home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


VI. Гибель парусника «Ван Гааген»

Когда «Океан», описывая большую дугу, повертывался кормой к острову Гарвея, Седельников в последний раз осматривал неприветливый берег в сильный морской бинокль.

На берегу на высокой скале был поставлен столб с большой вывеской, написанной на английском языке:

— Остров Гарвея — место ссылки суфражисток всех народов мира.

Илья Максимович приказал в знак прощания трижды опустить марсовый флаг. Ему ответили тем же остающиеся еще на рейде суда, но не за ними наблюдал командир «Океана».

Он искал сигнала с берега.

И почудилось ли ему, или действительно так было, — это утверждать не мог бы и сам Седельников, но ему показалось, что у столба с вывеской появилась человеческая фигура и трижды махнула в сторону моря.

Чувствуя, что он сходит с ума и что отчаяние железными клещами щемит ему сердце, Седельников быстро сбежал в кают-компанию и крикнул дежурному помощнику:

— Полный ход по курсу мыс Доброй Надежды.

Повернувшись к буфетчику, он приказал, падая на диван и закрывая лицо руками:

— Пить!

Два дня и две ночи, не переставая, пил Седельников.

Офицеры не решались входить в кают-компанию и, наконец, призвали доктора и посоветовали ему попытаться уговорить Седельникова лечь спать.

С большой нерешительностью доктор вошел в кают-компанию и, будто ничего особенного не случилось, сказал:

— Ты бы, Илья Максимович, соснул у себя в каюте! Вредно ведь пить и не спать…

Командир медленно обвел комнату мрачным, отяжелевшим взором и уставился на доктора.

— Совесть мучает!.. — сказал он хриплым голосом. — Спать нельзя!..

— При чем тут совесть? — начал было доктор. — Сделал, что было приказано, и только!..

Седельников встал на ноги с такой легкостью, словно ничего в рот не брал, и одним прыжком был возле доктора.

Он опустил ему руки на шею.

— A-а, так? — прошипел он. — Так? Хорошо же! Слушай! У тебя в госпитале лежит кочегар Маринчук. Ты знаешь, что его обожгло паром и что он умрет?

— Да, он почти уже кончается! — ничего не понимая еще, ответил доктор.

— Ну так вот, слушай! — продолжал командир и сильнее нажал шею доктора. — Я, — командир твоего корабля, приказываю тебе, судовому врачу, немедленно умертвить морфием напрасно страдающего кочегара Маринчука, который уже кончается. Живо!

— Медицинская этика не позволяет врачу исполнить такое приказание! — воскликнул доктор. — За это мне грозил бы жестокий судебный приговор!

— Так ты думаешь, жалкий лекаришка, — загремел Седельников, ударом ноги опрокидывая стол и отталкивая от себя доктора, — ты думаешь, что твоя медицинская этика выше моей совести? Черти! Висельники! Собаки!

После этого случая командир «Океана» заперся в своей каюте и вовсе не выходил на палубу.

Помощники капитана, механики и врач не знали, что делать с Седельниковым и со дня на день откладывали решение этого сложного вопроса. Неизвестно, сколько времени длилось бы такое положение, если бы не выручил случай.

На параллели Фалькландских островов юго-восточный пассат начался как-то совершенно неожиданно. Океан сразу почернел и прежде, чем по барометру можно было предсказать погоду, — налетел бешеный шквал, подняв волнение, и начал швырять идущий без пассажиров и груза пароход, как легкую шлюпку.

При первых ударах тяжелых волн в правый борт «Океана» Седельников поднял голову, открыл запухшие глаза и насторожился.

Его опытный слух различил шипение пены на гребнях волн и свист ветра. Он выглянул в иллюминатор.

Море было совсем черное, и по нему бежали ослепительно-белые полоски «барашков». По небу, как безумные, мчались облака и то разрывались в отдельные клочки, то сбивались в плотные серые кучи.

Командир надел фуражку, прошелся несколько раз по просторной каюте, расправляя отекшие руки и ноющую грудь, а затем поднялся па палубу.

— Крепи тали, подтрави шкоты! — загремел его голос с привычной властностью. — Боцман, свистеть на аврал!

На капитанском мостике появление командира было встречено с радостью и одновременно с изумлением, так как никто не надеялся, что после такого продолжительного пьянства Илья Максимович будет в состоянии прийти в чувство.

А Седельников, между тем, совершенно спокойно рассматривал у компаса карты и слушал доклад вахтенного начальника.

— Нас отнесло на запад, — сказал Илья Максимович, — и несет по ветру к островам Бувэ. Штурвальные, переложи на другой борт!

— Есть! — откликнулись рулевые от штурвала. — На другой борт!

— Мы склонимся к острову Кергулену и на него возьмем курс. Волной и ветром нас будет по-прежнему сбивать к западу и, таким образом, мы не отклонимся от мыса Доброй Надежды. Занесите наш курс в шканцевый журнал!

Седельников был спокоен. Хмель сразу сошел с него, словно свежий ветер сорвал его, как приставшую к платью соломинку. С каким-то щекочущим чувством радости он смотрел на кипевшую кругом работу. Слушал свистки боцманов, приказания штурманов и улыбался, замечая любопытные взгляды, бросаемые на него командой.

