home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Часть третья. МЕЧ ГАТАЛА

Продрав глаза около полудня, Пузан громко зевнул, повозил пальцем в ноздре, потом выбрался из дома и прищурился на солнце.

Что-то было на сопке не так, как всегда.

Пузан поглядел по сторонам, обошел вокруг дома и позвал:

— Господин Синяка! А господин Синяка!

Ему никто не ответил, и это было странно. Обычно Синяка вставал ни свет ни заря, но великана не будил, позволяя тому выспаться. Синяка считал, что привычки хозяина, будь он хоть трижды могущественным магом, не должны доставлять тягот великанам, которые любят похрапеть на утренней зорьке. И потому заваривал чай, оставляя ведро на углях, чтобы не очень остывало, и шел с кружкой на берег — должно быть, думал там о чем-то.

Но ни чая в ведре, ни самого Синяки Пузан не обнаружил и потому не на шутку встревожился.

— Понесло же его куда-то, — бормотал Пузан, выписывая петли вокруг дома. — Никогда не знаешь, что ему в голову взбредет, милостивцу и благодетелю…

Он спустился к заливу и прислушался. В какой-то миг ему показалось, что от города доносится колокольный звон.

— Опять Карл Великий где-то помер, — проворчал Пузан. — И все им неймется. Там, поди, всего два колокола и осталось, а как трезвонят…

И тут он, наконец, увидел Синяку. Чародей лежал лицом вниз в густом камыше, на самом берегу. Левая его рука, упавшая в воду, качалась на мелких волнах, набегавших на гальку, как неживая.

— Господин Синяка! — завопил великан, мгновенно переходя от ленивого недоумения к панике. Он скатился в камыши и схватил Синяку за плечи. Бессильно мотнулась голова. Пузан уложил его себе на колени и принялся водить своей шершавой лапой по смуглому лицу. Время от времени великан наклонялся и дышал на своего господина в попытке согреть его.

— Несчастье-то какое, — бормотал он, озираясь по сторонам, видимо, в поисках помощи.

— Перестань причитать, — прошептал Синяка, — я еще жив.

— Конечно, живы, — сказал великан, приободрившись, и пригладил темные вьющиеся волосы Синяки. — Кто же говорит, что вы умерли? А вчера и третьего дня весь день босиком ходили и перенапрягались в такую жару — вот и результат… Потому что надо себя немножко и поберечь. А то как малое дитя… — Он шумно всхлипнул.

— Пусти-ка, — сказал Синяка и, хватаясь за великана, сел.

Пузан обнял его и прижал к себе.

— Вот и ладно, — сказал он. — Я сейчас чайку согрею… Жалко, что вы кристалл разбили, господин Синяка. Это вы не подумавши сделали. Сидели бы мы с вами сейчас в доме на лавочке, чай бы пили с мятой и поглядывали себе, что и где происходит…

— Не зря, — сказал Синяка. — Я его правильно разбил, Пузан. Еще минута — и он уговорил бы меня…

— Да кто «он»-то?

— Торфинн.

— Ну вот, опять вы за свое! — с досадой сказал Пузан. — Дался вам этот душегубец… Он — где, а вы где? Или… — Внезапно страшная мысль пришла ему на ум, и он даже задохнулся. — Или он здесь? — вымолвил великан, серея.

Синяка слабо улыбнулся, качнул головой.

— Ну так чего пугаете… — Пузан едва не плакал. — Все бы вам надсмешки строить…

— Я не пугаю, — тихо сказал Синяка. — Я видел его в кристалле. Хотел попросил, чтобы он отпустил Аэйта и Мелу.

— А он что?

— Сказал, что они, согласно пророчеству, его погубят.

— Эх, вы! — произнес Пузан с выражением. — Кому поверили? Да Торфинн соврет — недорого возьмет. А вы туда же. Уши развесили. Он, конечно, рад стараться, видя такую наивность. Вы же как дитя, господин Синяка. Всякий норовит в доверие влезть и надуть! — Он подумал и добавил в сердцах: — А хотя бы и так! Хотя бы и погубили!

— Сказал, что мы с ним уйдем из этих миров одновременно, он и я, — продолжал Синяка.

Великан зажал ему рот ладонью, больше похожей на лопату.

— И слушать не хочу. Ежели ходить босиком и спать на сыром песке — тогда конечно. Тогда что угодно может случиться, без всякого Торфинна, и очень даже запросто.

Синяка отвел огромную ладонь от своего лица. Словно не расслышав великаньего выступления, добавил тем же тоном:

— И он едва не уговорил меня. Еще немного, и я выдал бы ему, что у Аэйта в ладони живет разрыв-трава, что мальчик наделен Светлой Силой, что он разрушил засов своей камеры и сейчас прячется у Вальхейма, и что Вальхейм предаст своего хозяина, потому что я велел Аэйту назвать капитану мое имя.

— Вы что это, господин Синяка? — Великан даже подскочил. — Вы что такое говорите, а?

— То и говорю. Как бы я, по-твоему, после этого жил? — Он усмехнулся. — И ведь ничего не стоило произнести эти несколько слов. Так и тянуло — поднести к губам кристалл… Вот я его и…

— Вы успокойтесь, господин Синяка. Подумаешь, стекляшку кокнули… Совсем даже неинтересно, что там у них происходит. Что мы с вами, кочующих замков не видели? У нас своих забот хватает.

— Я и без кристалла знаю, что случилось, — сказал Синяка, прикрывая глаза.

Великан шевельнулся, но задать вопрос не отважился. Синяка уловил его движение.

— Торфинна больше нет, — сказал он ровным, мертвым голосом.

— Откуда вам известно? — жадно спросил Пузан.

Синяка коснулся ладонью груди.

— Болит… — прошептал он. — Не мучай меня, Пузан…

— Да забудьте вы его! — в сердцах закричал великан. — Сдох — туда ему и дорога. Я вас вылечу. Сейчас травы заварю, то, се… Лешака пригоню какого-нибудь, намедни шастал тут один, немытую кастрюлю всю ночь гонял языком по двору — вылизывал…

Он взвалил Синяку на плечо и потащил к дому, на ходу развивая вслух свои хозяйственные планы.

Увлеченный потоком мыслей, не сразу расслышал синякин голос. Наконец, он остановился и переспросил.

— Что вы сказали, господин Синяка?

Синяка вздохнул и повторил:

— Сказал, что теперь время пойдет быстрее.

Теперь Аэйт шел первым. Обычно он всегда видел перед собой спину старшего брата, и сейчас от пустого горизонта ему делалось не по себе. На ходу он бормотал под нос обрывок какой-то полузабытой песни:

Долго я шел Берегом реки…

О-очень до-олго я шел…

За ним шаг в шаг ступал рослый человек, которого Аэйт заставил помогать себе. Он нес Мелу. Стриженые белые волосы щекотали шею Вальхейма. Даже сквозь одежду Вальхейм ощущал жар его тела. Камешки хрустели под тяжелыми сапогами капитана. Мела не то спал, не то опять потерял сознание.

Заметно темнело. Аэйт не понял, когда именно они покинули мир Красных Скал. Споткнувшись в сумерках о камень, он увидел, что закат угасает и близится вечер. Настоящий вечер. И когда позднее на темном небе появилась луна, она тоже была другой — далекой, белой.

Аэйт остановился.

— Хватит на сегодня, — сказал он. — Уже ночь.

Ингольв свалил Мелу на берегу, не потрудившись выбрать место поудобнее, и опустился на ствол упавшего дерева. Он обращался с раненым без всякой деликатности, но когда они остановились на ночь, помог ему напиться, подав воду в горстях. Мела жадно выпил, склонив лицо к этим большим жестким рукам, обтер растрескавшиеся губы рукавом, однако благодарить не стал. Вальхейм этого не заметил. Он встал на колени у берега и начал пить сам, тяжело дыша. Вода стекала у него по подбородку.

Аэйт сидел рядом на земле, скрестив ноги и положив поперек колен длинный меч Гатала. Он улавливал где-то поблизости странное движение. Он не мог объяснить, ЧТО именно он слышал и слышал ли он это вообще, но вокруг на мягких лапах бродила тревога, которая не давала ему покоя. И это была его собственная тревога, не синякина. Где-то на берегах Элизабет притаилось Зло. Старое, умное, сильное. Светлая Сила Аэйта вздрагивала, прислушиваясь к нему.

Внезапно Аэйт понял, что стал гораздо лучше видеть. Он не мог бы точно сказать, кто наделил его могуществом — Торфинн или Безымянный Маг. Но кто бы это ни сделал, жившая в нем Сила рвалась наружу, не желая больше таиться. Она неудержимо влекла его в мир магии и тайного знания, не слушая ни просьб, ни жалоб. Настал момент, когда маленький воин перестал сопротивляться. Он сам не заметил, как перешагнул невидимую грань.

Ингольв натаскал веток и разложил на берегу небольшой костерок. Аэйт хотел было запретить ему разводить огонь, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, но потом махнул рукой. Как там говорил Алвари? Чему быть — того не миновать. Он попытался вспомнить, как выглядит бог Чему-Быть, и улыбнулся, так и не вспомнив.

Он подсел ближе к огню и уложил голову брата себе на колени. Аэйт был голоден, но куда больше его беспокоило сейчас другое: голоден был Мела.

— Ингольв, — тихонько позвал Аэйт.

Капитан медленно повернулся и посмотрел на своего спутника так, словно видел его впервые.

Много лет Вальхейм жил в окружении толстых стен. Край света можно было потрогать рукой; там, где заканчивался Кочующий Замок, начинались чужие, враждебные миры, и Вальхейм привык определять их для себя как призрачные или вовсе несуществующие. Внутри же стен текла своя жизнь — сложная, подчас мучительная, полная странностей и загадок, но надежность и привычка сделали ее для Вальхейма единственно возможной.

Теперь стены рухнули. Огромное пространство Элизабет навалилось на него почти ощутимой тяжестью. Ингольв не был готов к этому и чувствовал себя беспомощным.

— Ингольв, у тебя нет с собой хлеба?

А, этот мальчик. Глаза на пол-лица от усталости и голода… Бедняга.

Ингольв покачал головой.

— Жаль, — сказал Аэйт и вздохнул.

Несколько минут они молча смотрели в огонь. Потом Аэйт сказал:

— А ты понравишься Фарзою. Ты похож на него.

— Кто такой Фразой?

— Фарзой, сын Фарсана. Наш вождь.

Ингольв криво улыбнулся.

— В таком случае, вам не повезло. Если этот Фарзой и впрямь похож на меня, то ничего хорошего вас не ждет.

Аэйт сморщил нос, и Ингольв спохватился.

— Ах, да… извини… ты же «видишь».

— Вот именно, — сказал Аэйт, не отвечая на иронию. — Ингольв… Разве ты не пойдешь с нами в деревню?

— Нет.

— Напрасно. Тебя бы приняли с почетом.

— Знаю, — просто сказал Ингольв и замолчал.

Огонь потрескивал на берегу, тихо плескала вода и высоко в деревьях шелестел ветер. На реке было пустынно, как на плацу после окончания строевых учений. Где-то там, впереди, спускаясь амфитеатром к заливу, лежал город. И этот город назывался Ахен.

— Ахен, — сказал Аэйт. — Да, понимаю.

Ингольв разозлился.

— Слушай, ты, болотная мелочь, перестань лазить ко мне в душу…

Аэйт виновато заморгал и проговорил так жалобно, что Ингольв чуть не засмеялся:

— Пожалуйста, не сердись. Но нельзя же так кричать…

— Мне казалось, что я довольно тихо говорю.

— Нет, не в том смысле… В тебе все КРИЧИТ: Ахен, Ахен, Ахен…

Ингольв прикусил губу. Потом сказал:

— Почему бы и нет? Ахен — моя родина, и я воевал за него… — И неожиданно для себя добавил: — Только сейчас я начинаю по— настоящему понимать, что такое Ахен. Есть города, созданные именно для того, чтобы в них возвращаться. Одно дело — жить в Ахене и даже сражаться за Ахен. И совсем другое дело — туда вернуться…

Он замолчал.

Вернуться в Ахен. После бесконечного блуждания среди болот и лесов, по грязным дорогам, по пыли и слякоти, под дождем, в жару, когда комары и мошка размазываются по лицу, и все тело пропахло потом и едким дымом.

Вернуться — и этот город встретит тебя как награда. После долгой ночи однажды он встанет перед тобой из золотистого рассветного тумана. Вернуться в Ахен…

Аэйт, внимательно наблюдавший за своим собеседником, тихо спросил:

— Ты возьмешь в Ахен нас с Мелой?

Ингольв кивнул.

— Не сейчас, — сказал Аэйт и посмотрел на Мелу. — Потом, когда кончится война.

Высоко над ними горела белая безмолвная луна, и тихо текли воды Элизабет. В ночном мраке лес надвигался на реку почти зримо, обрывистый берег нависал темной громадой. За несколько жарких летних дней река обмелела еще больше, и песчаная коса, намытая на повороте, была залита лунным светом.

Аэйт склонился над Мелой, послушал его дыхание, потом перетащил брата за камни, на высокую пойму, устроил его поудобнее на траве и укрыл ветками. У него не было сомнений в том, что все эти переходы из мира в мир скверно сказались на избитом и голодном брате, у которого, к тому же, плохо заживали раны. В последний раз поправив ветки так, чтобы Мела мог свободно дышать, Аэйт огляделся по сторонам.

И тут из темноты на яркий свет выступил, наконец, тот, в ком таилась угроза.

Не раздумывая, Аэйт бросился на песок и исчез. В призрачном лунном свете слились с сероватым камнем его бледные руки и посеребренные волосы, плащ сбился, чернея булыжником.

— Привет, — низким хриплым голосом произнес незнакомец.

Вальхейм увидел невысокого коренастого человека с длинными волосами. Он был похож на обыкновенного бродягу, из тех, что неприкаянно мыкаются по берегам Элизабет и, может быть, порой проходят один мир за другим, не замечая разницы между ними.

Ингольв жестом предложил бродяге сесть возле костра. Тот с удовольствием протянул к огню руки и пошевелил пальцами, словно впитывая в себя тепло. Алые сполохи озаряли бледное лицо Вальхейма и дочерна загорелую, обветренную физиономию незнакомца, на которой левый глаз, блестящий, карий, смотрел цепко и умно, а правый, затянутый бельмом, казался намного больше левого.

Он был некрасив, хотя отталкивающим его лицо назвать было нельзя. Должно быть, невольно подумал Вальхейм, женщин притягивала его внешность старого воина, суровые складки вокруг рта, умевшего улыбаться обаятельной, хитрой и немного грустной улыбкой. Вряд ли, впрочем, этот человек умел грустить по— настоящему. Волосы у него были смоляно-черные, беспорядочно падавшие на тяжелые покатые плечи. Нос бродяги воинственно горбатился.

Ингольв спокойно поглядывал на него сбоку и молчал.

— Да, хорошее дело, — произнес незнакомец так, словно они продолжали какой-то давний разговор, — ходишь, где хочется, делаешь, что вздумается, и никто тебе не косится через плечо…

Ингольв подумал о долгих годах, проведенных на службе у Торфинна, и усмехнулся. Незнакомец неожиданно посмотрел ему прямо в глаза.

— А мы с тобой часом где-нибудь не встречались?

— Вряд ли, — коротко ответил Вальхейм. Все, кого он оставил в мире Ахен, давно умерли.

Незнакомец пошевелил в костре ветку и отдернул руку, когда искра попала ему на рукав.

— Вот дьявол, — пробормотал он и снова бесцеремонно уставился на Вальхейма. — Лицо у тебя какое-то знакомое. Как будто виделись где-то. — Он хохотнул. — Ты давно бродяжничаешь?

— Недавно, — нехотя сказал Вальхейм.

— То-то и видно, — покровительственным тоном заметил незнакомец. — Вид у тебя уж больно приличный. Не пообносился еще, аристократ. — Он похлопал Вальхейма по плечу, не замечая, как капитан кривит губы.

Ингольв слегка отодвинулся. Бродяга не обратил на это ни малейшего внимания.

— Можно подумать, тебе приходится платить за каждое слово…

— заметил одноглазый.

Вальхейм понял, что уже очень много лет не видел денег и не держал их в руках. В Кочующем Замке они были просто не нужны. Еще одна мелочь, которая отделила его от мира людей, сделала безнадежно чужим. Интересно, подумал он вдруг, как выглядят сейчас деньги? Какие монеты чеканят Завоеватели в бывшем вольном Ахене?

— Может, тебе и впрямь заплатить за беседу? — спросил бродяга, ухмыляясь.

Искушение было слишком велико.

