home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


- А… B… С… -

Иоанна Липская ежедневно проходила мимо большого здания, фасад которого заново отделывали и украшали, но не обращала на него никакого внимания. Это было здание суда, — какое она могла иметь к нему отношение? Она знала, что за этими массивными стенами с большими светлыми окнами решаются судьбы людей, ведущих имущественные тяжбы, совершивших какой-нибудь проступок или виновных в каком-нибудь преступлении. Имущественных тяжб у нее быть не могло, так как она не владела никаким имуществом, а если бы у нее вдруг и мелькнула мысль, что ее могут обвинить в преступлении, она бы просто расхохоталась. Но подобная мысль никогда в голову ей не приходила, и здание это не привлекало ее внимания. Оно было такое большое, а Иоанна — такая маленькая, незаметная, с такой хрупкой девичьей фигуркой, и жила она в такой беспросветной бедности. Носила девушка всегда одно и тоже черное шерстяное платье, черную шляпу — немодную, без всяких украшений, но зато из-под шляпы видны были густые, светлые, как лен, чудесные волосы, гладко причесанные спереди и заплетенные в толстую косу, уложенную на затылке. Лицо у нее было бледное и часто казалось утомленным, оживляли его только ярко-пунцовые губы и большие серые глаза, то детски наивные, то зорко пытливые, блеском своим отражавшие внутреннее волнение или какой-нибудь душевный порыв.

Она была молода и, несомненно, красива, но любой проницательный человек сразу разглядел бы, что перед ним одна из тех часто встречающихся в каждом городе девушек, которым не до удовольствий, не до нарядов; девушки эти всецело заняты работой, едят мало и дышат воздухом узких улиц и тесных жилищ. Естественно, что такой образ жизни мешает нормальному развитию их природных данных и делает неприметными для окружающих. Никто их не лелеет, они ничем не выделяются и вянут, не успев расцвести, блекнут в тени, как заброшенные цветы; часто какой-нибудь лопух, пышно и гордо растущий на солнце, затмевает их, заслоняя собой.

Девушка с льняными волосами и хрупкой девичьей фигуркой была бы, вероятно, даже очень красива, если бы цвет лица у нее был более свежий, движения более непринужденные, наряды более элегантные, если бы, наконец, в обращении с людьми она была бы смелее, кокетливее. Но, повидимому, другой она быть не могла, да и не хотела. Бледная, вянущая, неприметная среди уличной толпы в своем неизменном черном платье, она обычно шла по улицам города быстро, слегка наклонившись вперед, с чуть опущенной головой. Ступая по неровным плитам тротуара маленькими стройными ножками в грубых, некрасивых башмаках, она даже не старалась быть изящной.

Теперь ей приходилось ежедневно спускаться с тротуара на мостовую и обходить леса, возведенные у здания суда. Один только раз она подняла голову и взглянула наверх, на стоявших там рабочих. Взглянула и быстро пошла дальше. Да и какое ей было дело до этого огромного здания, гудевшего мрачными отголосками каких-то тяжб и преступлений.

Никто не обращал на это внимания, но в последнее время выражение лица девушки стало еще более грустным и озабоченным. Подол ее платья был обшит белой тесьмой: она была в трауре, у нее умер отец. Теперь она постоянно думала о том, что необходимо найти какую-нибудь работу; ей не хотелось быть в тягость брату, — его жизнь и без того трудна. При этой мысли, хотя и житейской, обыденной, на чистом лбу Иоанны появлялась глубокая морщинка. В такие минуты она очень страдала и мучительно думала не только о себе, но подчас и обо всем мире и о том, как он устроен.

Иной раз у нее бывал такой вид, будто она чего-то стыдится, чувствует себя чем-то униженной; тогда глаза ее, казалось, кротко говорили людям: «Простите меня за то, что я существую на свете».

Пока был жив старик отец, она не знала нужды и сознавала, что живет для него. Теперь же ее постоянно мучила назойливая мысль: «Зачем я живу? Кому я нужна?»

