Он знал всех новоприбывших. Они ходили одинаково — медленно. Некоторые всё время сидели и глядели на море. И все они были какие-то серые. Их лица словно спрашивали: «Зачем я здесь? Почему именно я? Неужели я плохой человек?»

Теперь Том-Али чинил каноэ, и мальчик помогал ему, а девочка помогала в Женской деревне. Дети иногда справлялись лучше взрослых: пережив волну, они находили себе место и приживались там. Но Том-Али произнёс вслух то, что многие не хотели слышать. Надо поскорее дать им какую-нибудь другую пищу для размышлений.

— Нам всем сегодня нужны ответы, — сказал Мау. — Поэтому я прошу всех помочь отодвинуть камень. Никому не придётся заходить внутрь. Я один туда войду. Может быть, я найду истину.

— Нет, — твёрдо сказал Атаба. — Я войду туда с тобой, и мы найдём истину.

— Хорошо, — ответил Мау. — Так мы найдём вдвое больше истины.

Атаба встал рядом с Мау, и мужчины заняли свои места.

— Ты сказал, что не боишься. Ну а я боюсь, знаешь ли, мальчишка, до кончиков пальцев на ногах.

— Истина в том, что в этой пещере хранятся мертвецы, вот и всё, — сказал Мау — Сушёные. Пыль. Если тебе непременно надо бояться, подумай об охотниках за черепами.

— Не отмахивайся от прошлого так легко, демонский мальчишка. Оно тебя ещё научит кой-чему.

Мило всунул ломик между камнем и скалой и налёг на него. Камень заскрипел и сдвинулся на дюйм.

Они работали медленно и осторожно, потому что камень, упав, действительно мог раздавить кого угодно. Но желобок оказался очень полезен. Камень аккуратно откатился прочь, и открылась половина зева пещеры.

Мау заглянул туда. Там ничего не было. Он воображал себе всё, что угодно, только не пустоту. Пол был довольно гладкий. На полу было немного пыли, и несколько жуков удрало в темноту, но, кроме этого, в пещере ничего не было. Только глубина.

Почему он думал, что, если отвалить камень, наружу вывалятся кости? Почему решил, что пещера забита до отказа? Он подобрал камешек и со всей силы швырнул в темноту. Камешек полетел, отскакивая от стенок. Казалось, он скакал очень долго.

— Ну хорошо, — сказал наконец Мау, и пещера швырнула эти слова обратно ему в лицо. — Дафна, нам понадобятся эти лампы.

Она встала, держа в каждой руке по фонарю с «Милой Джуди».

Красный и зелёный. Сигнальные фонари с правого и левого борта. Я прошу прощения, но каютных ламп осталось очень мало, и керосина у нас в обрез.

— А вот этот белый фонарь рядом с тобой? — спросил Мау.

— С этим я сама пойду, — ответила девочка-призрак. — Чтобы не терять время зря, будем считать, что мы это уже обсудили и я настояла на своём.

«Опять вещи брючников, — подумал Мау и взял свой фонарь. — Интересно, а что мы раньше использовали?»


Он коснулся низкого потолка и получил ответ на этот вопрос. На пальцах осталась сажа.

Значит, факелы. Из свиного жира получались вполне приличные факелы. Если находился лишний жир, их использовали для ночной рыбалки, потому что рыба идёт на свет. «Мы жили рыбой и солониной с «Милой Джуди», потому что так было проще всего, — подумал он. — Теперь нам придётся искать своих мертвецов при свете фонарей брючников».


Глава 8 Учиться смерти нужно всю жизнь | Народ, или Когда-то мы были дельфинами | Глава 10 Вижу, ибо верую