— Заплати, — сказал Вальхейм.

Одноглазый дернул горбатым носом, однако больше своего удивления никак не проявил и извлек из недр кожаной куртки небольшую монетку, подавая ее Вальхейму на раскрытой ладони. Динарий имел неровные края. На нем был отчеканен корабль с драконьей головой, а по кругу шел девиз: «Пришли из-за моря, остались навеки». Вздохнув, Ингольв сжал монету в кулаке.

— Стосковался по денежкам? — проницательно заметил одноглазый. — Слушай, ты мне глянулся. Не болтун и все такое. Я, видишь ли, потерял напарника. Вчера потерял. — И добавил с непрошенной откровенностью: — Оступился, дурачок, и виском о камень.

Неожиданно для себя Ингольв язвительно поинтересовался:

— А ты ему не помог?

Одноглазый опять хохотнул.

— Разве что самую малость… Ты ведь умнее, чем мой напарник?

— Умнее, — подтвердил Ингольв сухо.

Одноглазый взял его за рукав и заговорил серьезно:

— Есть одно замечательное дело. Красивое и чистое, как Ла Кава у фонтана до того, как дон Родриго лишил ее невинности.

— Ну-ну, — отозвался Ингольв, больше для того, чтобы заполнить паузу, чем ради продолжения разговора. Он не горел желанием связываться с этим разбойником.

— Для начала скажи мне вот что: ты слыхал что-нибудь о морастах, болотной нечисти?

Вальхейм почувствовал, что его душит хохот. Может быть, это Черный Торфинн дурачит его, приняв облик бродяги? На мгновение он ощутил странный, почти болезненный прилив счастья: хозяин, оказывается, жив…

Но перед ним был не Торфинн. Спустя несколько секунд капитан понял это и вздохнул. Одноглазый не стал дожидаться ответа. Лихорадочно блестя карим глазом, он продолжал:

— Это мерзкие твари с белым мхом вместо волос, красноглазые и к тому же вонючие, похуже крыс. Одним словом — нежить. Кое— кто думает, что это какие-то выродившиеся гномы, но по-моему, это не так. Ну вот, старики болтают, будто морасты неспроста гнездятся на этих болотах. — Бродяга выпучил свой единственный глаз и перешел на хриплый шепот: — Сокровища у них тут. Был один охотник, он много порассказывал. Своими глазами видел: есть у них статуя из чистого золота. Золотой Лось. Идол. Они обмазывают его кровью жертв, чтобы красным был. У них-то самих кровь зеленая…

Ингольв шевельнулся у костра.

— Ну вот откуда ты знаешь, что зеленая? — не выдержал он. — Видел?

— Не видел, так увижу. Чего-чего, а крови их поганой я скоро увижу много… Сейчас я хочу изловить одну из этих тварей. Мне-то она все расскажет, и про лося, и про алмазы, и про то, как до них добраться, будь уверен.

Вальхейм пожал плечами.

— Если ты думаешь так легко поймать мораста, то тебя ждет разочарование. Они отважны и упрямы.

— А, так ты их видел? — жадно спросил одноглазый. — Где?

— Какое это имеет значение? — Ингольв покачал головой. — Я все равно не стану помогать тебе.

Маленький Аэйт и его беспомощный брат были совсем рядом, и Вальхейму ничего не стоило показать одноглазому пальцем на ольховые ветки, под которыми Аэйт спрятал Мелу. Однако, помимо всего прочего, Ингольв хорошо знал, что одноглазый ничего не добьется, даже если разрежет братьев на куски.

— Почему это? — удивился одноглазый.

— Почему? — Впервые за время их разговора Вальхейм посмотрел прямо в лицо своего собеседника. — Почему? Да потому, что они вовсе не нежить. Может быть, они и не совсем люди, но уж, во всяком случае, не хуже нас с тобой.

Одноглазый непонятно ухмыльнулся.

— Так где ты их видел?

— Далеко отсюда.

— Дружище, — с угрозой проговорил одноглазый. — Боги морского берега забыли наделить меня терпением. После того, как я рассказал тебе про золото…

— А кто тебя тянул за язык? — спокойно спросил Вальхейм, поджигая веточку и внимательно наблюдая за тем, как она горит.

— А кто бы ни тянул, — огрызнулся одноглазый. — Или ты мне все выкладываешь про болотных гадов, или я тебя прихлопну.

Неожиданно Вальхейм засмеялся.

— И это все, что ты можешь, — сказал он и встал. Пламя вражды озарило высокую фигуру Вальхейма, точно он стоял в середине костра, но светлее от этого не становилось.

Аэйт, зачарованно следивший за людьми, вдруг понял, что видит сущности, а не внешние проявления. И снова его больно уколола мысль о той пропасти, которая лежит теперь между ним и простыми воинами.

Потому что там, по другую сторону зияющего провала, вместе с Вальхеймом остался Мела.

Вальхейм передернул плечами и отвернулся, глядя на реку.

Одноглазый полез за пояс.

Аэйт никогда еще не видел огнестрельного оружия и не знал, насколько опасен длинноствольный пистолет, оказавшийся в руке у одноглазого, но он понимал, что этот темный человек убьет Вальхейма, не задумываясь. Самый воздух вокруг одноглазого был пропитан запахом смерти, и ее дыхание долетало до Аэйта.

Времени уже не оставалось.

Юноша вскочил на ноги.

— Осторожно, Ингольв! — крикнул он.

Вальхейм отпрянул — ему показалось, что Аэйт вырос из-под земли.

Незнакомец мгновенно повернулся к Аэйту.

— Болотная нежить! — прошептал он, наводя пистолет на маленькое белобрысое существо. Бродяга тяжело дышал от возбуждения, зубы его блестели в свете костра. — Откуда ты здесь взялся? Следил? А, неважно… Не бойся, малыш, я только прострелю тебе колени, чтобы ты не убежал…

Но выстрелить он не успел. Ингольв набросился на одноглазого, пытаясь разоружить его. Они покатились по песку. Полуоткрыв рот, Аэйт смотрел на драку и чувствовал, что изнемогает от отвращения. В лунном свете Аэйт увидел, что капитан отобрал у разбойника нож и ударил его в грудь. Незнакомец тяжело обмяк и повалился на спину.

Ингольв с трудом выбрался из-под его тела, провел рукой по лицу, словно стряхивая с себя паутину, а потом наклонился над убитым. Тот лежал, запрокинув голову и сжимая в руке пистолет. Нож торчал в груди, всаженный по самую рукоятку.

Глаз незнакомца, застывший, но все еще не утративший лихорадочного блеска, казался бездонным, словно из него глядела вечность. Потом что-то шевельнулось в его глубине, и он засветился дьявольским лукавством. Ингольв отшатнулся. В тот же миг незнакомец взметнул вверх руку, и хлопнул выстрел. Ингольв упал, ударившись затылком.

Гибким прыжком незнакомец вскочил на колени и, не вытаскивая из груди ножа, повернулся к Аэйту.

— Дурак твой приятель, малыш, — проговорил он, скалясь. — Зря заступился. И тебя не спас, и себя погубил.

Он покачал головой, как бы сожалея, и неторопливо перезарядил пистолет.

Почти не слыша его, Аэйт выпрямился во весь рост. Косы его расплелись. Тонкий, как веточка, облитый бледным лунным светом, он стоял перед темной тенью, и легкий ветер с реки касался его белых волос. Незнакомцу вдруг почудилось, что от маленького воина исходит слабое, но тем не менее явственно ощутимое сияние.

Аэйт смотрел на него, не отрываясь, и дрожал всем телом. В глазах у него стремительно темнело. Берега Элизабет и человек, который хотел его искалечить, расплывались, исчезали, растворялись в этой черноте, и вместо них проступало совсем иное. Где-то в далеких мирах, о которых он ничего не знал, горели костры, и сорванный голос читал заклинание, и это тянулось уже вечность, и этому не было конца.

Сквозь застилавшую глаза пелену Аэйт смутно различал бескрайнюю равнину и цепь далеких гор, за которую уходило солнце, оставляя в черных тучах фиолетовые пятна. Он видел одинокие деревья с голыми ветвями и мертвых птиц, окоченевших на сухой растрескавшейся земле.

Посреди долины в землю был вонзен меч, от которого исходил жар. И в этом слиянии стального клинка и голой земли была запечатлена первозданная жестокость, и ее высший миг длился вечно. Над мечом сияла в тучах алая звезда.

И к этой звезде обращался Аэйт. Он звал ее, и она отвечала.

Он не понимал, что он делает и почему. Крепче сжав зубы, он вскинул левую руку с черным крестом на ладони. До него донесся отчаянный крик, такой сильный, что ветер пронесся по равнине, шевеля перья мертвых птиц. Меч под звездой горел ярким белым светом.

Незнакомец кричал, стоя на коленях, потом упал лицом вниз. Пистолет рассыпался прямо у него в руках. Пальцы хватали песок и камешки. Страшная неведомая сила избивала его. Оглушенный болью, он корчился на песке, готовый потерять сознание.

— Хватит, — выдавил он. — Перестань.

В неведомой дали Аэйт не слышал его.

Меч пылал все ярче, и Аэйт вдруг понял, что если не отведет от него глаз, то навсегда останется на этой мертвой равнине и проведет жизнь в бесплодных поисках дороги назад. Может быть, уже поздно, подумал он.

И в тот же миг меч погас, и алая звезда скрылась за тучей. В полной темноте по равнине прошла женщина, волоча по траве подол тяжелого платья, и Аэйт скорее ощутил ее присутствие, чем увидел ее. В ушах у него свистел ветер. Кто-то пел в темноте еле слышно — то ли неведомая женщина, то ли меч, источавший слабое сияние, посылали ему свой голос. А потом, очень медленно, стала возвращаться к нему картина того мира, где он находился, — отмель, скалы, река. Казалось, с живописного полотна стирают верхний слой, постепенно открывая нижний.

Покачнувшись, Аэйт сделал шаг вперед. Голоса стихли, точно обрубленные ножом, и в ярком лунном свете Аэйт сразу же увидел Вальхейма.

Капитан лежал на песке, неподвижный, в неловкой позе, упав на подвернутую руку.

Юноша опустился рядом с Вальхеймом на колени и уложил его удобнее. Тело оказалось мягким и невероятно тяжелым. Выстрел в упор изуродовал его лицо, выбил зубы, оставил черные точки на щеках и вокруг губ. Все еще не веря, Аэйт дернул завязки плаща на шее капитана, тронул ямку между ключицами. Но он уже увидел, как заострились скулы, как помутнели глаза с поблескивающими белками.

Неожиданно мертвый человек показался ему неестественно большим. Все в нем было слишком крупным — руки, голова, каждый палец. Смерть обнажила разницу между ними и сделала это грубо и слишком откровенно. Когда Ингольв был жив, он никогда не казался Аэйту уродом. Сейчас к горлу юноши подступила тошнота, и он отвернулся, не в силах подавить брезгливости. Его душил стыд, но он ничего не мог с собой поделать.

Убийца попрежнему лежал на берегу, раскинув руки, и хрипло, трудно дышал. Аэйт смотрел на него, сблизив ресницы. Это существо хотело выкрасть Золотого Лося — Око Хорса. Оно опасно, потому что его нельзя убить простым оружием. Оно могущественно, ибо в нем заключено Зло, которое больше и старше этого человека.

Аэйт судорожно перевел дыхание и словно со стороны услышал свой жалобный всхлип. Он не успел еще ничего толком понять, а выбора у него уже не осталось. Как будто кто-то указал на него пальцем и велел: уведи эту тварь подальше от болот, отыщи то место, где ей назначена смерть, и уничтожь ее. Великий Хорс, почему ты выбрал именно меня? Ответа на этот вопрос не существовало.

Волна жара окатила Аэйта, и он ощутил слабость в коленях. Взять в этот путь Мелу он не сможет. Им предстоит идти через миры. Еще одна граница между мирами — это убьет старшего брата. А Ингольв мертв. Аэйт стоял один на перекрестке, где навсегда расходились пути воина и его тени.

Он тряхнул белыми волосами, отгоняя эти мысли, и наклонился над разбойником. Тот съежился от страха, когда мальчик оперся левой рукой о его спину, а правой осторожно извлек кинжал. Крепкая кожаная куртка бродяги была распорота, однако крови ни на одежде, ни на клинке Аэйт не обнаружил.

Сунув нож за пояс, Аэйт толкнул одноглазого в бок сапогом.

— Встань, — тихо сказал он.

Одноглазый с трудом выпрямился, стоя на коленях, потом зашатался и встал, хватаясь руками за воздух. Он выглядел измученным. Аэйт был ростом ему до подбородка. Втягивая голову в плечи, незнакомец мелко вздрагивал, озирался — он явно хотел убежать и не смел даже шагу ступить.

— Ты убил моего друга, — еще тише сказал Аэйт.

— Разве у тебя могут быть друзья среди людей? — выдавил бродяга, поглядывая на него с затаенной ненавистью.

— Рано или поздно я убью тебя, — сказал Аэйт.

— Ты же видел, колдун, что у меня нет крови в жилах.

— В одном из миров Элизабет должно быть такое место, где тебя можно убить.

— Сомневаюсь, — проворчал одноглазый.

— Для каждого назначено место, где умереть, — устало отозвался Аэйт.

— Смотри, как бы тебе не пожалеть о таком решении, — предупредил бродяга и снова сжался, когда Аэйт поднял левую руку с крестом на ладони. Но мальчик только отвел с глаз волосы.

Он бросил одноглазому кинжал.

— Прежде чем мы уйдем отсюда, выкопай могилу.

Бродяга поймал кинжал и зло ухмыльнулся. Мальчик ответил ему хмурым взглядом. Он не боялся давать одноглазому оружие, потому что знал: в далеких мирах одинокая звезда горит над мечом, в клинке которого заключено Зло, ненавидящее само себя, и младший сын Арванда всегда может вызвать его. И тот, у кого в жилах не было крови, казалось, тоже понимал это.

Помедлив, одноглазый поплелся к высокой пойме и принялся срезать дерн. Он трудился довольно долго, вытаскивая землю, обрывая корешки растений. Потом они вдвоем с Аэйтом перенесли Вальхейма и уложили его в могилу. Одноглазый уже взялся было сыпать туда землю, но Аэйт остановил его.

Теперь терзавшее юношу отвращение ушло, и осталась только бесконечная жалость к этому одинокому человеку, которого Аэйт заставил разрушить свой дом, а потом привел на смерть. Аэйт склонился и поцеловал его лоб и руки, сложенные на груди, потом срезал прядь своих белых волос и положил их в могилу. Больше ему нечего было подарить Вальхейму на прощание.

Взяв землю двумя ладонями, он стал бережно сыпать ее в яму. Одноглазый не вмешивался. Он сидел рядом, уставившись в светлеющее небо, и терпеливо ждал.

Наконец, Аэйт поднялся на ноги. Он побрел к реке, долго смывал с рук землю, потом пил и, наконец, повернулся к одноглазому. Вставало солнце, и первые блики побежали по взволнованной водной поверхности. Теперь, когда ночь ушла, Аэйт казался просто заблудившимся ребенком. Одежда его была грязной и рваной, волосы спутались, висели серыми прядями, остроносое веснушчатое лицо осунулось.

— Я Аэйт, — сказал он одноглазому.

Бродяга встал и наклонил голову. И, поскольку он молчал, Аэйт спросил его:

— Ты кто?

— Не знаю, — ответил бродяга.

— Но у тебя есть имя?

Единственный глаз незнакомца смотрел испуганно.

— Да, — сказал бродяга, — но я забыл его.

Солнце скоро затянуло облаками. День был пасмурный. Они развели костер и согрели воды в походном котелке, который бродяга таскал с собой в мешке. Там же обнаружилась и подмокшая буханка хлеба. Бродяга срезал горбушку, в которую впиталась кровь — мешок лежал недалеко от того места, где упал Ингольв, — и выбросил ее в реку. Остальное разломил пополам.

Аэйт взял хлеб из рук своего врага и начал жевать.

О себе бродяга мог сказать очень немногое.

Во-первых, ему было гораздо больше лет, чем можно было предположить с первого взгляда. На вид он казался лет сорока пяти. В действительности ему перевалило уже за сотню.

Во-вторых, ни меч, ни пуля его не брали, хотя и было больно. Когда последний его компаньон увидел, как таможенник всадил в него шесть пуль, одну за другой, без всякого видимого результата, его чуть удар не хватил. Таможенника, впрочем, тоже.

У него не было прошлого. Он начал свою жизнь в сорок с лишним лет, очнувшись однажды ночью среди бескрайних болот, название которых было ему неизвестно. У него не было имени, родных, дома, и он понятия не имел, где их искать. Лишенный памяти, одинокий, он скитался, не замечая, как уходят годы.