Она часто недоедала, ходила в рваной обуви; мечтая порой о лишнем куске хлеба или о новых башмаках, она невольно думала при этом: «Ведь у бедного Мечика не всегда бывает кусок мяса, да и рубашки его совсем изорвались!.. А тут я еще сижу у него на шее!..»

В мыслях этих не было ничего необычного, они совершенно естественно складывались в ее голове в самые заурядные слова, и тем не менее как часто, оставаясь наедине с собой, она заламывала в отчаянии свои маленькие руки и по юному лицу ее ручьем текли слезы, а дрожащие губы горестно шептали: «Зачем я живу? Кому я нужна?»

Знакомые Иоанны, ее ровесницы, которые находились в таком же положении, как и она, жили совершенно спокойно, а иногда даже весело: ловко и жадно цепляясь за маленькие повседневные радости, довольствуясь ими в ожидании лучшего будущего, они ни о чем не задумывались, ни на что не рассчитывали — и чувствовали себя неплохо. Иоанна так жить не могла. Почему? Кто знает? Может быть, природа создала ее иначе. Может быть, этому способствовали слышанные ею разговоры, прочитанные книги, образ жизни тех или иных соседей, может быть кое-какие знания, заимствованные у отца, который незадолго до своей смерти лишился должности учителя в местной мужской школе. Если бы ему удалось остаться на этой должности дольше… о, тогда жизнь обоих его детей сложилась бы совсем по-иному! Но удержаться на работе он не мог. Почему? Будущим поколениям это покажется невероятным, но это так: он был поляк. Еще будучи в расцвете сил, он понял, что ему не дано права работать так, как он хочет и умеет, и пожинать плоды своих трудов. Очевидно, он слишком много страдал в своей жизни, подорвал здоровье и потому как-то сразу поддался болезни и покинул этот мир. Никто уж больше не увидит преждевременно поседевшую голову учителя с покрасневшими от работы глазами и густой сетью морщинок на лице, появившихся не столько от возраста, сколько от того, что он пережил в ту минуту, когда в школе ему заявили: «Уходи прочь!» Он ушел, ушел нахмурившись, и, может быть, именно это волнение и послужило причиной его безвременной смерти.

Как только отца не стало, перед Иоанной возник вопрос: оставаться ли с братом? Готовить обед, чинить белье, а по вечерам, когда он возвращается из канцелярии, читать ему вслух для развлечения книги. Все это хорошо, она охотно и умело работала, труд ее не тяготил, но вот его служба в канцелярии… Ведь жалованья брата едва хватает на то, чтобы сводить концы с концами и более или менее прилично одеваться одному. Наконец, несмотря на то, что Иоанна не считала для себя унизительным или трудным готовить обед, убирать квартиру, чинить белье, она все же не могла этим удовлетвориться, душа ее металась, рвалась куда-то ввысь. Кроме будничных, каждодневных забот и обязанностей, у этого молодого создания были свои запросы, своя поэзия; ей хотелось быть самостоятельной, что-то делать.

Иоанна довольно долго боролась со своими мыслями, не раз меняла намерения, но вот однажды она вбежала в свою маленькую кухоньку как-то особенно взволнованная. В руках у нее была корзина с бельем, которое она, по обыкновению, носила катать в прачечную. Несмотря на то, что корзина была довольно тяжелая, Иоанна быстро поднялась по узким, крутым ступенькам лестницы и без труда поставила свою ношу на стол. Бледность и худоба не мешали ей быть сильной, как и всем нервным и деятельным людям. Поставив корзину на стол, она застыла в глубокой задумчивости. Пол в кухне был сложен из грубо отесанных досок с торчащими в них черными головками гвоздей; низкий, давно небеленный потолок потемнел от пыли и копоти; вдоль стен, оклеенных пестрыми дешевыми обоями, стояли два стола, деревянные табуреты, шкафчик с кухонной и столовой посудой и узкая кровать с белоснежной постелью. Здесь спала Иоанна. Соседняя комната служила спальней и кабинетом ее брату. Это и составляло всю их квартиру. Она была расположена в мансарде, то есть на чердаке домика, имевшего такой вид, точно он построен не архитектором, а пятилетним ребенком из семи игральных карт: два треугольника внизу и один наверху. Такая квартира в верхнем треугольнике городского дома сдается по более дешевой цене, потому Липские и сняли ее после смерти отца. Внизу помещались шинок и лавчонка с окнами, выходившими на улицу, а рядом — квартира трактирщика; узенькая дверь из нее вела во двор, который всегда кишел жильцами разного пола и возраста.