— Стараться, стараться! — радостным голосом крикнул командир. — Горячее дело будет! Ветер свежеет….

Слова его, подхваченные ветром, разносились по всему кораблю, и матросы, подтягивая канаты и крепя шлюпки, бормотали:

— Ну, отошел командир! Такой все выдержит! Здоров человек!

И они с почтением смотрели на уверенно шагающую по мостику коренастую фигуру капитана. А Седельников улыбался и чувствовал, как беспричинная, непонятная радость охватывает все его существо и уничтожает все следы отчаяния, так мучительно терзавшего его.

Он пошел на ют и здесь, опершись на швартовочные тумбы и круги канатов и цепей, впился глазами в море, уходящее к югу, к острову Гарвея, где осталась случайно встреченная им и так крепко любимая настоящей любовью девушка.

Над той частью моря нависли черные, тяжелые тучи. Казалось, они теснят и давят воду и ту необитаемую студеную землю, где мороз правит свой безумный, безжалостный бал.

Тоскливо сжалось сердце моряка, и даже слезы навернулись на глазах, но в душе его не угас вдруг вспыхнувший огонь надежды. Седельников был уверен, что должно случиться событие, которое изменит к лучшему и направит на новый путь его так неожиданно изменившуюся жизнь. Как это произойдет и отчего, — этого он не знал, но не сомневался в этом.

Был третий час дня, когда командир, сделав последние распоряжения, спустился к себе в каюту и приказал подавать обед.

Это был первый раз за эти четыре дня. Буфетчик и вестовые вздохнули свободнее, и радостнее сделались лица помощников, механиков, штурманов и доктора.

— Наконец-то, — говорил он, потирая руки, — кают-компания опять наладилась. А то какое-то осадное положение было!

Во время обеда ветер посвежел на три балла, и корпус «Океана» дрожал под напором волн, с бешеной силой несшихся по ветру. Иногда казалось, что судно переломилось: так вздрагивало и трещало оно, скользя с верхушки вала в пучину водяной пропасти.

К концу обеда в кают-компанию вбежал закутанный в теплый непромокаемый плащ матрос:

— Вахтенный начальник приказал доложить командиру, что с норд-оста виден парусник и что он терпит бедствие. На фок-мачте у него сигнал «подай помощь», а грот, видно, снесло в море. Какой флаг — не различить!

— Ступай наверх, — приказал матросу Седельников, — и скажи вахтенному, чтобы держался ближе к паруснику и, как будет на виду, доложить!

— Есть! — ответил, поворачиваясь, матрос и быстро вышел из кают-компании.

— Да-с! — заметил старший помощник командира. — Несладко в такой пассат под парусами трепаться в здешней пустыне…

— Однажды, — сказал Илья Максимович, — как только я окончил училище, мне предложил один богатый финн свезти в Пернамбуко груз облицовочного камня и соснового волокна для бумажных фабрик, а обратно захватить бразильского красного и черного дерева. Шел я из Ганге на паруснике в 300 тонн и трепнул меня этот же юго-восточный пассат почти на самом экваторе. Не думал я уйти живым. Потерял оба марселя и кливер, но, к счастью, мачт не поломал. Снесло меня тогда южнее тропика, почти на параллель порта Ротаро, на 600 верст без малого южнее Пернамбуко. Помню я этот город отлично и с той поры всегда жалею тех, кто под парусами плывет в этих местах.

Сверху протелефонировали в кают-компанию.

— С левого борта голландский парусник. Крен градусов пятьдесят. Гибнет. На корме вижу надпись «Ван Гааген», — докладывал младший помощник командира. — Что делать?

— Застопорить машину и лечь в дрейф! — приказал Седельников и встал из-за стола.

— Господа! — сказал он. — Перед нами сейчас сложная и ответственная задача: спасти терпящих бедствие на паруснике. Мы — моряки и все мы знаем, что это — наша священная обязанность. Прошу по местам, господа!

И сам впереди всех он быстро покинул уютную кают-компанию.

На море был ад.

Волны сшибались в какой-то безумной схватке, змеями взливались кверху и, оплетая друг друга своими пенистыми телами, ныряли в пучину. Шипя и ревя, обрушивались в бездну высокие водяные горы и целым потоком соленых и холодных брызг и клубами тумана рассыпались в воздухе, смятенном и взволнованном от ревущего и свистящего дикого вихря, беснующегося в водяной безграничной пустыне. В грохоте волн, ударяющих в железный корпус парохода, и в завывании ветра слышались чьи-то тревожные или злобные голоса, звуки труб и гул далеких выстрелов. Казалось, что волны приносили с собой отголоски далекого боя и, распадаясь здесь и волнуя море, рассказывали страшную повесть разрушения и смерти.

Но Седельникову некогда было вслушиваться в ужасающую музыку моря и бури.

Парусник, подняв высоко корму и обнажив весь руль и кормовую часть киля, вдруг ткнулся носом в воду и с каждым мгновением быстрее и глубже зарывался в волны.