И вот однажды он сообразил, что не стареет. От первой догадки его прошиб холодный пот. Несколько лет, последовавших за этим открытием, превратились в кошмар: он прислушивался к себе, пытаясь обнаружить хотя бы намек на свою истинную природу. Постепенно он успокаивался, свыкаясь и с этой мыслью. Ни оборотнем, ни чародеем, ни вампиром он не был.

Но хуже всего была неотвязная тоска. Она терзала его, рвала на части, он мучился, как от физической боли. Печаль не имела названия, она ускользала от его воспоминаний, и это делало ее порой непереносимой. Как он догадывался, это было нечто, оставшееся в той, утраченной, жизни.

И он не мог вспомнить, что именно.

Пора было уходить, но Аэйт все тянул время, не в силах расстаться с братом. Наконец, он отломил от остатков хлеба ломоть и подошел к тому месту, где устроил под ветками Мелу. До него донеслось хриплое, прерывистое дыхание. Брат спал. Постояв над ним, Аэйт положил возле его руки хлеб. Потом вынул из ножен меч Гатала, долго держал его на весу, не решаясь оставить оружие, а затем вздохнул и с силой вонзил меч в землю. Красные глазки Хозяина сверкнули на рукояти.

Аэйт протянул к нему ладони.

— Охраняй моего брата, — прошептал Аэйт. — Боги знают, как нужен мне меч, но я не могу оставить Мелу без защиты. Будь ему другом, вражеский меч.

Он едва успел отдернуть руку. Из-под земли взвились две тонких струйки пламени. Они переплелись, обвивая клинок, лизнули рукоять и исчезли. Альмандиновые глазки загорелись и погасли.

Бродяга наблюдал за этим с интересом, но без всякого удивления.

— С кем ты заключил союз? — спросил он.

Аэйт повернулся к нему, и несколько секунд длилось молчание. Наконец Аэйт сказал:

— Идем.

Коренастые беловолосые воины опустили на дорогу носилки, сделанные из больших щитов овальной формы. Тот, кого они несли, казалось, ничего вокруг не замечал. Он лежал неподвижно, опустив красноватые припухшие веки. Но он был жив, и один из воинов дал ему напиться. Вода стекала из угла его рта.

Второй постучал в дверь невысокого каменного дома.

— Кто здесь? — отозвался низкий голос.

— Лаэг и Ройг, — сказал воин. — Мы пришли поговорить с тобой, Эоган. Нам нужен совет.

Дверь распахнулась, и на яркий солнечный свет вышел Эоган.

С того дня, как Хариона и Фетан, не помня себя от страха, прибежали из леса с криком, что серая тень убила у лесной речки четырнадцать человек, прошло немногим более месяца. Хариона вскоре умерла, а Фетан стала очень тихой, молчаливой. Эоган поил ее отварами каких-то ему одному ведомых горьких трав.

По старой памяти люди приходили к Фейнне. В прежние времена жена вождя всегда умела заменять мужа, когда тот был в походах. Но теперь она скрывалась в глубине дома и не выходила, если ее звали. Вместо Фейнне появлялся ее брат — всегда усталый, всегда в пятнах копоти, со слезящимися глазами. Обтирая руки о кожаный фартук, он хмуро встречал гостей на пороге каменного дома, где не смолкая ревел огонь. Эоган давал советы, лечил больных, ковал оружие, разговаривал с Хозяином.

Морасты, крепко побитые у соляного озера, притихли, собираясь с силами. В деревне все чаще поговаривали о том, что нужен новый вождь, что лучше Эогана не найти. К тому же, он в кровном родстве с вдовой Гатала. Но сердца воинов не лежали к кузнецу.

И сам Эоган не говорил ни да, ни нет, точно ждал чего-то…

— Что же вам нужно от меня, Лаэг и Ройг? — спросил кузнец, щуря глаза на солнце.

Заговорил Лаэг — он был старше.

— Выслушай нас, Эоган. Вот раненый. Мы нашли его на берегу реки.

— Вы не можете поделить своих прав на него?

В голосе кузнеца появилась досада. Слишком часто его беспокоили по мелочам. Существовал закон: раненый враг принадлежит тем, кто его захватил. Лаэг и Ройг были друзьями; они вполне могли бы и сами договориться об участи пленника.

Но Лаэг ответил Эогану:

— Посмотри на него внимательно, кузнец. Видишь — он один из нас. Ройг и я — мы воины; будь он чужим, мы добили бы его и закопали в песок. Но он нашей крови. Поэтому мы перевязали его раны и взяли с собой.

Эоган подошел ближе и склонился над носилками. Похоже, Лаэг прав: лежавший на щитах действительно принадлежал к их народу. У него было простое лицо, коротко стриженые белые волосы, перевязанные на лбу кожаным шнурком.

— Кто он? — спросил Эоган. — Я никогда его прежде не встречал.

— Его никто не знает, — ответил Лаэг. — Мы пронесли его по всей деревне, опасаясь ошибки. Ни один не смог назвать его имени.

Эоган замолчал. Кто же он такой, этот найденыш? Может быть, лазутчик? Слишком сильно изранен. Конечно, морасты терпеливы, как все варвары, но так рисковать они бы не стали: он мог умереть, потому что раны, насколько успел заметить кузнец, были настоящие.

Наконец Эоган спросил:

— Как вы нашли его?

— Он лежал на берегу. Ройг сказал: «Убитый. Надо похоронить его». Я согласился с ним, и мы подошли ближе. В руке он сжимал кусок хлеба. Когда я прикоснулся к нему, он был очень горячий. Тогда мы дали ему воды, и я сказал: «Отнесем его в деревню». Ройг согласился со мной. Мы сняли наши щиты и сделали носилки. И тогда я увидел меч…

Лаэг оглянулся на своего друга. Ройг подошел ближе.

— Лаэг сказал мне: «Смотри, кто-то вонзил меч в землю, точно молился». Тогда я сказал: «Никто, кроме нас, в этих краях не молится своему оружию. Этот воин — нашей крови».

— Верно, — пробормотал Эоган.

— Я поклонился мечу и вытащил его из песка, — продолжал Ройг приглушенным голосом. — И тогда вслед за клинком вырвалась огненная струя. Мы едва успели отскочить.

— Дай мне этот меч.

Эоган повелительно протянул руку, и в его ладонь легла рукоять в виде головы и лап Хозяина. Кузнец осторожно провел пальцами по светлому клинку.

— Здравствуй, Илгайрэх, — прошептал он, склонившись над своим творением. — А я-то гадал, куда ты исчез с той поляны. Ты ведь не мог погибнуть. Я ковал тебя для победителя…

По красивой стали пробежала волна жара. Эоган поднял голову.

— Я узнал этот меч, — сказал он Лаэгу и Ройгу. — Это Илгайрэх, меч Гатала.

Лаэг нахмурился.

— Тогда надо понимать, что этот найденыш лишил тебя брата, твою сестру — мужа, а нас — великого вождя?

— Я спрошу его, — ответил Эоган просто. — Но даже если это и так, значит, Илгайрэх избрал Гаталу преемника. Когда это оружие оказывается воину не по руке, тот гибнет. Зачем нам спешить? Кем бы он ни был, он сам решил свою участь, осмелившись наложить руку на Илгайрэх.

— Как нам поступить с ним дальше? — спросил Ройг.

— Я заберу его к себе, — сказал кузнец. — Кто знает, может быть, сама река посылает нам его?

— А если «реку» зовут Фарзой? — в упор произнес Лаэг.

— Не хочешь ли ты сказать, что я должен бояться умирающего?

Мгновение Лаэг смотрел в светлые глаза кузнеца, потом опустил ресницы.

— Нет, — сказал он.

Они перенесли раненого в дом и уложили его на постель. Длинный меч оставили на скамье у стены.

Эоган сел рядом с незнакомцем и задумчиво уставился на него. Кто же он такой, похожий на человека их племени, найденный на берегу реки немым, беспомощным и безымянным, точно младенец, едва рожденный на свет?

Он был молод и, без сомнения, уже много воевал.

Эоган осторожно снял с него одежду. Две раны, на груди и на ноге, были еще свежими и зажили плохо. Одна из них раскрылась. Кузнец заметил следы от ударов кнутом, а на горле — большой синяк, словно кто-то пытался его задушить.

— Кого же ты привел в мой дом, Илгайрэх? — пробормотал он, обращаясь к мечу. — Кого ты выбрал себе новым хозяином?

Раненый тихо выдавил несколько бессвязных слов. Эоган укрыл его теплым одеялом и встал.

Снял с полок коробки и банки, поставил их на стол. Потом принялся растапливать козий жир. Работая, Эоган то и дело поглядывал на раненого. Было что-то знакомое в чертах его лица, хотя кузнец был уверен, что они никогда прежде не встречались. Прямая линия рта, широкие скулы, пушистые светлые ресницы, острый нос с россыпью бледных веснушек.

Он снова отвернулся и начал сматывать длинные льняные полосы для перевязки. Стоя к незнакомцу спиной, Эоган слышал, как тот снова невнятно забормотал, потом тяжело задышал и задвигался, стараясь улечься поудобнее. Эоган отложил в сторону полосы ткани, подошел поближе и осторожно поправил подушку, набитую соломой. Затылок под его ладонью был горячим и мокрым от пота.

Раненый закричал и никак не мог пробудиться. Он давился и хрипел, пытаясь крикнуть в голос и разбудить себя, но у него ничего не получалось. Он заметался и сразу почувствовал, что его удерживают чьи-то руки.

И тогда, простонав, он тихо позвал:

— Аэйт…

Кузнец вздрогнул от неожиданности, а потом едва не рассмеялся. Ну конечно же!.. У незнакомца было лицо Аэйта, только старше лет на пять и не такое конопатое. Эогану сразу стало намного легче. По крайней мере, одна загадка решена: он знает имя этого человека и представляет себе, чего от него можно ожидать.

Однако тут же возникли новые загадки, и Эоган не мог пока найти им объяснение. Придется ждать, пока брат Аэйта придет в себя и сможет разговаривать. Если он только захочет что-либо говорить.

Эоган вздохнул и принялся накладывать повязку на ту рану, что прошла в нескольких дюймах от сердца.

Через час, когда дыхание Мелы стало более ровным, Эоган прибрал окровавленные тряпки и таз с розоватой водой, устало сполоснул лицо и руки и занялся обедом. Поставил на стол две глиняных плошки с репной кашей, отломил от ржаного хлеба половину, положил две ложки. Потом взял с полки глиняную лампу, подлил в нее масла, зажег фитилек и направился в оружейную кладовую.

Это была крошечная комнатка без окон, темная, тесная. Здесь хранилось такое количество стали, что у Эогана всякий раз, как он заходил туда, появлялся во рту металлический привкус. У входа висел тяжелый темный занавес с кистями — от злого духа.

Эоган поднял лампу повыше и, выступая из темноты, на стенах засветилось оружие — короткие тесаки и длинные мечи, тонкие кинжалы с трехгранными клинками, хищные гизармы, алебарды, медные бляхи для щитов.

Но кузнец пришел сюда неради оружия. Здесь, в тесноте и мраке, скрывалась вдова Гатала — Фейнне.

Один только кузнец знал, почему она прячется.

Это случилсь в тот день, когда погибших провожали в безмолвный мир, где ревет огонь и не слышен голос человека. У Эогана до сих пор стоял перед глазами мертвый Гатал, некогда великолепный Гатал — с черным разорванным горлом и синеватыми щеками, словно бы втянутыми внутрь. Волнистые белокурые волосы опалены, как будто перед смертью он бежал сквозь пламя, ресницы сгорели. Рот приоткрыт, и это неожиданно сделало его похожим на изможденного старика. Он лежал на крестообразно сложенных дровах, обложенный вязанками хвороста.

Фейнне в своем белом платье с летящими по подолу цаплями стояла рядом и все не могла выпустить из рук его окоченевшую руку.

Стоя в головах убитого, Эоган держал за волосы одного из пленных. Народ Эогана и Фейнне до сих пор поил Черную Тиргатао человеческой кровью. В день, когда погребали Гатала, им хотелось, чтобы Смерть осталась довольна ими.

Глухо стучали о щиты рукояти мечей. Из толпы вышла женщина и подала Эогану чашу, в которой дымилась какая-то горячая жидкость. Эоган принял чашу и поднес ее к губам пленного. Тот выпил.

Это был худенький парнишка, может быть, на два или три года старше Аэйта. Он был бледен до синевы, однако не дрожал, не шарил по толпе глазами, и зубы у него не стучали. Когда он выпил, Эоган отобрал у него чашу и бросил ее себе под ноги. Глиняная посуда разлетелась на куски.

Прошло несколько минут, и глаза пленника расширились и восторженно заблестели, губы дрогнули в улыбке. И тогда Эоган спросил его, слегка потянув за волосы:

— Кого ты видишь сейчас перед собой?

— Я вижу Эсфанд, мою мать, — ответил он.

— Как твое имя?

На этот вопрос нельзя было отвечать. Имя даст колдуну ключ к его жизни. Но юноше было безразлично, потому что напиток уже лишил его воли. И он ответил:

— Эсфандар.

Огонь уже начал потрескивать. Хворост занялся. В ногах Гатала стал подниматься белый дым.

Не глядя, Эоган протянул руку, и ему подали новый меч, ни разу не побывавший в битве. Эоган с силой надавил на плечи Эсфандара и вынудил его встать на колени, потом лечь лицом вниз. Он подчинился, точно во сне, и только сильно вздрогнул, ощутив прикосновение стали.

— Тиргатао! — закричал Эоган звенящим голосом. — Черная Тиргатао с огненным рогом!

Мгновение было тихо и только трещали тонкие ветки в погребальном костре. И вдруг огонь взревел, и над распростертым телом вождя поднялась исполинская черная тень женщины, окутанной клубами густого дыма.

— Кто меня звал? — угрожающе проговорила она.

— Я, — ответил кузнец.

— Назови свое имя, человек с мечом для жертвоприношений, — прозвучал хриплый голос.

— Зачем оно тебе, Черная Тиргатао? Вот Эсфандар, сын Эсфанд. Возьми его кровь, а взамен окажи нам услугу и забери к себе наших погибших.

Смерть засмеялась. Теперь в ее голосе звучали алчность и нетерпение. Эоган глубоко вздохнул и резким движением вонзил меч в затылок юноши. Эсфандар ударил по земле босыми пятками и замер. Кузнец бросил меч рядом с телом. Пылающие руки черной богини простерлись над Гаталом.

И тут раздался гневный крик Фейнне:

— Не смей его трогать!

Эоган метнулся к сестре, схватил ее за плечи, зажал ей рот ладонью. Смерть повернулась в сторону Фейнне и встретила яростный взгляд ее светлых глаз, сверкающих над огрубевшими пальцами Эогана.

— Ты, женщина… — прошипела Тиргатао, поднимая руку.

— Нет! — закричал кузнец и, сбив сестру с ног, бросился на нее и закрыл ее своим телом.

Прошло несколько секунд, прежде чем богиня отвернулась, но Эоган не шевелился до тех пор, пока языки пламени не поглотили и Смерть, и погибших, и Эсфандара, сына никому здесь не ведомой Эсфанд.

Фейнне была странно неподвижна. Тяжело дыша, кузнец приподнял ее за плечи, заглянул ей в лицо и помертвел. Тиргатао успела коснуться вдовы Гатала своим огненным дыханием, и Эоган, наделенный Темной Силой, лучше, чем кто бы то ни было, видел, как меняется лицо Фейнне. Оно бледнело, серело, под глазами появились черные круги, губы стали коричневыми, словно их вымазали пересохшей кровью. Из пустых глаз Фейнне на него глядела черная богиня с огненным рогом.

Кто-то остановился рядом с ними, и тихий женский голос произнес:

— Позволь мне помочь твоей сестре, Эоган.

Это была Фетан, благодарная кузнецу за то, что он не давал ей умереть. Фетан протянула руку, желая коснуться волос Фейнне, и кузнец успел как раз вовремя, чтобы отшвырнуть ее в сторону.

Он поднял сестру с земли. Вся осыпанная пеплом и пылью, она лежала у него на руках, запрокинув голову, и он видел ее горло.

Фетан ползала по земле, точно искала что-то. Под пристальным взглядом Эогана она съежилась и замерла, а потом неожиданно зарыдала в голос, ударяя кулаками о землю. Кузнец мельком подумал о том, что надо бы получше заботиться о Фетан, и тут же забыл о ней.