Луч заходящего солнца, проникший в кухоньку сквозь маленькое окно, залил золотом голову неподвижно стоявшей девушки, безжалостно подчеркивая ветхость ее черного платья со старательно заштопанными дырами. Девушка стояла, опустив сплетенные руки и слегка наклонив голову. Веки ее были опущены, а на губах блуждала мечтательная улыбка. О чем же она мечтала с таким упоением? Может быть, о какой-нибудь вечеринке с танцами? Или о новом платье, светлом и нарядном? А может быть, вспомнила ласковое слово или пламенный взгляд возлюбленного?

Но вот она очнулась от своей задумчивости, подняла разрумянившееся лицо и громко захлопала в ладоши. С детской радостью она сорвалась с места и приоткрыла двери в соседнюю комнату. Остановившись на пороге, она приложила палец к губам и тихо прошептала:

— Тише!

Потом также тихо произнесла:

— Спит или не спит?

— В комнате, довольно тесно заставленной старомодной, дешевой мебелью, на жестком диване лежал необычайно худой молодой человек, с изможденным, хотя и красивым лицом. Болезненная, мертвенная бледность производила особенно тяжелое впечатление по своему контрасту с черной бородкой и темными очками. Когда-то Мечислав Липский был крепким, здоровым ребенком, правда медлительным и робким. Таким он оставался недолго. Когда ему исполнилось шестнадцать лет и он окончил пять классов гимназии, цвет его лица стал приобретать нездоровую бледность, без единой кровинки, руки исхудали, движения стали вялыми. Больные глаза, по совету врача, пришлось, как старику, прикрыть темными очками, которые он с тех пор так и не снимал. Школу он бросил, никаким ремеслом заняться не мог, так как был слишком слаб, и ему пришлось поступить в канцелярию. Карьера его была погублена навсегда. Почему? Никто этого толком не смог бы объяснить. Произошло это, вероятно, под влиянием какой-то невидимой, но действенной силы. В школе? Дома, где, после того как отца уволили, царила печаль? Может быть, причиной тому была трудная жизнь их обедневшей семьи? А может быть, моральная атмосфера этого города? Можно предполагать все, что угодно, но истинной причины доискаться трудно.

— Ты спишь, Мечик? Мечик, ты спишь?

Бедный чиновник казначейства уже проснулся, он услышал тихий вопрос сестры, но, не отдохнув и не выспавшись после утомительной работы, лениво потягивался на диване. Он выдавил из себя неопределенный, как-то бессмысленно прозвучавший вопрос:

— А?..

Затем, чуть-чуть приподнявшись, он потянулся и громко, протяжно зевнул, широко открыв рот, и зевал до тех пор, пока на него не посыпался град поцелуев. Звонко смеясь и покрывая лоб, щеки и губы брата поцелуями, Иоанна восклицала:

— Наконец-то, Мечик, наконец я добилась, добилась своего!.. Нашла, то, что мне нужно!

Она притопывала при этом своими маленькими ножками и крепко, изо всех сил, прижимала к себе его голову.

Спокойно, равнодушно, но очень мягко он высвободился из ее объятий и протяжным, немного гнусавым голосом спросил:

— Ну, что случилось? Ты совсем с ума сошла! Что ты нашла? Деньги, что ли?

Она сразу стала серьезной.

— Работу!..

Канцелярист выпрямился, снял очки, протер их носовым платком, снова надел и, глядя на сестру поверх темных стекол своими красными мигающими глазами, спросил:

— Какую? А деньги ты за это получать будешь?

