home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ХХII. О МАННОЙ КАШКЕ

В один из воскресных вечеров, — воскресенье выходной день Берты, — Фридрих столкнулся с бонночкой у подъезда; Берта уже возвращалась домой из отпуска, а Фридрих отправлялся в клуб.

— Так рано, и вы уже домой!..

— Так поздно, и вы из дома!..

— Вы прекрасно могли бы пойти в театр или вообще как-нибудь провести еще часа два…

— Одной? Вы думаете, это весело?

— А вы разве пробовали вдвоем?..

Берта вспыхнула и еще больше похорошела.

— Я говорю, вдвоем с подругой… Ну, садитесь в автомобиль. Я вас прокачу по островам. Вы не видали острова, не знаете Стрелку?

Сверх ожиданий Берта, не упрямясь, вошла в его автомобиль, и они помчались.

— Вот счастливец! Вы можете кататься каждый день…

— То, что можно делать каждый день, перестает быть счастьем.

— Так неужели же вы несчастливец!.. У вас такая хорошенькая жена, такие миленькие дети, такая масса денег и такая… ха-ха-ха…

— Ну, договаривайте, договаривайте…

— …Такая очаровательная гувернантка!..

Фридрих в первый раз видел Берту такой разговорчивой, смелой и оживленной…

— Ну, положим, гувернантка не у меня, и я принужден завидовать Воле…

— Вы хотите, чтобы я кормила вас манной кашкой, как Волю…

— Манная кашка… фи!.. Это символ семьи и ее добродетелей…

— Вы говорите таким тоном, как будто семья вам наскучила…

— То, что видим каждый день, перестает быть счастьем…

— Позвольте… Но неужели может перестать быть счастьем такая прелестная женщина, как ваша жена?..

Фридрих не отвечал. Он барабанил пальцами по ручке дверцы и вполголоса повторял:

— Манная кашка! Манная кашка!

И вдруг резко повернулся к ней:

— Берта! Вы любите родину?..

— Родину? — изумленно переспросила Берта. — Какую родину?

— Мою родину.

— Россию?

— Нет, Германию.

— А вы разве германский подданный?

— Ну, конечно. И это мое счастье. Семья — это манная каша. Я делаю вид, что с удовольствием кушаю это блюдо. Но, во-первых, я не хочу быть несправедливым по отношению к жене: ведь она ради меня также сделалась германской подданной, отреклась от родины… А, во-вторых, надо, чтобы никто в мире не догадывался, что ты несчастлив, и тогда сам забываешь об этом…

Берта насторожилась:

— Зачем вы все это говорите мне?

— А я и сам не знаю, зачем… Должно быть, затем, что в вас увидел прекрасный цветок, выращенный на полях моей обожаемой родины… должно быть, затем, что с вами я могу говорить на настоящем берлинском языке, а не на чухонском наречии… Вы заметили, как говорит по-немецки жена?..

— Вы сегодня несправедливы к ней. Я могу подумать, что вы нарочно клевещете и на нее и на себя, чтобы сейчас признаться в любви мне, дурочке-гувернантке, и вскружить ей голову… Недостает еще, чтобы вы предложили мне пойти в ресторан и там за бокалом шампанского поболтать о любви к отечеству…

— Я не знал, что вы такая злая и такая… умная… Из всего, что вы сказали, верно одно: мне страстно хочется поболтать с кем-нибудь о моем милом Берлине… Вы недавно оттуда, и мне кажется, в ваших волосах еще сохранился запах липового цвета старых немецких лип…

— О, да вы поэт! Вы говорите, как в бульварных романах нашей милой родины…………….

— Позвольте… Но в каких же еще романах, как не в бульварных, богатый герой, собираясь делать признание своей жертве, говорит о любви к отечеству… Как будто вам кто-нибудь мешает бросить Россию и уехать на родину…

— Мешает…

— Кто? Семья?..

Он отрицательно качнул головой.

— Клуб?

Он отрицательно качнул головой и улыбнулся.

— Кто же? Что же мешает вам вернуться на родину?

— Родина! — и, словно спохватившись, что сказал больше, нем надо, резко замолчал.


ХХI. РОМАН БОННОЧКИ | Берта Берс. В сетях шпионажа | ХХIII. НА СТРЕЛКЕ



Loading...