Почти бегом он добрался до кузницы, уложил Фейнне на кровать, лихорадочно собрал из звякающих банок по щепотке своих горьких трав и заварил их. Фейнне непонимающе уставилась на темную жидкость, которая плескалась в кружке у самого ее лица. Руки кузнеца тряслись.

— Пей, — хрипло сказал он.

Фейнне не пошевелилась.

Он схватил ее за волосы, раздвинул грязными пальцами зубы и влил ей в рот обжигающий отвар. Она пронзительно закричала, слезы потекли из ее глаз. Выпустив Фейнне, кузнец перевел дыхание. Она склонилась головой к его коленям и замерла.

Эоган молча смотрел на свою сестру. Если ему не удастся изгнать Смерть из тела вдовы Гатала, он убьет ее. Смерть не будет жить среди его народа. Он перережет ей горло и сожжет свою Фейнне на можжевеловом костре, а пепелище присыплет солью и вгонит в него новый меч по самую рукоять.

Лучше бы Эоган ошибся. Но он не ошибался никогда.

Кузнец заставил Фейнне выпить вторую чашку. Она покорно проглотила все до капли и застыла, глядя в одну точку. Выждав полчаса, Эоган взял ее за волосы и обратил к себе ее лицо.

Сероватый оттенок кожи пропал, черные круги вокруг глаз побледнели, стали желтыми.

Он подал ей третью чашку и приказал:

— Пей!

Она подчинилась и потеряла сознание.

Держа в руке масляную лампу, Эоган остановился над своей сестрой и посмотрел на нее сверху вниз. Она сидела на полу оружейной кладовой, уткнувшись лицом в колени. Мрак почти полностью скрывал ее, и только растрепанные волосы выделялись в темноте светлым пятном.

— Фейнне, Подруга Воинов, — позвал Эоган.

Глухой голос откликнулся не сразу.

— Зачем ты пришел, кузнец?

— Я хочу накормить тебя, — ответил он.

Женщина не пошевелилась.

— Уходи, — сказала она все так же глухо.

— Я не уйду.

Она подняла голову, и он увидел ее сухие, больные глаза.

— Оставь меня, — повторила она. — Оставь меня плакать.

— Но ты не плачешь.

— Нет, — сказала она, — я плачу, Эоган.

Кузнец поставил лампу на пол. Фейнне снова опустила голову в колени. Красноватый свет играл на клинках, висящих по стенам, и тем же стальным блеском, словно в ответ, вспыхивали длинные волосы Фейнне.

Наклонившись, он схватил ее за косы и заставил подняться на ноги. Фейнне пронзительно вскрикнула. Эоган с размаху ударил ее по лицу. Она стала вырываться, а он потащил ее прочь, через кузницу, через жилую комнату, к двери, и по дороге все время безжалостно бил ее. Она яростно отбивалась, не замечая боли.

Наконец он выволок ее на улицу и бросил в пыль. Яркий солнечный свет ударил ее по глазам, и она закричала. Дверь в полутемный дом была совсем рядом, но на пути к спасительному мраку стоял Эоган. Не было в тот миг никого ненавистнее.

Четырежды Фейнне пыталась проскочить мимо него, и всякий раз кузнец резким ударом отбрасывал ее назад. Наконец она осталась лежать неподвижно. Тогда Эоган склонился над ней и помог ей встать на ноги. Она всхлипывала. Эоган осторожно взял ее за плечи и отодвинул от себя, чтобы получше рассмотреть.

Фейнне болезненно щурила глаза. Смерть ушла из ее тела. Теперь она была просто женщиной, подурневшей от горя, приглушенного травами Эогана, от которых расширяются зрачки. Она очень похудела и стала теперь похожа на угловатого подростка с острыми локтями и торчащими ключицами. И только один след навсегда оставила по себе Черная Тиргатао с огненным рогом.

Седину.

Эоган взял в руки спутанную длинную прядь волос Фейнне и отвел ее с лица сестры. В его пальцах тускло отсвечивало серебро. Ему сперва даже показалось, что сестра осыпала косы пеплом, и если стряхнуть золу, вымыть, высушить эти мертвые серые волосы, то снова, как прежде, засияет мягкое золото.

— Будь ты проклят, Лишенный Имени, — шепнул он.

Эоган сидел, опустив подбородок на ладонь, и смотрел, как Фейнне ест. После каждой ложки она поднимала глаза и смотрела на него умоляюще. Но Эоган был беспощаден, и Фейнне вновь принималась за еду.

И так день за днем, думал кузнец. Когда он пытался разговаривать с ней, ему казалось, что он идет против сильного ветра.

Наконец миска опустела.

Эоган взял сестру за подбородок и поцеловал ее в лоб.

— Умница, Подруга Воинов.

Она слабо улыбнулась. Первая улыбка за все это время. Эоган стиснул зубы.

И тогда она увидела окровавленного человека, который лежал в постели у маленького окошка. Она нахмурилась. Встала. Затаив дыхание, Эоган следил за ней. С секунду она рассматривала раненого, потом перевела взгляд на своего брата.

— Кто это, Эоган? — спросила Фейнне.

Словно что-то подтолкнуло кузнеца, потому что еще мгновение назад ничего подобного ему в голову не приходило. Он встал рядом с сестрой и взял ее за плечи.

— Это твой будущий муж, Фейнне.

Мела лежал в полутемной комнате, совершенно ему незнакомой, и пытался понять, что же с ним произошло. Он помнил, как они с Аэйтом выбрались из замка. Потом Ингольв Вальхейм подал ему воды. Где Аэйт? Что с ним случилось? Почему он лежит здесь, и кто перевязал его раны?

Мела закрыл глаза, проваливаясь в забвение. Сквозь сон он чувствовал, как его усаживают и подносят к его губам горячую чашку. Его заставили выпить — он не почувствовал вкуса — и снова уложили, заботливо подоткнув одеяло.

Он заснул.

Проснувшись через несколько часов, он сразу ощутил чье-то присутствие. Кто-то рядом терпеливо дожидался, пока он придет в себя. Вот этот кто-то пошевелился… Мела приподнял ресницы, желая потихоньку рассмотреть свою сиделку.

Первое, что он увидел, были коротко стриженые жесткие волосы и светлая борода, резко выделявшаяся на красноватом лице.

Он был в плену.

Почувствовав на себе взгляд, Эоган быстро повернулся.

— Ты можешь говорить?

— Да, — ответил Мела. В его мутных глазах мелькнула и бессильно погасла ненависть.

Шершавая ладонь провела по его лбу.

— Тебе лучше?

Мела прикрыл глаза, не в силах кивнуть.

— Вот и хорошо, — негромко сказал Эоган.

Мела отвернулся и еле слышно простонал сквозь стиснутые зубы. Его здесь приняли за зумпфа. Потому и перевязали, потому и накормили. Неожиданно он вспомнил, как расстался с Аэйтом: брат бросил его на берегу. Бросил одного, беспомощного, на верную смерть — видимо, больной брат стал для мальчишки обузой. В глазах Мелы этот поступок не мог иметь никакого иного объяснения.

Оставалось последнее: сказать врагам правду, назвать свое настоящее имя, и пусть делают с ним, что хотят. В том, что враги жестоко отыграются на нем за свою ошибку, Мела не сомневался. Но лгать он не хотел.

Он повернулся в постели и встретил внимательный взгляд Эогана. Кузнец улыбнулся и спросил как можно мягче:

— Как твое имя, молодой воин?

Вот и все, подумал Мела.

— Я Мела, сын Арванда, — устало сказал он и прикрыл глаза. Но в тот же миг ему показалось, что он сказал недостаточно, и добавил, чтобы не оставалось сомнений: — Я стоял по правую руку от Фарзоя.

Вот теперь действительно все. Он глубоко вздохнул и отвернулся.

Эоган не был удивлен, услышав это признание. Он засмеялся. На радостях он стиснул руку Мелы, не рассчитав сил, и раненый поморщился.

— Я знал твое имя, — сказал Эоган, усмехаясь в бороду. — Я спросил, чтобы проверить тебя.

Мела молчал. Ему вдруг стало тоскливо.

— Ты похож на своего брата, — продолжал кузнец. — Я Эоган. В моем доме с тобой не случится ничего плохого…

— Не говори мне о брате, — с трудом вымолвил Мела.

Кузнец заметно встревожился.

— Что с ним? Он жив?

— Надеюсь, — сказал Мела. — И пусть будет счастлив, если у него получится.

Эоган нахмурился.

— Что случилось?

— Ничего особенного. — Мела приподнялся, опираясь на локоть, и тут же снова упал на подушку. — Вероятно, у колдунов это обычное дело. Он бросил меня одного умирать на берегу…

— Ты был не один, — возразил Эоган. — Аэйт оставил с тобой меч. В нем заключена часть Силы Подземного Хозяина. Ничтожная часть, но в наших мирах она обладает большим могуществом.

Мела покривил губы.

— Разве меч подаст воды? Принесет хлеба? Он может только убить.

— Меч может позвать на помощь, — ответил Эоган.

Мела вскинул на него глаза.

— Ты шутишь, Эоган?

— Вовсе нет. Я сам ковал его. Скажи мне, как он попал к тебе?

— Забери его, — тихо сказал Мела. — Мне он не принес удачи.

— Как ты завладел им? — повторил Эоган.

— Я поднял его из травы, где он лежал. Гаталу он был уже не нужен.

— Значит, ты бился с вождем?

— Нет. В меня стреляли его лучники, — сказал Мела. — Но если бы я сражался с ним один на один, он победил бы меня. Гатала убил тот, у кого нет имени.

Эоган задумался. Да, Аэйт не ошибался в своем брате. Осталась только одна неясность.

— Зачем ты остриг волосы, Мела?

Мела отчетливо скрипнул зубами.

— Я покрыл себя позором ради Аэйта, — сказал он. — Я украл золото, потому что хотел выкупить его из плена. Фарзой срезал мои косы, отобрал мое оружие, а потом велел сбросить на копья, торчащие вверх наконечниками. Я сам не понимаю, как остался жив. Это колдовство…

Глаза Эогана блеснули так, что Мела ощутил это даже сквозь опущенные веки.

— Не радуйся, Эоган, — проговорил он. — Все это не имеет уже никакого значения. Я рассказываю тебе это только потому, что моя история уже никому не может причинить вреда. Не жди от меня большего. Лучше бы мне умереть тогда, на копьях, чем сейчас…

— Почему ты говоришь о смерти, Мела?

— Я был правой рукой Фарзоя, и Фарзой поставил меня вне закона. Я сложил свою жизнь к ногам Аэйта, и Аэйт меня предал, — ровным голосом сказал Мела. — Только враги были добры ко мне. Когда мир переворачивается и реки начинают течь по небу, остается только умирать. Что ты сделаешь со мной, Эоган? Скажи правду, чтобы я мог набраться мужества.

— Оно тебе понадобится, — отозвался Эоган. — Меч Гатала будет тебе по руке, старший сын Арванда.

— Я не понимаю тебя.

— Ты уже умер один раз, Мела, — сказал Эоган. — Река послала нам тебя, немого, как дитя, точно ты вышел из ее лона. Я дам тебе другое имя. Я отдам тебе свою сестру, Фейнне. Вместе с мечом Гатала ты поднял из травы его судьбу. А нам нужен вождь.

Мела почти ничего не понимал из того, что говорил ему этот недобрый, проницательный человек. Но то, что он сказал о вожде, было ему понятно.

Подумав немного, Мела спросил:

— Разве ты не можешь сам возглавить воинский союз?

— Нет, — тут же ответил Эоган.

— Почему?

Мела ожидал подвоха, но прямой ответ успокоил его.

— Я колдун.

И это тоже было понятно. Ни один воинский союз не потерпит в своей среде колдуна.

— Решай, Мела, — повторил Эоган.

— Ты, наверное, думаешь, что я захочу отомстить Фарзою за свой позор?

— Нет, — ответил Эоган. — Каждый из нас носит свое наказание в себе. За свою жестокость Фарзой накажет себя сам.

— Стало быть, у меня есть выбор, — медленно проговорил Мела.

— Я могу стать либо вождем своих врагов, либо их рабом.

Эоган усмехнулся.

— В сущности, это одно и то же, — сказал он. — Во всяком случае, для тебя и на первое время.

Мела поднял глаза и долго смотрел на кузнеца.

— Будь по-твоему, — сказал он наконец.

Эоган встал и громко крикнул в глубину дома:

— Фейнне!..

Мела увидел женщину. Она была тонкой и хрупкой, как девочка. Ее молодое лицо, странно похожее на лицо Эогана, показалось ему очень красивым. У нее были такие же светлые узкие глаза, но они не слезились, и в них не было красных прожилок. Длинноватый нос придавал ее лицу гордое выражение. На левой щеке у нее была ямочка, но присмотревшись внимательнее, Мела понял, что это маленький шрам от какой-то очень давней ранки. Может быть, в детстве напоролась на ветку или что-нибудь в том же роде. И когда он подумал о детстве Фейнне, у него вдруг заныло в груди.

Эоган подтолкнул женщину в спину, и она послушно подошла ближе. Она смотрела на Мелу словно из другого времени, из темного забытого прошлого. Две ее тонких косы были переброшены на грудь, и серебро волос тускло блестело, выделяясь на белом льняном платье.

— Вот Фейнне, — сказал Эоган, — она будет твоей женой.

Он еще раз легонько подтолкнул сестру вперед, и она взяла Мелу за руку. Пальцы у нее были узкие и теплые. Она смотрела не на Мелу, а на брата.

Широкоплечий, светлобородый, в рубахе навыпуск, босой, он стоял перед ними, разглядывая их так, словно они были творениями его искусных рук и не успели еще остыть после ковки.

— Вот Мела, старший сын Арванда, — сказал кузнец. — Он будет твоим мужем, Фейнне.

— Как ты скажешь, Эоган, — отозвалась женщина.

Мела прикусил губу. Неожиданно он почувствовал себя обманутым.


Они шли берегом реки, потому что леса здесь были непроходимы. Аэйт видел, как потемнело, меняя цвет, небо, и понял, что Элизабет вновь завела их в другой мир. Теперь его это уже не пугало.

Река постепенно становилась шире. Берега терялись в гиблых комариных топях. Они брели по старой гати, боясь остановиться, чтобы их не засосало в трясину. Заваленная гнилыми бревнами, заросшая осокой, река исчезла в болоте. Потом болото кончилось, и потянулись рыжие выжженные луга. Тяжелое небо странного темно-фиолетового цвета нависло над ними. Мутное солнце светило сквозь туман.

То и дело им встречались сгоревшие деревни. Над пепелищами белыми пятнами высились печи. Они словно хотели куда-то уплыть, и волны тумана колыхались вокруг них. То и дело путники натыкались на измятые шлемы, гнутые кирасы, ржавые мечи.

Аэйт шел и шел, не останавливаясь, точно какая-то сила гнала его через эти мертвые земли. Одноглазый плелся за ним.

Черные обгоревшие сосны торчали среди опавшей хвои, как пальцы на отрубленной кисти. Ни один звук не нарушал тишины. Это был мир давней войны. Она опустошила эти земли и ушла.

Но хуже всего было другое. Они не могли отсюда выбраться, потому что здесь не было реки Элизабет, которая несла свои зеленые воды через множество миров. Аэйт понимал это, но не останавливался. Его целью было не остаться в живых, а избавить свой мир от страшной злой тени.

— Аэйт, — хрипло сказал, наконец, одноглазый. — Куда мы идем?

Юноша отбросил с лица влажные волосы и поглядел на своего спутника.

— Не знаю.

— Что это за местность?

Аэйт видел, что одноглазый не на шутку испуган.

— Я не знаю, — повторил он.

Бродяга отступил от него на шаг и прижался к стволу обгоревшего дерева. Его единственный глаз загорелся желтоватым огнем, рот искривился.

— Щенок! — прошипел он. — Куда ты завел меня?

— Не знаю, — в третий раз сказал Аэйт. — Ты бывал здесь когда— нибудь?

— Ни разу. Этих мест просто не существует. — Бродяга озирался, как зверь, попавший в ловушку. — Сознайся, ведь это твое колдовство?

— Нет, — сказал Аэйт. — Это Элизабет смеется над нами.

— Элизабет? — закричал бродяга, теряя самообладание, и вдруг истерично захохотал, взвизгнув и несколько раз стукнувшись затылком о дерево. — Ты говоришь о реке?

Аэйт кивнул.

— Мы с тобой забрели в тупик, — добавил юноша. — Из этого мира нет выхода.

— Почему? — удивился одноглазый. — Если идти вперед и вперед, то можно, в конце концов, добраться до края.

— До края чего? — в упор спросил Аэйт. — Это другой мир, пойми ты наконец!