Иоанна впервые поделилась с братом всем, что ее тревожило и огорчало. До этих пор она не хотела попусту расстраивать его. Недавно она уже совсем было решила уехать, поступить домашней учительницей, бонной или хотя бы экономкой в какую-нибудь помещичью усадьбу — куда угодно и на любую работу, лишь бы, наконец, устроиться, начать трудиться. Однако она колебалась, не представляла себе ясно, на что она в сущности пригодна, так как училась только дома, да и то немного… То, что она знала, она знала хорошо, ведь учил ее отец… но все же этого было мало… К тому же ей не хотелось расставаться с братом! Их всего двое на свете, а он часто хворает и нуждается в ее уходе…

Тут в серых ясных глазах Иоанны блеснули слезы, но тотчас же исчезли. Сегодня ей улыбнулось счастье! Рожновская, владелица катка для белья, женщина зажиточная, относившаяся с большим сочувствием к Иоанне, спросила, не согласится ли она давать уроки ее внучкам, двум маленьким девочкам, — им пока что очень образованная учительница не нужна. Разумеется, Иоанна с радостью приняла это предложение.

Внучки Рожновской будут приходить на урок к Иоанне, так как под шум катка в доме у Рожновской заниматься невозможно. Но это еще не все. Рожновская обещала порекомендовать Иоанну какой-то своей знакомой. У нее два дома на той же улице, и она хочет подготовить в школу своего сына. Мальчик дружит с внучками Рожновской и будет приходить на уроки вместе с ними. Однако и это еще не все. Стоит только начать!.. Вот большой Костусь, например, сын пьяницы слесаря, который вечно торчит в шинке, в то время как его жена надрывается за стиркой белья! Мальчику уже двенадцать лет, а он даже читать не умеет и частенько пробирается вслед за отцом в шинок. Мальчишка приводит свою мать в полное отчаяние, и того, кто взялся бы учить его уму-разуму она, при всей своей бедности, отблагодарила бы по мере сил. Еще у нее на примете дочка печника, он чинил у них в этом году печку и приводил иногда с собой девочку. Потом маленькая Манька, дочка сторожа, ей тоже скоро надо будет начать учиться. Всех этих детей она хорошо знает. Большого Костуся она не раз приводила к себе в кухню и, окунув лохматую голову мальчика в воду, терла ее мылом так, как его мать терла белье. Потешный этот Костусь, такой большой, коренастый, с огромной головой, ходит всегда ссутулившись и так тяжело ступает, что даже пол трясется. Озорник, к тому же бездельник, уличный мальчишка уже тянется к водке, однако с Иоанной кроток, как ягненок, позволяет себя мыть, причесывать, прислушивается к ее наставлениям и даже часто, неизвестно где, достает и приносит ей цветочки. Она уверена, что его можно спасти от влияния улицы и кабака. Что же касается маленькой Маньки, то они обе давно уже без ума друг от друга…

— Впрочем, ты ведь знаешь, Мечик, что я вообще обожаю детей… Сама не знаю почему… Может быть, я унаследовала это от отца… Ну так вот, думала я, думала и, наконец, придумала. Рожновская мне помогла… И ведь это только еще начало… Зернышко к зернышку, так собирается целая мера. А потом… потом…

Она говорила все с большим и большим воодушевлением; в полутемную комнату с окном, выходившим на север, не проникали солнечные лучи, а между тем по лицу Иоанны мелькали светлые блики и на щеках играл румянец, вызванный надеждой на лучшую жизнь.

Мечислав сидел прямо и неподвижно, пристально глядя на сестру поверх очков.

Неподвижны были и черты его изможденного, бескровного лица. Трудно было догадаться, слушал ли он то, что она ему говорила, и произвело ли это на него хоть какое-нибудь впечатление. Но он не спускал глаз с ее оживленного лица, а худые пальцы его длинных белых рук, лежавших на коленях, все быстрее барабанили по потертому сукну костюма. Когда Иоанна умолкла, он повторил вслед за ней своим тягучим, гнусавым голосом:

— Потом!.. Потом!..