— Шпангоуты у барка[2] сдали! — крикнул старший механик. — Теперь уж рифов не возьмет. Шабаш!

— Да! — сказал Седельников. — Теперь конец! Течь идет быстро…

— Уже фор-стеньга-стаксель погрузился в воду… Полный ход вперед! — крикнул он по телефону в машинное отделение. — Если спустят шлюпку, может быть, перехватим…

Пока «Океан», борясь с встречной волной и ветром, медленно подвигался, парусник все более и более накренялся и уже краями разрезных фор-бом-брамселя и грот-триселя[3] полоскался по верхушкам воли и только на бизань-мачте, сорванный с юферсов и с бык-горден-боутов, хлопал и трепался крюйсель. Фока-рей и фор-марса-рей упали, разрушая часть правого борта и открывая доступ волнам, и тогда только с кормы начали быстро спускать на воду большой восьмивесельный вельбот.

Его долго колотило об обшивку «Ван Гаагена», пока, наконец, ловким маневром рулевому не удалось сразу же отбросить вельбот на гребень уходящей волны, перекатившейся через всю палубу тонущего парусника.

— Молодец, штурман! — в восхищении крикнул Седельников и тотчас же свистнул в авральный свисток.

Подбежавшему боцману он прокричал в самое ухо:

— Готовь линек и круги! Поставь на юте и на баке ловких метальщиков! Скажи, что по 25 рублей за всякий хороший удар дам. Живо!

Волны несли бот с пятнадцатью людьми, то вскидывая его на самую вершину так, что весь киль был на виду, то низвергая его вниз, в пучину гигантских воронок и провалов.

Медленно приближался к нему «Океан», а море боролось с ним, словно зная, что он отнимет у него его жертвы.

Штурман, находившийся на корме парохода, приложив ладони к губам, крикнул:

— Alio! Kord![4]

Рыжий, дюжий, как медведь, матрос Горленко широко замахнулся и завертел гирькой линька.

Откинувшись назад, он вдруг сразу броском подался вперед, и сквозь вой ветра и шум воды слышно было, как, шелестя и тонко свистя, взвилась крепкая веревка.

— Держи коне-ец! — раздались новые голоса, и еще два линька унеслись в туман, стоящий над морем, где в волнах маячил вельбот с мерно нагибающимися и откидывающимися людьми, изо всех сил выгребающими к пароходу.

На корме стоял молодой, высокий человек с открытым, отважным лицом.

Ветер сорвал с него шапку и развевал и трепал его светлые волосы, но он, крепко упираясь ногами в дно, не выпускал из сильных рук руля и уверенными движениями направлял бот к пароходу.

При окрике с парохода на шлюпке все насторожились и приготовились принять спасательный линек.

Но две гири, не долетев, исчезли в воде, и матросы с парохода начали травить концы.

Только гиря Горленко ударилась в дно баркаса, и линек повис на борту. Торопливые, ловкие руки схватили его и вскоре привязанный к линьку надежный трос, как черная змея, поплыл от парохода к вельботу.

Долго возилась еще команда «Океана», пока удалось ей подвести вельбот к борту и спустить трап, но к вечеру пятнадцать новых пассажиров прибавились на пароходе, и все, от командира до последнего смазчика, считали этот день самым радостным за все время плавания «Океана» к острову Гарвея.

Человек, так искусно управлявший баркасом, был владелец погибшего парусника, голландский горный инженер Питер ван Гааген.

После горячих излияний благодарности за спасение он, не теряя времени, приступил к расспросам, куда идет «Океан» и что он делал в этих пустынных водах.

Узнав, что корабль идет свободным курсом в Петербург и не имеет назначенных сроков прибытия в попутные порты, ван Гааген предложил Седельникову законтрактовать «Океан» на месяц.

— Мне необходимо, — сказал голландец, — попасть на 63 градуса между 52 и 53 параллелями южной широты. Случайно побывавшие в этих местах наши голландские шкиперы донесли мне о появившемся там новом вулканическом острове… Я не скрою от вас, капитан, и того, что возбудило во мне интерес к этому случайно появившемуся клочку земли. Шкиперы привезли мне в Амстердам куски трахитов и базальтов, отбитых ими от скал этого острова. В их пустотах я нашел алмазы и думаю, что богатая железная лава, пройдя через слой угля, отложившегося на дне океана, растворила его, а, охладившись в твердые породы, выделила его в виде кристаллов алмаза. Наша фирма занимается вот уже 600 лет шлифовкой драгоценных камней. Дом ван Гаагенов шлифовал «Ко-и-ноор», «Луну Востока», знаменитый «Кулинан»[5] и другие бесценные и редкие экземпляры алмазов и цветных драгоценных камней. Я предпринял экспедицию, но не нашел в Капштадте свободного парохода и был вынужден купить парусное судно, — и вот видите, какая участь постигла нас…

Седельников согласился на очень выгодные для его общества условия голландца, и вскоре «Океан» плыл в ту часть Индийского океана, где появился новый остров.


V. Плавание соединенной эскадры | Женщины, восставшие и побежденные | VII. На острове алмазов