Он сел на землю. Было тихо и очень душно. От земли парило и остро пахло хвоей, как будто ее нарочно обварили кипятком. Аэйт несколько раз глубоко вздохнул, но так и не насытился воздухом.

Одноглазый молча наблюдал за ним. Аэйт поднял голову и встретил его взгляд — трусливый и злобный.

— Не надейся, — еле слышно выговорил Аэйт. — Когда-нибудь я сумею убить тебя.

— Если раньше не сдохнешь, — огрызнулся одноглазый.

Брат Мелы встал, с трудом сделал несколько шагов и обернулся.

— Иди, — велел он одноглазому, сопровождая свой приказ кивком.

И было в этой маленькой хрупкой фигурке нечто такое, что одноглазый разбойник не посмел ослушаться. Хмурясь и поводя тяжелыми плечами, он пошел следом за Аэйтом. Рано или поздно мальчик споткнется и упадет, и тогда…

Аэйт потерял счет дням. Они все брели и брели по мертвому миру. Аэйта шатало от голода. Иногда им попадались источники, но вода в них была нестерпимо горькая и почти не утоляла жажду. Они съели последнюю крошку из запасов одноглазого. Постепенно, по мере того, как Аэйт слабел, одноглазый все реже вспоминал о Силе, скрытой в маленьком воине, однако нападать на него пока не решался.

Аэйт все еще не терял надежды отыскать живую деревню. Но все дома, что им попадались, были разрушены, и видно было, что в них очень давно уже никто не живет.

Они миновали большую поляну, бывшую некогда полем битвы. Кости воинов, давно выбеленные ветрами, заросли мхом, доспехи большей частью проржавели и сгнили. Стрелы, луки, костяные обломки, мечи с ржавыми и зазубренными клинками, щиты с потемневшей или совершенно смытой росписью — все это валялось кучами, и ничья рука не прибрала бренные останки, словно в битве погибли последние люди этого мира и не осталось никого, кто пришел бы на это поле с погребальным факелом.

Так они шли под низким фиолетовым небом, которое давило на их плечи почти ощутимой тяжестью. Солнце, утонувшее в мутном тумане, почти не разгоняло сумерек. Аэйт жевал безвкусные корни болотных цветов, но только становился еще голоднее. Он выломал себе палку и шел, опираясь на нее, как старик. Потом палка стала для него слишком тяжелой, и он выбросил ее.

Одноглазый посматривал на него, как старый волк, выжидающий, пока добыча ослабеет, и Аэйт хорошо понимал это. Он боялся спать, а когда усталость валила его с ног, дремал урывками, не выпуская из рук кинжала. Убить одноглазого ударом ножа он не сможет, но в случае нападения оружие не повредит. Разбойник, по крайней мере, чувствовал боль.

Однажды в сумерках одноглазый схватил его за горло. Аэйт захрипел, но вместо того, чтобы пытаться разжать железные пальцы, тискавшие его шею, выбросил вперед руку с кинжалом и нанес удар. Зарычав, одноглазый выпустил Аэйта и прижал ладонь к животу. Аэйт ударил его снова, а потом, задыхаясь, отскочил.

Одноглазый выпрямился и показал Аэйту ладонь, которую держал на животе. Ни крови, ни малейшей царапины не было.

— Я убью тебя, — сказал Айэт.

— Бедный колдун! Как же ты это сделаешь? — Одноглазый склонил голову набок и рассмеялся.

— Я отрежу тебе голову, — тихо ответил Аэйт.

— Ручонки дрогнут, — презрительным тоном произнес разбойник.

— Не дрогнут, — сказал Аэйт. — Разве что стошнит.

Одноглазый перестал улыбаться. Он увидел, что юноша не шутит, и отступил на шаг, настороженно наблюдая за ним. Но Аэйт только устало перевел дыхание и махнул рукой. Они снова пошли вперед.

Вскоре лес кончился, и начались луга. Здесь пожаров не было, и трава росла высокая, сочная, но темная, порой в синеватых пятнах, точно порченая. В этом мире нигде не было добра. Острые края осоки резали руки. Под ногами хлюпала вода. Пахло гнилью. В тумане путники едва видели друг друга.

Теперь одноглазый шел впереди. С трудом передвигая ноги, Аэйт думал о том, что эта ночь, скорее всего, будет для него последней. Разве что он догонит одноглазого и прямо сейчас, пока еще остаются силы, сделает попытку перерезать ему горло.

Луг закончился. Они ступили на лесную дорогу, давно уже заросшую. Ветви заплели ее, кустарник поднялся между колеями, выбитыми некогда тележными колесами. В лесу было уже темно, но Аэйт упорно шел вперед, изредка подгоняя одноглазого. В чаще по обе стороны от дороги мелькали неприятные тени с горящими глазами, но близко подходить они не решались. Несколько раз доносился хриплый смех. Аэйт лишь мотал головой и упорно продолжал идти.

У него снова заболела старая рана на руке. Временами сознание его мутилось, и ему чудилось, будто он вновь бежит из плена, не зная о том, что ноги сами приведут его обратно, куда бы он ни пошел.

Потом сознание начало раздваиваться. Он словно видел сам себя со стороны. И пока один Аэйт шел, спотыкаясь, по глухому лесу, второй откуда-то издалека наблюдал за ним и тщетно старался объяснить, как бесполезны его попытки спастись.

А потом появился третий Аэйт и крикнул: «Я иду искать Элизабет!» И сразу все исчезло. Остался только младший сын Арванда, шатающийся от усталости, голодный, но все еще живой. И очень упрямый.

Уже светало. Туман постепенно рассеивался. На траве и в паутине вспыхнула роса, и от ярких оранжевых огней Аэйту на мгновение стало легче дышать. Он был с ног до головы покрыт испариной. Все завязки на груди и горле он давно распустил, но все равно задыхался, таким густым и влажным был воздух. Небо окрасилось в багровый цвет. Постепенно оно темнело, становясь фиолетовым. Далекое солнце было окутано испарениями.

Аэйт споткнулся и упал. Гибким движением одноглазый повернулся к нему и бросил на него жадный взгляд.

— Я еще жив, — хрипло сказал Аэйт и встал. И, видя, что его спутник по-прежнему стоит, облизывая губы, прикрикнул: — Да иди же, стервятник!

Но не успели они сделать и десяти шагов, как впереди послышались пыхтение и топот. Какое-то массивное существо уверенно ступало по сырой земле, время от времени шлепая по ней чем-то тяжеловесным.

Аэйт поднял голову, чувствуя страшную усталость.

Вскоре существо показалось между деревьями. Это была гигантская ящерица, которую можно было бы принять даже за дракона, будь у нее крылья. Она яростно раздувала красноватые ноздри, из которых вырывалось легкое огненное облачко. Рот ее был разорван удилами, с которых капала темная кровь. Она быстро переставляла короткие сильные лапы и изредка ударяла хвостом по опавшей хвое.

На ящерице восседала старуха в рваных парчовых юбках. Меховой плащ окутывал ее плечи, седые волосы разметались по плечам. Безжалостно дергая поводья, она подгоняла ящерицу и поносила ее последними словами. Поводья извивались у нее в руках, и Аэйт увидел, что это были живые змеи.

Заметив Аэйта, старуха резко остановила ящерицу и соскочила с ее спины. Аэйт медленно встал. Маленькие злые глазки старой ведьмы впились в него, потом скользнули по спутнику Аэйта, и в них появилось нескрываемое веселье. Ведьма разинула рот, выставив длинные желтые зубы, и громко захохотала.

Одноглазый смотрел на нее, словно силясь что-то вспомнить, и вдруг закричал и бросился к Аэйту, хватая его за рукава. Аэйт отстранился. Одноглазый упал на землю, царапая пальцами по хвое, как будто хотел зарыться в нее.

— Свет Хорса на вашем пути, госпожа, — вежливо сказал Аэйт.

Ведьма ухмыльнулась и обтерла мокрый рот ладонью.

— «Свет Хорса», — передразнила она. — В этом мире нет никакого Хорса.

Аэйт молчал. Ведьма бесцеремонно рассматривала его.

— Ну! — прикрикнула она. — Что ты здесь делаешь?

— Я заблудился в мирах, госпожа.

— А этого зачем с собой таскаешь? Кто он тебе?

Она потыкала в одноглазого ногой, задирая парчу длинной юбки. Аэйт посмотрел на своего пленника и вдруг поймал его взгляд, испуганный, умоляющий. Это было так неожиданно, что слова «это мой враг» застряли у Аэйта в горле. Вместо этого Айэт сказал:

— Не смотрите на него, госпожа. Он тень и не отвечает.

— Жалеешь, — хмыкнула ведьма. — Ох, какой дурак… Поверь старухе: первое правило — не жалей нежитей. К добру сие не приводит.

Ящерица неожиданно ткнула старуху мордой под колени, так что ведьма чуть не растянулась на хвое. Обернувшись, она больно стукнула саламандру по носу кулаком, унизанным перстнями. На одном из граненых сапфиров осталась кровь.

— Ах, ненасытная утроба! — крикнула ведьма. — Жри, коли проголодалась.

Саламандра отползла, волоча тяжелый хвост, обвилась в сторонке вокруг высокой сосны и запылала. Огромный оранжевый факел взвился в хмурое фиолетовое небо, и мрак от этого сгустился еще больше.

Ведьма опять повернулась к Аэйту и самодовольно охлопала себя по бокам.

— Я — хозяйка этого мира, — произнесла она.

— Ведь это вы завели нас сюда, госпожа?

Пронзительный хохот ведьмы разнесся среди мертвых деревьев и канул, будто в вату.

— Я! — крикнула она. — Может, ты еще знаешь, почему?

Аэйту вдруг показалось, что он узнает этот хриплый, сорванный на чужом ветру голос.

— Вам виднее, госпожа.

Ведьма наставила на него костлявый палец.

— Да, это я завела тебя сюда. Ты — Аэйт из Элизабетинских болот. Ты был в замке Торфинна и разрушил его.

— Чем же я провинился перед вами, госпожа?

— Чужое оружие! Ответ написан у тебя на ладони, младший сын Арванда.

— Откуда вы знаете, госпожа, как меня зовут?

— Какой же ты еще мальчик… — Она покачала головой, и ее тяжелые серьги зазвенели. Потом ведьма нахмурилась и произнесла, четко выговаривая каждое слово: — Ты один из нас, Аэйт, сын Арванда. Ты наделен Силой. Отныне в мирах Элизабет о тебе будут знать все. Я — Имд, которую ты лишил крова. — Она презрительно посмотрела на одноглазого, жмущегося к ногам Аэйта. — А эта тварь, между прочим, проклята. Ишь, перетрусил. Правильно делает. Небось, даже имя свое позабыл, а?

— Да.

— Да вы никак подружились? — с подозрением спросила старуха.

— Когда-нибудь я убью его, госпожа Имд, — честно ответил Аэйт.

— Правильно! — захохотала ведьма. — Убьешь! А его нельзя убить, знаешь? Уже пробовал? — Она наклонилась и, кряхтя, потрогала одноглазого, словно хотела проверить его на прочность.

— Лет двести еще протянет… — сказала она, выпрямляясь.

— Вы знаете, кто наложил на него заклятие, госпожа Имд?

— Да я и наложила, — помолчав, ответила ведьма и вызывающе вскинула голову. — А что? Хорошая работа.

— Вы можете снять его?

— Зачем это? — Колдунья пожала плечами. — Через двести— триста лет он сам освободится. Любое заклятие со временем слабеет. Пусть чары ветшают своим порядком.

— Мне некогда ждать, госпожа Имд, — сказал Аэйт. — Я должен убить его сейчас. В нем слишком много Зла.

— А что ты думал? Уж ежели Имд-тролльша берется за дело, она делает его хорошо, с душой… А тут еще, помнится, был особый случай. Сам Торфинн попросил… покойничек… — Ее взгляд помутнел, крючковатый нос задрожал — она явно собралась плакать.

— Мне очень жаль, госпожа Имд, — начал Аэйт.

— Не ври! — взвизгнула ведьма. — Жаль ему… Надо же, выискалось орудие судьбы… сопливое… — Она высморкалась в подол парчовой юбки. — Ну, и как ты собираешься убить его, а?

— Не знаю.

— Помогать не буду, — предупредила Имд.

— Скажите мне только, госпожа Имд, кто он, как его имя. Остальное я сделаю сам.

— Ох-ох-ох. Какой шустрый. Сам он сделает. — Ведьма уставилась в спокойные светлые глаза Аэйта и передернула костлявыми плечами. Было в этих ясных глазах что-то очень неприятное. Уж больно уверенно они смотрели. Наконец, Имд проворчала: — Да и не знаю я, как его звать-то, охламона…

— Что? — вскрикнул Аэйт.

Ведьма злорадно ухмыльнулась.

— А вот так, касатик. Дел у меня других нет, что ли, интересоваться чужими именами? Меня попросили изготовить пулю и вложить в нее заклятие попаршивее, чтобы от него все кишки сплелись и на бантик бы завязались. Ну, я и постаралась. На славу постаралась. В таких мертвых равнинах побывала, ух! — Она посмотрела на одноглазого. — Да встань ты… Теперь-то чего уж бояться. Ты, брат, прости, но вот не помню я, в честь чего Торфинн, покойничек, так на тебя взъелся. И чего ты там натворил непотребного, тоже не упомню. Старость не радость, вот так-то, касатик.

— Госпожа, — сказал Аэйт и наклонил голову, — позвольте хотя бы ему вспомнить, как его звали.

Ведьма молчала так долго, что Аэйт не выдержал и вскинул глаза.

— До чего настырный… — вздохнула Имд. — Далеко пойдешь, Аэйт, сын Арванда… — Палец с острым ногтем уперся Аэйту в грудь. — Тебе надо — ты и заставь. Открой его память. Ты можешь. — Она помолчала и повторила, заметно мрачнея: — Да, ты можешь…

Идм отошла в сторону и расселась на земле, раскинув юбки веером. Аэйт в растерянности смотрел на нее.

— Ты можешь! — крикнула она ему, вытягивая шею.

Аэйт выпрямился.

Одноглазый, дрожа, стоял перед ним. Он чувствовал что-то странное. Как будто грубые руки перетряхивали его сознание. И ему было больно и нестерпимо стыдно. Такого он не испытывал еще никогда.

С трудом, преодолевая невидимую, но очень сильную преграду, одноглазый вымолвил:

— Корабль…

— Какой корабль? — тут же спросил Аэйт.

Одноглазый внутренне заметался, услышав его голос. Голос господина. Беспощадный, всепроникающий. Ему хотелось бы скрыться, но он заранее знал, что это невозможно. Он обязан отвечать. Но он не знал, что говорить.

Голос повторил:

— Какой корабль?

— Корабль и я… Нас звали одинаково…

Одноглазый пошевелил губами, но не смог произнести больше ни звука и вцепился обеими руками себе в волосы.

Корабль. В той, прошлой жизни он командовал людьми и у него был корабль. Смутно мелькнуло и тут же исчезло видение полосатого паруса, и одноглазый невольно вздохнул:

— Эх…

— Охи да ахи делу не помогут, — сказал Аэйт разочарованно.

Имд хрипло захохотала.

И тут по спине одноглазого пробежал странный холодок. Он схватил Аэйта за плечи и заорал ему в лицо:

— Повтори! Что ты сказал?

Аэйт слегка отстранился. Однако когда он заговорил, его голос звучал ровно:

— Я сказал: «Охи да ахи делу не помогут…»

— Ахи… — повторил бродяга, лихорадочно вглядываясь в бледное лицо Аэйта. — Ах… АХЕН.

Одноглазый завопил.

После десятилетий пустоты к нему неожиданно вернулось это имя. Оно пришло, как вспышка далекой зарницы, слетев с губ этого мальчика, его врага, маленького колдуна с черным крестом на ладони.

— Ахен! — крикнул одноглазый в туман, упиваясь.

Боги морского берега, как он мог забыть то утро, когда они вошли в поверженный город Карла Незабвенного! Они устало брели по Первой Морской улице, мимо деревянных заборов, расцвеченных пестрыми гирляндами белья… По левую руку крыши домов виднелись почти вровень с мостовой…

Он закрыл глаз.