А затем, не то от смущения, не то шутки ради, он втянул голову в плечи и неуверенно спросил:

— Что это… ты строишь такие далекие планы? А выйти замуж ты разве не собираешься?..

Она пожала плечами.

— Сомневаюсь, чтобы это когда-нибудь случилось. Ты ведь знаешь, что у нас почти нет знакомых, мы нигде не бываем… Вряд ли это возможно… А впрочем, может быть!.. Но рассчитывать на это я не могу…

Как и раньше, втянув голову в плечи, брат не сводил глаз с сестры, только на тонких губах его под черными усами мелькало что-то похожее на шутливую улыбку.

— Ну, — снова заговорил он, — а этот… доктор?

При этих словах Иоанна покраснела и с удивлением посмотрела на брата. Как же так?! Значит, он знает то, о чем она никогда никому не обмолвилась ни единым словом?! Он, такой равнодушный, вялый, оказывается внимательно следил за ней, догадывался по ее глазам, по выражению лица, по ее грустному или веселому настроению… Впрочем, и говорить об этом было нечего. Тут, безусловно, не было романа, даже намека на роман. Просто по временам сильнее билось сердце… Сердце у нее молодое, и должно же оно было когда-нибудь забиться быстрее. Но в конце концов оно замолчало, потому что надеяться было не на что…

Румянец исчез с лица Иоанны, оно стало бледнее. В глазах и в уголках губ появилось выражение спокойной грусти и какой-то особенной серьезности. Помолчав, она тихо ответила:

— Милый Мечик! Ты отлично понимаешь, что для меня это неосуществимая мечта!.. Доктор Адам был очень добр к нам во время длительной болезни отца… Скажу тебе откровенно, я вижу в нем свой идеал. Потому-то я и уверена, что он обо мне не думает и никогда думать не будет..

Голос ее дрогнул, она опустила голову и так же тихо добавила:

— Но, понимаешь ли, город наш мал, люди здесь все знают, друг о друге, и иногда им приходится встречаться… И мне хотелось бы, чтобы он знал… что я… Он как-то сказал мне, что я примерная дочь… Я твердо уверена, что между нами никогда ничего не будет, но мне хотелось бы, чтобы он знал… что я достойна его уважения…

Она смотрела теперь в окно, куда-то вверх, как будто высоко в недосягаемой дали увидела прекрасную радугу, озарившую ее безотрадную жизнь. Мечислав высвободил шею из крахмального воротничка и опустил голову. Пальцы его попрежнему барабанили по худым коленям, рот был полуоткрыт. Нельзя было разобрать, огорчен ли он, испытывает ли скуку, или же просто не выспался. Вдруг он спросил:.

— Ну, а сколько тебе будут платить?

Этот вопрос заставил Иоанну очнуться. Она сразу же спустилась, с облаков на землю к своим будничным, очень для нее важным делам, и бодро заявила брату, что заработок невелик, но в их совместной жизни будет значить очень много. К тому же это ведь только начало… Зернышко к зернышку… А потом… потом…

Мечислав встал, выпрямился, подошел к сестре, обнял ее своими худыми руками и крепко поцеловал несколько раз в лоб. Она бросилась ему на шею, обрадованная и удивленная. Проявления нежности у него бывали настолько редки, что таким, как сейчас, она его даже не помнила. Только после того как брат, надев шапку, отправился в канцелярию, а она, погруженная в раздумье, осталась одна в кухне, у нее мелькнула мысль: «Неужели он расчувствовался только потому, что я тоже буду зарабатывать? Значит, он ни о чем, кроме денег, не думал!..»