День был тогда ясный, пронзительно синий. Скрипели колеса, стучали сапоги. Лица вставали перед ним отчетливо, как в кошмаре. Спокойный, рассудительный Тоддин по прозванию Деревянный. Бастард Хилле — у папаши только и хватило ума, что подарить парнишке роскошный плащ (из-за этого плаща Хилле окрестили «Батюшкой-Барином»). Светловолосый зеленоглазый Иоганн Норг — его убили во время ахенского мятежа в первую зиму Завоевания. Худенький драчливый граф Отто фон Хильзен — тогда ему не было и двадцати лет… Интересно, какой смертью он умер, где похоронен…

Одноглазый тряхнул головой, но тени прошлого не уходили. Носатый Меллин, верзила Колдитц, плотный туповатый Иннет, золотоволосая воительница Амда… И только самого себя он терял в этом потоке воспоминаний и все не мог назвать своего имени.

Усталые, голодные, оборванные, они стояли перед ним на площади. На первой площади завоеванного ими города. Как во сне, мелькали перед ним повязки на ранах и заплаты на куртках, дырявые сапоги, ввалившиеся глаза, грязные волосы. Хильзен поминутно зевал, вспомнил одноглазый. Он был ранен и очень устал. А Батюшка-Барин кашлял…

Потом пришло синее небо и полосатый парус над головой.

И оскаленная медвежья морда над волнами…

Корабль назывался «Медведь».

— Бьярни, — шепотом выговорил одноглазый. — Тогда меня звали Бьярни.

— Бьярни, — повторил Аэйт, словно желая привыкнуть к этому имени.

Одноглазый улыбнулся. Так улыбается молодой император, впервые услышав обращенное к себе «сир».

Аэйт тихонько вздохнул от усталости и спросил:

— Ты вспомнил, что ты сделал?.. из-за чего тебя?..

— Да, — сказал Бьярни. — Я завоевал Ахен.

И впервые за все эти годы рассмеялся от души.

— Вот и ладушки, — прозвучал хриплый голос ведьмы, о которой они успели забыть. Имд зашуршала парчой. — И мне, старухе, любопытно было послушать… — Она пристально посмотрела на Аэйта, и в ее глазках появился интерес. — Да, ты мальчик с большим будущим… А что он тебе сделал, этот Бьярни-то?

Аэйт повернулся к ведьме.

— Он убил моего друга, госпожа Имд.

— Какая неприятность! — Ведьма потрясла лохматыми седыми волосами. — Ах, какая неприятность! Как звали-то? Молодой был, небось?

— Вы его знали, госпожа Имд. Его звали Ингольв Вальхейм.

Ведьма замерла. Нос ее заострился, подбородок выпятился и задрожал. Брызгая слюной, она закричала:

— Ингольв! Мерзавец! Говорила я Торфинну: «Не бери под свою крышу человека. Демона, тролля — кого угодно, только не человека!» Ведь это он помог тебе бежать? — Пальцы, унизанные кольцами, схватили Аэйта за плечо. — Говори, крысенок! Говори!

— Да, — сказал Аэйт, слегка отворачиваясь от тяжелого дыхания старухи.

Имд оттолкнула его.

— Ах, мерзавец, — повторила она. — Жаль, что он мертв. Тебя, касатик, я тронуть не могу. Слишком много в тебе света, слишком уж горячий ты. Как бы меня Хозяин не спалил за тебя, видишь какое дело. Разорвала бы я тебя, касатик, на куски, своими бы руками разорвала за Кочующий Замок, да не могу. Опасаюсь. Вот огорчение… А вот Вальхейма бы я зубами сгрызла. Жаль, что умер… Рано погиб, рано. И умер-то, небось, легко, а?

Аэйт кивнул.

— Ну и пес с ним, — вздохнула ведьма. — Но тебе, касатик, из этого мира все равно пути нету. Здесь останешься. Туманно тут, сыровато, конечно, душновато, но уж извини. Иначе сплошные пожары. Моя-то дурища — видишь, как жрет? — Ведьма кивнула в сторону саламандры.

— Почему же нет пути? — возразил Аэйт. — Вы хозяйка этого мира, госпожа Имд, значит, знаете здесь все входы и выходы.

— Входы, голубь, есть. А выходов — нет. Река ушла в болото и исчезла в нем, а болото пересохло. Без реки, сам понимаешь, Аэйт, хоть ты и маленький, никаких выходов быть не может. Так что здесь будешь жить. Хозяин Подземного Огня тебя тут не согреет, и глаз Хорса не углядит в таком-то тумане. — Она зевнула. — Эхе-хе… Может, со мной когда в картишки перекинешься…

Аэйт, щурясь, смотрел на ведьму и молчал.

Он видел, что она не может отыскать границ его возможностей и потому откровенно врет. Из этого мира был выход. И Аэйт знал, что найдет его.


Близилась осень. Стычки между племенами на болотах к северу от Элизабет участились. Гатал оттеснил морастов от соляного озера и сжег святыню их воинского союза. После этого удача отвернулась от Фарзоя и его народа. О страшной гибели Гатала было уже известно, но его место неожиданно занял другой. И об этом другом никто ничего толком не знал.

Фарзой потерял земли по речке Мыленной и таким образом лишился удобного выхода к реке Элизабет. Это произошло совсем недавно.

Было утро второго дня после нового разгрома. Фарзой сидел у входа в свой дом — похудевший, постаревший за эти недели на несколько лет. Красный шрам некрасиво выделялся на изжелта— бледном лице. Он смотрел на солнце, тонущее в осеннем тумане.

Почему же случилось так, что один за другим его предавали самые близкие — его надежда, его будущее? Сперва сыновья единственного друга, погибшего много лет назад Арванда. Лживый, трусливый мальчишка Аэйт попался в плен, и ради него старший брат совершил преступление. Фарзой не мог нарушить клятвы, которую дал при всех. Вор, посягнувший на золото для Тиргатао, должен был умереть. И когда этим вором оказался Мела, Фарзой велел отвести его к обрыву и столкнуть на острия копий. Мела ушел, не оглянувшись.

И Фрат, воительница с красными стрелами в волосах, не задумываясь, нарушила запрет и побежала к скале, желая убедиться в том, что Мела мертв. Ее привели к Фарзою, и она созналась в своем поступке, но раскаяния от нее он так и не дождался. В гневе он выдернул из ее волос красные стрелы, и белые пряди упали ей на лоб. Она продолжала стоять прямо и только сдвинула брови. Своей рукой он сломал стрелы и хлестнул обломками ее по лицу.

Отец Фрат стоял белый, как гипс, который добывают у Красных Скал. Но даже Фратак не посмел произнести ни слова в защиту своего последнего ребенка. Не было никого, кто осмелился бы возражать Фарзою, когда вождь гневался.

Никого — во всем поселке.

Кроме Асантао.

Фарзой заскрежетал зубами.

Все эти годы было так: по правую руку от него стоял Мела, по левую — Фрат, а за плечом он чувствовал молчаливое присутствие Асантао. Это делало его сильным. Его власть была заключена в треугольник: мужчина — женщина — светлая Сила. Теперь треугольник распался.

Злое лицо Фрат стояло у него перед глазами — такое, каким оно было в тот день. Оно застыло, как маска, раскрашенная в три цвета: белые волосы, черные брови, алые полосы от удара по щеке. И когда он уже хотел было сказать, что отныне ей нет больше места под сенью рогов Золотого Лося, вперед вышла Асантао и отстранила его.

— Все вы молчите сейчас, — сказала собравшимся Асантао, негромко, но очень отчетливо. — И даже ты, Фратак, молчишь. Тогда скажу я. Раз никто из вас не решается поднять голос за эту девочку, то, в таком случае, я забираю ее к себе. — Она протянула руку, и Фрат шагнула ей навстречу. Ясновидящая сжала ее плечо и улыбнулась. — А теперь пусть кто-нибудь отберет ее у меня.

Так открыто она еще никогда не выступала против Фарзоя, и это яснее всяких слов сказало вождю о том, что его время близится к концу.

— Ты видишь, Асантао, — сказал он ей тогда, но не сумел сдержать досады и швырнул обломки красных стрел под ноги колдуьи. — Забирай ее себе и делай с ней, что хочешь. Отныне я забыл ее имя.

И Асантао ушла, крепко держа девчонку за руку. Все расступались, освобождая им дорогу, и никто не смел поднять глаз…

Асантао показалась на деревенской улице. Можно подумать, что это мысли Фарзоя вызвали ее. Утреннее солнце уже пробилось сквозь туман и поблескивало на золотых украшениях ее головной повязки. В толстых косах Асантао синели цветки цикория — такой же знак надвигающейся осени, как стаи перелетных птиц в небе или первые желтые листья на деревьях.

Фарзой встал и кивнул ей.

— Иди со мной, вождь, — сказала колдунья, не здороваясь. — Твой народ стоит под Золотым Лосем и ждет тебя.

— Что-то случилось?

— Да. — Асантао казалась встревоженной. — Но прежде чем ты сделаешь отсюда первый шаг, я скажу тебе одну вещь. Если ты опять захочешь совершить жестокость, то помни: пока я жива, я буду стоять на твоем пути.

Несколько секунд смотрел Фарзой в теплые глаза Асантао.

— Хорошо, — сказал он наконец. И еще раз подумал о предательстве.

Возле Золотого Лося действительно собрались уже почти все. В полном молчании Фарзой прошел вперед, остановился, повернулся к толпе.

— Ради чего вы звали меня? — спросил он.

Вместо ответа вперед вытолкнули паренька в окровавленной одежде, и тот упал на четвереньки у ног вождя. Незаметно оказавшись рядом, Асантао сказала вполголоса:

— Встань, Эйте.

Паренек с трудом поднялся. Фарзой уставился на него тяжелым, неподвижным взглядом. Два дня назад в сражении у речки Мыленной Эйте попал в плен. И вот он стоит перед ними, живой и невредимый. Впрочем, не такой уж и невредимый: правая сторона груди у него перевязана, и кожа на лбу рассечена. Сейчас это не имело большого значения. Важно было другое: он остался жив и каким-то образом сумел вернуться домой. Интересно, какую цену он заплатил за возвращение?

Фарзой поднял взгляд к Золотому Советнику Истины.

Эйте тоже смотрел на Лося. Он знал, что в присутствии этой святыни еще никому не удавалось солгать безнаказанно. Но Эйте и не собирался никого обманывать.

Фарзой долго молчал, прежде чем задать первый вопрос. В деревне было очень тихо, и только где-то в доме плакал ребенок. Наконец вождь спросил:

— Где же ты был эти дни, Эйте?

— В плену, — ответил юноша.

— Как ты попал в плен?

— Должно быть, после того, как меня ударили в грудь. Я плохо помню, как это было.

— Если ты был ранен в битве, то почему мы не нашли тебя после сражения? Сейчас осень, пленных больше не берут.

— Я не знаю, почему они это сделали. Но их вождь не позволил меня добить и велел вынести с поля боя.

— Ты уверен, что это был их вождь? — переспросил Фарзой.

— Да.

— Ты разглядел его?

— Да, — сказал Эйте и перевел дыхание. — Даже слишком хорошо. Вместо плаща он носит волчью шкуру.

Фарзой недоверчиво перевел взгляд с юноши на Золотого Лося.

— Волчью шкуру? Но ведь Гатал погиб.

— Это был не Гатал, — ответил Эйте. — Кто-то другой надел его плащ и взял его меч.

— Как он выглядит? — допытывался вождь.

Эйте покачал головой.

— Я не видел его лица. Он носит кожаный шлем с медными пластинами.

— Так откуда ты можешь знать, что это не Гатал?

— Гатал убит. Это их новый вождь. Его называют Эохайд.

Так в деревне впервые прозвучало имя Эохайда, которое повторялось потом часто и с такой ненавистью, какой никогда не вызывал его предшественник.

— Кто он такой? Откуда взялся? — спросил, наконец, Фарзой.

— Я скажу тебе то, что сумел узнать, — проговорил Эйте вполголоса. — И если это ложь, то пусть она падет на тех, кто солгал мне, потому что я передам тебе услышанное слово в слово.

Фарзой кивнул в знак согласия.

— Кто такой Эохайд, не знает никто, кроме, может быть, кузнеца Эогана, — тихо сказал Эйте. — Однажды его нашли на берегу реки. Он был нем и беспомощен, как новорожденное дитя. В одной руке у него был кусок хлеба, в другой — длинный меч Илгайрэх, посвященный Хозяину Подземного Огня. В их деревне говорили, что его послали сами боги морского берега. Его матерью называют Элизабет, отцом — Темный Илгайрэх.

— Он разговаривал с тобой, Эйте?

— Да.

— О чем?

— Он спросил…

Вот оно. Вопросы. Эйте отвечал на вопросы Эохайда. Вот и разгадка маленькой тайны спасения этого щенка. На лице Фарзоя появилось злое выражение.

Эйте молчал. Ему только сейчас подумалось, что вопрос, который задал ему Эохайд, был довольно странным.

— Что же он спросил у тебя, Эйте? — заранее гневаясь, повторил вождь.

— Он спросил, сколько мне лет.

Фарзой задохнулся, но Золотой Лось продолжал оставаться спокойным и светлым. С трудом взяв себя в руки, вождь заговорил снова:

— И что же ты ему ответил, Эйте? Стал жалобить, говорить, что ты последний сын у матери?

— У меня не было сил, — сказал Эйте. — Я даже не помню, сумел ли вообще ответить хотя бы слово…

— Дальше, — сквозь зубы приказал Фарзой.

Дальше…

Эохайд велел накормить пленника и перевязать его раны, а потом позволил уйти. В двух милях от деревни Эйте нашел Инген.

— Значит, надо так понимать, что этот Эохайд отпустил тебя?

Эйте поднял голову. В конце концов, он не совершал недостойных поступков, и ему нечего было стыдиться.

— Да, он велел отпустить меня.

— Почему?

— Может быть, он хотел, чтобы я рассказал тебе об этом? Может быть, он думал, что узнав о наследнике Гатала, ты испугаешься?

Фарзой презрительно сжал губы. Но он и в самом деле был испуган.

Он знал, что никто из морастов не усомнится в его бесстрашии. Однако Фарзой мог ввести в заблужение кого угодно — только не Асантао. Ясновидящая стояла за его плечом, и тем не менее он ощущал ее присутствие так же явственно, как солнечное тепло.

— Что еще ты узнал об этом Эохайде?

— У него хитрый и умный советчик, кузнец, слуга Подземного Хозяина. Эохайд умело пользуется его хитростью.

— Почему ты называешь его наследником Гатала? — нетерпеливо спросил Фарзой.

— Он взял себе в жены его вдову, Фейнне.

За все время допроса Золотой Лось ни разу не вспыхнул. Это означало, что Эйте говорил правду. Фарзой сам не понимал, почему он так зол на юношу.

— Хорошо, — после короткой паузы сказал Фарзой. — Что еще?

— В бою победить его невозможно, но он редко убивает…

— Если ты струсил, Эйте, — не выдержал Фарзой, — то это еще не повод считать трусами всех нас. Мы не побежим лизать пятки твоему Эохайду.

Эйте побледнел. Он раскрыл было рот, но поймал внимательный дружеский взгляд Асантао — и промолчал.

Не помня себя от ярости, Фарзой сказал:

— Пусть проклятые колдуны, Эоган и Эохайд ведут свое племя хитростью и темным оружием. Рано или поздно их поглотят силы мрака, которому они предали свои души.

Наступила мертвая тишина.

И тогда Золотой Лось, который не терпел лжи, произнесенной в своем присутствии, залился алой краской гнева.

Эйте лежал в доме своей матери, Эсфанд, когда туда вошла Асантао. При виде колдуньи, Эсфанд тут же встала, отставила в сторону горшок, в котором взбивала масло, и склонила голову.

— Пусть руки ясной Ран расчистят твои пути, Асантао, — сказала женщина и указала ей на скамью, покрытую тканым ковром.

Асантао улыбнулась и села.

— Я не сделала ничего, за что меня следовало бы так благодарить, Эсфанд.

Эсфанд подала ей тертой брусники с медом. Сложив руки на поясе, она смотрела, как Асантао пьет. Вернув чашку и поблагодарив, колдунья поднялась со скамьи.

— Где твой сын?

— Он спит, — испуганно сказала Эсфанд и невольно сделала шаг в сторону, загораживая вход в комнату. — Зачем он тебе? Его зовет Фарзой?

— Нет, вовсе нет.

— Пожалуйста, заступись за моего мальчика, Асантао, — тихо проговорила мать. — Ты видишь. Фарзой послушается тебя.

— Фарзою скоро будет не до мелких обид. Ничего не бойся, Эсфанд.

— Что мне сделать для тебя? — спросила мать.

— Ничего. — Асантао встретилась с ней взглядом, и из глаз женщины стал постепенно уходить страх. — Не бойся, — повторила маленькая колдунья. — Позволь мне только взглянуть на Эйте.

— Но он спит, — сказала Эсфанд поспешно.