К вечеру, однако, грустные мысли рассеялись. С наступлением сумерек снизу, из шинка, все настойчивее стали пробиваться крики, стук, невнятный шум. День угасал, и в эту пору в кабаке начиналась жизнь. Отзвуки ночной затаенной жизни словно подтолкнули Иоанну. Она вскочила с табурета, выбежала во двор и быстро прошла к квартире пьяницы слесаря и его жены, прачки. По дороге за ее платье ухватилась маленькая девочка, босая, пухленькая, румяная, и, как утенок, ковыляя рядом с Иоанной, исчезла вместе с ней за дверями темных сеней. Когда, спустя довольно продолжительное время, обе они вышли во двор, за спиной у них показался слесарь. Это был коренастый мужчина с опухшим от пьянства лицом, слезящимися глазами и копной густых взлохмаченных волос над узким лбом. Одежда и весь его вид изобличали свойственные ему пагубные наклонности, хотя на этот раз он не был пьян, а казался только чем-то обрадованным и растроганным. Очутившись за порогом своего жилища, он нагнулся и, схватив руку Иоанны, изо всей силы прижал к своим губам. А в это время большой Костусь, плечистый, угловатый, в грубой парусиновой куртке, тяжело ступая по камням босыми ногами, направлялся с кувшином, полным воды, к лестнице, ведущей в квартиру Липских. С давних пор он охотно оказывал Иоанне различные мелкие услуги по хозяйству.

Странное дело: лоб двенадцатилетнего мальчика был изрыт морщинами, и на людей он смотрел исподлобья, недоверчиво, боязливо, а иногда лукаво и со злобой. Мать Костуся, изнемогавшая от непосильной работы и постоянных огорчений, часто бранила и даже била его; отец же души в нем не чаял, приносил ему из шинка окурки сигар и баранки, от которых пахло водкой. Для мальчишки источником развлечений, удовольствий и познания жизни был шинок. Однако недавно в этом уже успевшем состариться детском сердце впервые расцвело совсем новое чувство, очень далекое от тех, которые возникали у него под впечатлением обиды, страха, в обстановке пьяного разгула и кабацкой ругани. Он никогда еще не видел такой красивой барышни, какой, по его мнению, была Иоанна, не слышал такого ласкового голоса, таких интересных историй, как те, что рассказывала ему она, когда готовила обед или чинила белье. Он помогал ей чем только мог, а часто просто сидел на полу в кухне, прислонившись к стене, охватив руками колени, и смотрел на нее уже не исподлобья — в такие мгновения взгляд у него был открытый, разумный. С тех пор как она попросила Костуся не обижать маленькую Маньку, он никогда больше не бил девочку, не щипал ее и не пугал; напротив, теперь часто можно было их видеть вдвоем, — взявшись за руки, они важно разгуливали по двору. Нередко они вместе поднимались по лестнице и входили в кухню к Липским.

В этой кухоньке с некоторых пор стало очень шумно. Сквозь тонкую стену верхнего этажа слышны были звонкие детские голоса, лепетавшие:

— А… В… С… А… В… С…

Другие дети, постарше, твердили:

— Пчела, хотя она и маленькая, считается полезным насекомым. У нее четыре крылышка, шесть ножек, два рожка и — жало…

Или:

— Пятью шесть — тридцать… От десяти отнять четыре — шесть, и т. д.

Большой Костусь оказался страстным любителем чистописания. Ничто ему так не нравилось, как водить пером по бумаге, нажимая то слабее, то сильнее. Едва научившись писать буквы, он не мог налюбоваться своим искусством. Иоанна сама составила ему фразы — образцы для чистописания. Сделала она это с определенной целью. Мальчик, исписав целую страницу, брал тетрадку в руки, склонялся над столом, чуть сгорбив широкие плечи, и громко, торжественно, с неподдельным удовольствием перечитывал фразы, списанные им с образцов, составленных Иоанной:

— Не делай другому того, чего ты себе не желаешь. Бедность не порок. Жареная дичь в рот не летит… и т. д.