— Я не разбужу его. Мне нужно просто его увидеть.

Эсфанд вздрогнула, помедлила еще секунду и очень медленно отошла в сторону.

Асантао перешагнула порог.

В комнате было по-вдовьему чисто. Она присела на длинную лавку в головах постели Эйте. Он спал и дышал во сне тихо и ровно.

Еле слышно колдунья заговорила:

— Вернись назад… Вернись в битву, Эйте…

Эйте шевельнулся, сморщился, простонал и мучительно выдавил:

— Мне больно…

Асантао поднялась и теперь стояла неподвижно, внимательно вглядываясь в его лицо. Эйте вздрагивал.

— Кто ранил тебя?

— Не вижу… Я не вижу его. Я лежу в траве… Надо мной занесен меч, и я знаю, что сейчас он упадет…

— Но меч не падает, — напомнила колдунья.

Голос Эйте дрогнул.

— Да, потому что появился он. На нем светлый волчий мех. И это не Гатал.

— Он прогнал твоего врага? Что он говорит?

— Он просто появился и стоит надо мной. Остальные… Остальное исчезло. Только он.

— Что ты чувствуешь, Эйте?

— Я боюсь его. Я смертельно боюсь. У него в руке длинный меч, от клинка исходит сияние. И жар. Весь мир в тумане, и только он в лучах солнца. Он прекрасен, как Арей.

— Он говорит с тобой?

— Он склоняется ко мне, но я не вижу лица. На нем шлем, и медь горит так, что больно смотреть.

— Волосы?..

— Белые, короткие, как у всех них…

— …Глаза?.. — подсказала Асантао, и Эйте подхватил, словно они исполняли речитатив на два голоса:

— …светлые, внимательные…

— Ты видишь их в прорези шлема?

— Да…

Эйте сделал паузу, не веря воспоминанию. Но теперь он действительно видел эти серые глаза в прорезях сверкающего шлема. И не в силах противиться той правде, которую знал, он вымолвил:

— И они смотрят на меня с жалостью…

Юноша дрожал, вытянувшись на кровати, и бессвязно говорил, говорил, торопясь выплеснуть все то, что хлынуло в его память: как его тащили по густой траве, как он лежал, связанный, у колодца в их деревне, и как из пыли и кровавых облаков показался прекрасный воин в серебряной звериной шкуре и что-то сказал, издалека показывая на него, и чьи-то руки грубо дергали веревки, чьи-то жесткие пальцы сдавливали края раны, совали ему в рот какие-то полусырые куски, и вокруг говорили: «Эохайд, Эохайд…»

А потом он остался один на лесной дороге и побрел, спотыкаясь, к своему дому…

— Тихо, тихо, — ласково сказал Асантао. Ее теплые пальцы коснулись его висков, и он замер, потом еле слышно вздохнул.

— Спи, Эйте, — проговорила колдунья. — Скоро ты будешь совсем здоров.

И склонившись поцеловала его в лоб.

У Фарзоя не было ни сына, ни брата, ни друга — никого, с кем он мог бы говорить по душам, перед кем не побоялся бы раскрыть свои мысли, кому посмел бы признаться в том, что нуждается в помощи и совете. С годами он становился все более угрюмым и замкнутым.

И только перед Асантао не было нужды притворяться, потому что эта женщина все равно видела его насквозь. Как бы он ни злился порой на ее вмешательство, он понимал: в маленькой колдунье он нашел и советчика, и друга.

Теперь они часто разговаривали вечерами, сидя на пороге ее дома. Когда появлялся вождь, Фрат либо пряталась в глубине дома, либо уходила на холмы.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как наследник Гатала впервые заявил о себе, и Фарзой понял, что его дурные предчувствия начали оправдываться.

Он опять пришел к Асантао. Она вышла к нему с кувшином брусничной воды, и они уселись — Фарзой на бревне, Асантао на пороге. Солнце спускалось за лес, и на лице женщины появился нежный румянец.

Глядя на вождя, Асантао подумала о том, что он сильно сдал, хотя в его белых волосах, стянутых в узел на затылке, по-прежнему не было заметно седины.

Фарзой заговорил:

— Вчера они захватили наши склады. Клянусь рогами Лося, Асантао, слишком уж легко им удалось обнаружить все хранилища. И я знаю, кто тому виной.

Он угрожающе сдвинул белые брови, заметные на его обветренном лице.

— Я не понимаю тебя, Фарзой, — спокойно сказала Асантао.

— У меня не выходит из мыслей этот мальчишка, Эйте, — сказал вождь. — Почему Эохайд так легко отпустил его? Не мог же он сделать это из жалости?

— Почему бы и нет?

Уверенный тон Асантао выводил Фарзоя из себя.

— Я не верю в такие вещи, как бескорыстное милосердие, особенно если дело касается врагов, — с ударением произнес Фарзой.

— Спроси мальчика перед Золотым Лосем, не болтал ли он про склады, — предложила колдунья. — Он не сможет сказать неправду.

— И об этом я подумывал, — тяжело уронил Фарзой. — А если они оградили его своими чарами, чтобы он свободно мог врать? Кто знает, какими силами наделен этот безродный сын реки?

Асантао улыбнулась: Фарзой легко поверил в легенду о происхождении Эохайда.

— Я не думаю, что это так, — мягко заметила она.

— Ты это видишь?

Он тревожно всматривался в ее карие глаза.

— Да, — сказала Асантао. — Я вижу: Эйте не предавал тебя.

— Тогда кто? Кто?

— Не о том сейчас заботишься, — сказала колдунья. — Оставь свою подозрительность до лучших времен. Твой народ скоро начнет голодать. Мы остались без хлеба. Наши владения теперь ограничены деревней и клочком земли на холмах. Эохайд стоит у самых наших ворот. Вчера я считала костры его лагеря.

— Должно быть, он и впрямь пользуется покровительством Темных Сил, — сказал Фарзой.

— Не о том заботишься, вождь, — повторила Асантао.

Фарзой помолчал. В свете угасающего дня он выглядел очень старым и очень усталым, но Асантао нечего было сказать ему в утешение.

Фарзой заговорил глухим голосом:

— Они начнут осаду, возможно, уже завтра. Им не понадобится проливать свою кровь. Они просто дождутся, пока мы лишимся последних сил от голода. И тогда они возьмут нас голыми руками.

Асантао молчала.

— Теперь я понимаю, почему они щадили нас во время последних сражений, — продолжал Фарзой, распаляясь. — Им нужны рабы. Эохайд решил не мелочиться и загнать под свое ярмо всех. — В холодных глазах вождя появилось страшное выражение. — Мы убьем наших женщин и будем сражаться с ними, пока в нас останется хоть капля крови…

— Ты примешь те условия, которые он тебе предложит, — негромко сказала Асантао, словно не расслышав его гневной тирады. — Какие угодно условия. Тебе нужен мир любой ценой. Мир, Фарзой!

Она поднялась со ступенек и теперь стояла перед ним, выпрямившись во весь свой небольшой рост, — женщина с загрубевшими от работы руками, с увядшими цветами в косах — и отчитывала его, главу союза воинов, как несмышленого мальчишку. Заходящее солнце горело в ее теплых глазах, которые умели заглядывать на самое дно души.

Фарзой уронил лицо в ладони и заплакал.


Аэйт проснулся мгновенно, как от толчка, и сжал пальцы на рукояти кинжала. В темноте над ним нависала тень. Лежа неподвижно, он сквозь ресницы рассматривал белое пятно бельма на загорелом лице своего спутника. Если Бьярни сейчас набросится, он ударит его ножом в здоровый глаз. При этой мысли у Аэйта заломило челюсти, и он понял, что изо всех сил стискивает зубы.

Но одноглазый тихо прошептал:

— Аэйт… ты не спишь?

— Нет, — ответил Аэйт. — Что тебе?

— Там, впереди, что-то странное…

Аэйт сел. Его знобило, голова кружилась от слабости. Во рту остался противный привкус.

— Что странное? Куда ты ходил?

— А… возьми. — Косматый Бьярни сунул ему в руку горсть каких-то шариков. На ощупь они были упругими и шелковистыми.

— Что это? — Аэйт поднес их к глазам. Лесные орехи. Он посмотрел на них, как на чудо. — Где ты их нашел?

Бьярни неопределенно мотнул головой в сторону. Орехи были зеленые, неспелые и горькие на вкус. Аэйт жадно ел их вместе с мягкой скорлупой. Голод не прошел, но ему удалось убедить себя в том, что в животе стало теплее и мерзкий привкус во рту пропал. Проклятая старуха! Неужели он больше никогда не увидит нормального хлеба?

— Скоро рассвет, — проговорил Бьярни.

Аэйт посмотрел на небо. Никаких признаков близкого рассвета там не наблюдалось. Но в воздухе действительно появилась зябкая свежесть, и беспокойство проносилось над верхушками деревьев. Наверное, Бьярни прав. Аэйт поежился и с трудом зевнул.

— Ну что, пойдем? — сказал он. — Где ты видел это… странное?

Бьярни осторожно обернулся, вглядываясь в фиолетовый туман, клочьями висящий между деревьев.

— Там… Я нашел орешник. А за кустами, на темной поляне, что-то горело. — Он поежился. — Белый свет. И от него тянуло холодом.

— Шуточки фрау Имд, — проворчал Аэйт. — Пойдем, посмотрим, что еще она придумала. У нее, должно быть, изощренная фантазия.

— Как эта ведьма тебя ненавидит, — завистливо сказал Бьярни.

Его тон удивил Аэйта. Ненависть — своя и чужая — приносила ему, как правило, только усталость, вроде той, что наваливается после сражения или долгого пешего перехода по болотам.

— А ты что, хотел бы, чтобы тебя ненавидели?

Бьярни несколько раз утвердительно кивнул.

— Когда-то, в ТОМ моем прошлом, — сказал он своим звучным, низким голосом, — я купался в бессильной злобе моих врагов…

Он скрипнул зубами.

Аэйт задумчиво смотрел на него. Юноша не испытывал сейчас никакой ненависти к старому завоевателю. Он должен будет убить его, но злоба не играла здесь никакой роли. Он просто знал, что должен избавить свой мир от Косматого Бьярни, вот и все. Чувства тут не при чем.

Одноглазый словно прочитал его мысли.

— Ты все еще хочешь убить меня, Аэйт?

Спокойный тон одноглазого не понравился Аэйту. Как будто Бьярни знал заранее, каким будет ответ. Тряхнув головой, юноша сердито сказал:

— Не знаю.

Он и в самом деле этого не хотел. Их было всего двое в мертвом мире, слишком старом и пустом для того, чтобы можно было начать здесь новую жизнь. Злые глаза тролльши Имд преследовали их, выжидали, насмехались. Они то и дело мерещились Аэйту среди облаков тумана, в гнилой траве, между обгоревших стволов. Время здесь стояло на месте. Здесь невозможно было умереть, но и жить было тоже невозможно.

Аэйт вырос в молодом мире, под горячим солнцем Хорса, и война была там смертью, а не грудой безмолвных белых костей, и вода там была жизнью, а не горькой маслянистой жидкостью, не способной утолить жажду. Там, у него на родине, все было ясно и определенно, как смена времен года.

Аэйт страдал в духоте туманов, где расплывалось и теряло очертания все, в том числе и такие однозначные вещи, как вражда и дружба. И, к его ужасу, постепенно стирались всякие различия между ними. В мире Аэйта все было просто. Здесь все сместилось и перемешалось.

Косматый Бьярни предательски убил Вальхейма; он хотел искалечить Аэйта; он собирался украсть Золотого Лося. Когда они пустились вдвоем в этот путь по реке Элизабет, Бьярни был Аэйту врагом.

Но здесь Бьярни был единственным живым существом, кроме самого Аэйта. Как и маленький воин, старый пират испытывал страх и мучился от голода и жажды. Второе живое дыхание в безмолвном сыром тумане.

И это было все.

Они прошли несколько сот метров, и впереди уже показался орешник, где перед рассветом Бьярни собирал горькие, как хина, мягкие орехи. Внезапно пират остановился и задержал Аэйта за локоть.

— Это здесь, — шепотом сказал он.

Аэйт подошел поближе.

— Смотри, — прошептал одноглазый.

Дорога выходила на поляну, заросшую синими и розовыми цветами на длинных стеблях. Казалось, само фиолетовое небо упало на траву и рассыпалось по ней. Восемь мечей с лиловой эмалью на рукоятях, вонзенные в землю, высились среди цветов, и их белые клинки горели холодным огнем.

В кольце пылающих клинков, как в клетке, жалась молодая женщина, связанная по рукам и ногам. Она стояла, опираясь на мечи, и клинки не давали ей упасть. Глаза у нее были завязаны платком. Она была одета по-деревенски, в длинное платье с красным корсажем, ее лицо и руки были бледны, роса блестела в каштановых волосах.

Аэйт в нерешительности остановился на краю поляны, не смея обратиться к незнакомке.

Она почувствовала его присутствие и заговорила первой.

— Кто здесь?

У нее был глуховатый, очень тихий голос.

— Мое имя Аэйт, госпожа, — сказал Аэйт.

Женщина повернулась на звук и слегка улыбнулась.

— Ты так вежлив с пленницей, — произнесла она. — Пусть боги услышат это и вознаградят тебя.

— В этом мире нет богов, — отозвался Аэйт. — И в награде я не нуждаюсь. Как можно быть грубым с вами?

— Имд поймала меня, — сказала женщина. — Она травила меня, как дикое животное. Она загнала меня в ловушку. — Голос ее звенел и срывался, он звучал то хрипло, то звонко, и в ушах Аэйта он становился музыкой. — В этом мире только старуха и подвластная ей нечисть. Здесь некому прийти на помощь.

— Как знать, — сказал на это Айэт.

— Кто ты? — спросила женщина, внезапно насторожившись. — У тебя горячий взгляд, Аэйт, у тебя теплое дыхание. Ты не похож на…

— Я сам еще толком не знаю, кто я такой, госпожа.

Женщина вздохнула.

— Лучше уходи отсюда, Аэйт. У тебя такой молодой голос… Ради твоей жизни, уходи. Не пытайся освободить меня. Ты погибнешь. Эти мечи тебя убьют.

— Почему?

— Имд замкнула свой мир, вонзив в землю восемь клинков. Отсюда нет выхода. Если ты коснешься мечей, ты погибнешь.

— Я не знаю вашего имени, госпожа, — начал Аэйт. — Я слишком молод, чтобы задавать вопросы…

— У тебя речь воина, — сказала женщина.

— Я всего лишь тень, — честно сознался Аэйт.

Связанная женщина тихонько рассмеялась.

— Ты давно уже не тень, Аэйт, сын Арванда. Видишь, я узнала тебя. А ты? Ты узнаешь меня?

Она шевельнулась в своих путах, словно хотела шагнуть к нему навстречу, но мечи обступили ее еще теснее.

— Нет, госпожа, — ответил Аэйт. — Но кем бы вы ни были, я попробую вам помочь.

Он подошел ближе. Теперь ему была видна каждая капля росы на ее бледной коже, на пышных волосах, каждая складка смятых кружев на груди, каждая ворсинка бархатного корсажа.

Он поднял руку и коснулся первого меча. Рукоять показалась ему ледяной.

— Флидас, — сказала женщина. Меч отозвался на свое имя, застонав в руке Аэйта. — Она рождена предать воина в первом же бою.

Очень медленно Аэйт вытащил Флидас из земли, держа рукоять правой рукой и проводя по клинку левой, с крестом. Меч покрылся пятнами крови, потом почернел. Аэйт бросил его в синие цветы, и мертвый металл рассыпался прахом.

Мечи шевельнулись, ощутив приближение своей гибели.

— Теперь Фейдельм, — сказала женщина. — Прекрасная Трижды.

По белому клинку одного из мечей пробежала алая искра, словно Фейдельм покраснела, услышав, как ее называют. Аэйт коснулся ее и едва не отдернул руку: рукоять была горячей. Фейдельм пронзительно вскрикнула, когда он рывком выдернул ее из земли.

Пленница затрепетала, откинув назад голову.

— Фидхелл, — назвала она третье имя.

Теперь Аэйт уже не понимал, как эти восемь мечей могли поначалу показаться ему одинаковыми. Словно восемь человек, они были очень разными, эти восемь белых горящих мечей с лиловой эмалью на рукоятях.

Фидхелл безмолвно ушел в землю. Ломая ногти, Аэйт вытаскивал его из сплетения трав. Меч отчаянно сопротивлялся. Аэйт встал на колени, расставив их пошире, и изо всех сил потянул рукоять обеими руками, держа ладонь левой поверх правой, чтобы случайно не коснуться рукояти крестом. Несколько минут прошло в мучительной борьбе, прежде чем Фидхелл сдался с коротким гортанным криком, словно выругавшись.