Теперь Иоанна никогда не бывала грустной… Напротив, когда она шла по улицам города, в ее движениях и в выражении лица заметна была большая перемена. Она казалась более бодрой, здоровой и спокойной. В рваной обуви она уже не ходила, и платья ее не были такими поношенными. Она расцвела. Достижения ее были невелики, но всем известно, что представление о «большом» и «малом» весьма условно на этом свете. Для нее даже маленький заработок был настоящим спасением. Одни давали за уроки немного денег, другие старались отплатить, чем только могли. Прачка стирала белье и ей и Мечику; печник, у которого был большой сад, приносил овощи и фрукты; живший напротив них булочник, помимо ежемесячной платы в один рубль, ежедневно присылал небольшой белый хлебец; дворник не брал денег за колку дров, а иной раз еще покупал на рынке что-нибудь в подарок доброй барышне, такой внимательной к его малютке…

Но как же она удивилась, когда заметила, что даже пьяница слесарь и тот старается выразить ей свою благодарность. Хотя благодарность его выражалась довольно своеобразным способом, Иоанна очень ее ценила. Стоило ей появиться на дворе, как этот человек вырастал перед ней словно из-под земли. То, завидев ее, он выбегал из кабака, то появлялся из-за угла дома, где, бывало, праздно сидел целыми часами, то в свои самые благоприятные дни прерывал работу и выходил из своей комнатушки, — короче говоря, всегда с неизменной точностью перед ней склонялась его густая шевелюра, а желтые одутловатые, опухшие губы торопились запечатлеть на ее руке звонкий долгий поцелуй. В сущности это был отвратительный поцелуй пьяницы, и она инстинктивно старалась как можно скорее незаметно вытереть руку; но поцелуй этот был ей дорог и проникал в самое сердце.

Как алмазы, горели от радости ее глаза, когда она принесла и показала брату полдюжины новых белоснежных рубашек, которые она купила взамен тех, что изорвались в клочки. В этот же день она приколола к своей неизменной черной шляпе веточку искусственных цветов… Теперь она смотрела на мир божий смело и спокойно. Но был в городе один-единственный человек, с кем она жаждала встретиться взглядом, где бы она его ни увидела. Ей мучительно хотелось этого, хотя она старалась о нем не думать. Он был так внимателен к ее отцу во время его долгой болезни… Тогда она видела этого человека часто, слушала его беседы со старым учителем… Он был на похоронах отца и, когда она, шатаясь, шла за гробом, взял ее под руку… Больше между, ними не произошло ничего, но она не забыла его, хотя теперь видела только на улице, издали, когда в изящном кабриолете он ездил навещать больных. Всякий раз, заметив ее, он вежливо кланялся. Вот и все. Однако при каждой встрече с ним какая-то струна в ее сердце упрямо дрожала и в часы одиночества пела о нем. Но Иоанна решила: «Это невозможно!» — и в конце концов даже перестала страдать… Как бы то ни было, никто другой не производил на нее и малейшего впечатления… Иногда, в лунные ночи, лежа в постели после трудового дня, но еще не уснув, она смотрела через маленькое окно куда-то вверх… То великое счастье, о, котором она и мечтать не смела, представлялось ей прекрасной радугой, сияющей высоко, высоко над серой землей…

Иной раз она воображала себя маленьким червячком, копошащимся у подножья огромного здания, поднявшегося до самого неба… Именно «у подножья…» — это выражение она не то прочитала где-то, не то слышала. И вот, она взбирается вверх. Чем выше, тем кругом все светлее и радостнее. Какие-то люди трудятся там: приносят неведомо откуда глыбы великолепного мрамора, обрабатывают его, снимают с неба лучи, солнца; ищут драгоценные каменья, украшают ими себя и весь мир.

И вместе с другими подобными ей маленькими существами она собирает в тени какие-то мельчайшие пылинки и настолько поглощена этим занятием, что в ее воображении будущее представляется безмятежным и ясным, и даже неосознанное, навсегда умолкнувшее в груди чувство теперь уже не причиняет ей никакой боли. Лишь изредка она ощущала какую-то безотчетную тоску и печаль.

Часто поздним вечером в, темную или освещенную сиянием луны кухоньку доносились снизу безобразные кабацкие песни, отвратительный смех, разнузданный топот и шум. Дикий этот гам нависал тогда над белой постелью, над мыслями, мечтами и детски-чистым, спокойным сном Иоанны..


* * * | В голодный год. Юлианка. Том 5 | * * *