Аэйт поднял голову. Пот заливал его глаза.

Пленница молчала.

— Госпожа, — хрипло сказал Аэйт, — кто следующий?

Мечи сдвинулись ближе к женщине. Один из них полоснул ее по колену. На светлом лиловом платье проступила кровь.

Аэйт больше не колебался. Он схватил этот меч и выдернул его так поспешно, что порезался сам. Тихий женский голос жалобно простонал — «а-а…» — и задохнулся, когда разрыв-трава уничтожила белый клинок.

Пленница перевела дыхание.

— Фатах, — сказала она сквозь зубы. — Подлая, коварная. Она всегда нападает из-за угла.

— Кто теперь? — спросил Аэйт, слизывая кровь с пореза на руке.

Связанная женщина помедлила, и на ее лице показалось торжествующее выражение.

— Да, ты сможешь это сделать, младший сын Арванда, — проговорила она. — Ты сможешь. — И выкрикнула: — Скатах!

В тот же миг ей отозвался такой же мстительный вскрик, и два пронзительных женских голоса слились в один. У Аэйта зазвенело в ушах.

Скатах не давалась. Она то уходила в землю, то уклонялась, то грозила Аэйту, склоняясь в его сторону.

Внезапно она вырвалась, поднялась в воздух и направила острие ему в лицо. Аэйт поднял левую руку. Зашипев, Скатах ударилась в центр креста и с тихим шорохом стала осыпаться в траву. Рукоять упала рядом горсткой пепла.

— Скатах, ведьма, — пробормотала женщина, содрогаясь.

Аэйт провел рукой по лицу, оставляя на лбу пятна крови и грязи.

— Близнецы, — сказала женщина. — Самайн и Фолломайн. Вот они, справа и слева. Я не могу увидеть их, но чувствую их злобу. Когда-то они горели в руках героев, рожденных, как и они, в один час…

Аэйт вскинул руки и схватил два меча одновременно. Он уже не боялся по ошибке взять не тот меч, потому что больше не видел в этих мечах оружия. Теперь он ясно различал лица — бородатые мужские лица, загорелые, черноглазые, очень похожие друг на друга. Близнецы.

С диким боевым кличем Самайн и Фолломайн вылетели из земли и ударились друг о друга над головой Аэйта. Послышался оглушительный треск, крики, проклятия. И внезапно стало очень тихо.

И в этой тишине, медленно, как хлопья снега в безветренный день, осыпалась мертвая ржавчина. Когда это падение прекратилось, Аэйт не сразу опустил руки. Он постоял еще несколько секунд, не в силах двинуться. Потом отбросил в траву рукояти — одну направо, другую налево — и засмеялся.

Оставался всего лишь один, последний меч.

Самый легкий и тонкий.

Аэйт уже видел почти детское лицо очень юной девушки, бледное, порочное. Жестокость таилась в изгибе пухлого алого рта. Аэйт почувствовал яростное желание схватить ее, сломать, уничтожить. Меч жался к ногам пленницы, пытаясь зарыться в складки ее одежды.

Смеясь, Аэйт протянул к нему руку.

— Осторожнее! — крикнула пленница. — Это самая сильная, самая страшная…

Она не успела договорить.

Меч в руке Аэйта взвизгнул и запылал ослепительным белым огнем. Аэйт не ощущал его тяжести. Оружие казалось невесомым. Волны злобного торжества исходили от горящего клинка.

— Асса, — выкрикнула пленница, и имя свистнуло, как летящая стрела. — Асса-легкая, Асса-светлая, Асса-смерть… О Аэйт, не нужно было брать ее в руки…

Сталь исчезла. Вместо нее из рукояти изливался поток пламени. Аэйт поднял руку с мечом вверх, как факел. Если теперь он бросит меч — Асса вырвется на свободу, она спалит его, убьет женщину.

Он сжал в кулак левую руку. Ладонь с крестом. Ладонь, которая разрушила замок Торфинна.

Истинный замок был из железа.

Если это так, значит… Это значит, что истинный меч выкован из стали. Не надо бояться, сказал себе Аэйт.

Он глубоко вздохнул и погрузил левую руку в белое пламя. Страшная боль пронзила его, и он закричал низким, хриплым голосом.

Асса визжала, разбрызгивая искры белого света, которые падали в траву и гасли. Потом раздался тонкий свист, у Аэйта заложило уши — и все было кончено.

Всхлипнув, Аэйт отбросил рукоять и закрыл лицо руками. На левой вздулись пузыри от ожогов. У него подкашивались ноги, он дрожал всем телом.

Освобожденная женщина засмеялась. Роса заискрилась в ее волосах, точно на них была сетка, усыпанная крошечными самоцветами. Отняв руки от лица, Аэйт неподвижно смотрел на нее, и рот у него слегка приоткрылся. Медленно, медленно, все еще смеясь, она опустилась на колени и откинулась на спину. Солнечный свет, пробившись сквозь туман, отразился от водной глади.

Женщина исчезла.

Аэйт стоял на берегу полноводной реки, которая, капризно петляя, уходила к горизонту, пронося свои чистые воды мимо зеленых холмов и желтых песков. Полуденное солнце горело над ней, дробясь в мелких волнах.

Аэйт наклонился и поднял веревку, которой была связана пленница. С секунду он смотрел на нее, потом выбросил.

— Элизабет! — крикнул он.

Тихий смех донесся до него и тут же смолк, заглушенный плеском воды.


Инген ворвался в дом вождя.

Фарзой медленно поднялся с лавки. Но Инген не дал ему произнести ни слова.

— Они идут! — сказал он.

И столько тревоги было в его голосе, что свой гнев на непочтительное поведение молодого воина Фарзой отодвинул в сторону, как женщина откладывает пяльцы с рукоделием, чтобы заняться этим в свободную минутку. И потому, вместо того, чтобы вспылить, он просто спросил:

— Кто идет, Инген?

— Двое. Один держит щит на копье. Второй безоружен. Он крикнул, что хочет говорить с тобой.

Старый вождь словно опять услышал голос Асантао: «Тебе нужен мир любой ценой. Мир, Фарзой!»

— Я иду, — сказал он.

Сначала ему показалось, что зумпфы пришли договариваться о выкупе пленного, потому что один — тот, что был безоружен, — носил косы. Но потом Фарзой понял, что это женщина. Тонкая, печальная, с длинными волосами странного серебряного цвета.

Рядом с ней стоял невысокий, очень широкоплечий мужчина с короткой светлой бородой. Он действительно держал щит, перевернутый тыльной стороной наружу. Потемневшие от пота кожаные ремни болтались в воздухе, над верхним вырезом щита были видны старые пятна крови.

— Я Фарзой, сын Фарсана, — сказал вождь, хмурясь. — Что вам нужно на моей земле? Вы еще не завоевали ее, а уже топчете.

— Вот Фейнне, жена вождя, — сказал Эоган. — Я сопровождаю ее.

Фарзой покраснел от гнева. Шрам на его лице налился кровью.

— Я не стану вести переговоров с женщиной. Вы пришли сюда как победители. Ваше презрение дошло уже до того, что вы вынуждаете меня отвечать жене вождя. Где же сам вождь? Где он, ваш хваленый Эохайд? Почему не пришел?

— Я здесь, — неожиданно прозвучал негромкий голос, и буквально из пустоты выступил тот, о ком они говорили.

Фарзой вздрогнул. Ни один зумпф, даже колдун, не умел растворяться среди деревьев и мхов. Это умение было дано только его народу, и поэтому вождь даже не пытался разглядеть, не прячется ли кто-нибудь поблизости. Он заранее знал, что это невозможно.

И вот невозможное произошло. Из тени листвы выступил его враг. Эохайд, о котором говорят, что его родила сама Элизабет, когда горячий меч Илгайрэх коснулся ее прибрежных вод. И он был в точности таким, как описывал его Эйте: стройным и сильным, с блестящей волчьей шкурой на плечах. Щита он не носил. Два меча, короткий и длинный, висели на его поясе. Фарзой с содроганием увидел рукоять в виде головы и разведенных в стороны рук Хозяина Подземного Огня.

Стриженые белые волосы Эохайда торчали из-под кожаного шлема, укрепленного медными пластинами. Шлем оставлял открытой только нижнюю часть лица. Подбородок защищала еще одна медная пластина.

Фарзой поймал себя на том, что не сводит глаз с этого прямого жесткого рта, точно ждет, какие слова слетят с губ его врага.

Губы шевельнулись, и Эохайд сказал:

— Я хочу говорить с тобой, Фарзой. Я хочу говорить с твоим народом.

Фарзой сделал движение, и Эохайд быстро добавил, как будто угадав, о чем думает вождь:

— Не отказывайся. Впереди зима, и вам нужен мир.

Дрожа от унижения, Фарзой кивнул и отступил.

— Иди за мной, сын реки, — сказал он. — И эти двое пусть тоже идут с тобой. Наслаждайтесь зрелищем своих побед над нами.

Он резко повернулся и зашагал по улице к деревенской площади. Трое шли за ним. Фарзой неожиданно подумал о том, что на месте Эохайда он бы сейчас убил своего соперника ударом в спину. И он почти хотел, чтобы Эохайд избавил его от позора. Но знал почему-то, что Эохайд никогда так не поступит, и за это ненавидел его еще больше.

Наконец Фарзой остановился перед большим котлом, сваренным из наконечников стрел и копий, и начал бить в него рукоятью меча.

Медленно стали собираться на зов растревоженной меди жители деревни. Один за другим подходили они к вождю, так что, в конце концов, трое пришельцев остались стоять перед большой толпой. Они видели хмурые лица воинов и испуганные глаза женщин. Многие были безоружны, потому что Эохайд распорядился отбирать оружие у побежденных, но по возможности не убивать их. И о том, что таков был приказ самого Эохайда, здесь знали. Холодное великодушие этого человека оскорбляло их куда страшнее, чем жестокость его предшественника.

Все они уже начали голодать, потому что он лишил их хлеба.

Толпа колыхнулась, пропуская вперед невысокую женщину. Она подошла к вождю и заняла место по правую руку от него. На ней было длинное белое платье с бахромой и серебряными подвесками, звеневшими при каждом ее движении. Три солнечных знака сверкали на ее головной повязке — у висков заходящее и восходящее, на лбу полуденное.

Под пристальным взглядом Асантао Эохайд вдруг переступил с ноги на ногу и опустил голову, а затем вновь выпрямился.

В наступившей тишине Фарзой указал на него рукой.

— Вот Эохайд, сын реки, — заговорил он, обращаясь к молчаливой толпе. — С ним его жена Фейнне, бывшая некогда женой Гатала; его меч Илгайрэх, который некогда принадлежал Гаталу. Он пришел говорить с нами о победах Гатала, которыми хочет воспользоваться.

Морасты молчали.

Фарзой пристально вглядывался в лицо своего врага, наполовину скрытого шлемом. Он ожидал, что Эохайд, услышав оскорбление, вспыхнет от гнева, и тогда с ним будет легко справиться. Но Эохайд был невозмутим, как скала.

— Я пришел предложить вам мир, — сказал он, — и обсудить его условия.

— Побежденные не выбирают, — сказал Фарзой, вскинув голову.

— Я хочу заключить союз, — сказал Эохайд.

— Я заключу мир только после того, как последний зумпф покинет соляное озеро, — упрямо сказал Фарзой и сразу же вспомнил о том, что Асантао стоит рядом.

Эохайд ответил:

— Мой народ не согласится на это. Почему бы тебе не подумать о другом, Фарзой? Когда-то наши племена были одним народом. Я хочу вернуть это время.

Фарзой отшатнулся, не веря своим ушам.

— Ты предлагаешь нам соединиться с такими, как вы? Светлому народу морастов слиться с вашим проклятым племенем? Вы — жестокие, грязные варвары…

— Побежденные, как я погляжу, если и не выбирают, то выражения, — произнес Эохайд. — Я пришел к тебе со своей женой. Я думал, ты увидишь в этом знак доверия. Однако если дело дойдет до того, что мне придется защищать госпожу Фейнне, то можешь быть уверен: я сумею это сделать.

Фарзой остановил его, подняв руку.

— Довольно. Я прошу простить слова, сказанные в гневе.

Эохайд склонил голову в знак того, что принимает извинение, и этот жест неожиданно показался Фарзою знакомым.

Но тут заговорил Эоган.

— Поначалу заключим союз, поделим земли вокруг соляного озера, обменяемся пленными.

— Вы вернете пленных? — недоверчиво переспросил Фарзой. Толпа загудела и тут же стихла, чтобы услышать, каким будет ответ.

— Да, — подтвердил Эохайд. — Всех, кроме тех женщин, которые успели родить детей нашим воинам.

— Это разумно, — сказала Асантао, и подвески, свисавшие с ее головной повязки, тихонько запели.

— Но что вы хотите получить от нас? — спросил Фарзой. Условия мира казались ему подозрительно мягкими.

— Нетрудно догадаться. — Эохайд усмехнулся. — Я хочу объединить оба племени под своей рукой. Если наш союз окажется прочным, это произойдет само собой — рано или поздно.

— Я не склонюсь перед тобой, сын реки, — проговорил Фарзой.

Асантао шевельнулась за его спиной, но ее вмешательства не потребовалось. Эохайд проглотил второе оскорбление с тем же безразличием, что и первое. И в этом равнодушии было нечто худшее, чем гнев и угрозы.

— Ты не вечен, Фарзой, и уже не молод, — спокойно вымолвил Эохайд. — И у тебя нет сына. Я знаю об этом.

Фарзой побледнел.

— Твоя жена тоже не на сносях, — сказал он. — Да и ты не бессмертен, хотя передо мной ты еще молокосос, Эохайд— найденыш.

Теперь в толпе затаили дыхание. Асантао метнула взгляд на женщину с серебряными волосами. Та слегка покраснела. Эохайд прикусил губу и помолчал чуть-чуть, но когда он снова заговорил, его голос звучал все так же спокойно:

— Я предложил тебе мир. Спроси своих богов и свой народ, Фарзой, сын Фарсана. Пусть они подскажут тебе правильное решение. Я вернусь за ответом через пять дней.

Все трое повернулись и пошли прочь.

Никто в толпе не проронил ни звука и не шелохнулся. Фарзой провожал их горящими глазами.

Через несколько минут они услышали, как кто-то бежит за ними следом. Эохайд мгновенно обнажил оба меча и повернулся, закрывая собой Эогана и Фейнне. Но в этом не было необходимости. Их догоняла женщина. Путаясь в длинной юбке, поверх которой был повязан вышитый фартук, она спешила изо всех сил.

В десяти шагах от Эохайда она остановилась. Она задыхалась. Они терпеливо ждали, пока она сможет говорить. Наконец она сказала:

— Простите мою неучтивость. Я знаю, что не должна этого делать… Но вы сказали, что вернете пленных. Скажите еще раз: вы действительно вернете пленных?

Она все время оглядывалась, не идет ли Фарзой, чтобы отогнать ее и не позволить ей выслушать ответ.

— Мой старший сын, — пробормотала женщина извиняющимся голосом, — он у вас с весны… Он еще мальчик…

Женщина заплакала.

— Не надо плакать, — сказал Эоган. — Мы вернем всех, как обещали.

Женщина подняла глаза, в которых дрожали слезы, и он увидел, как она похорошела. Ей не было еще и сорока. На мгновение Эоган вспомнил мать Фейнне, вторую жену своего отца. Всю жизнь он завидовал сестре, которая называла ее матерью. Сам Эоган, хмурый, драчливый подросток, упорно обращался к ней по имени.

— Пусть боги морского берега благословят вашу доброту, — тихо сказала женщина. — Мое имя Эсфанд, и я навсегда в долгу перед вами.

Эоган вздрогнул и сжал губы, словно боясь, что с них слетит какое-нибудь неосторожное слово, а потом резко повернулся и пошел прочь. Эсфанд смотрела ему в спину, и ее благодарный взгляд жег его, словно огнем.

Только в своем лагере Мела снял шлем и тряхнул короткими волосами.

— Как ты думаешь, — спросил он Эогана, — Фарзой узнал меня?

— Вряд ли, — ответил Эоган. — Мне показалось, что он не так уж проницателен.

— Он примет наши условия?

— Я думаю, ты знаешь своего вождя лучше, чем я, Мела.

— Когда мы расставались, он был гордым и недоверчивым, — задумчиво сказал Мела. — С тех пор многое переменилось. Может быть, наши победы сломили его гордость, но они же увеличили его недоверчивость во много раз.

— Поживем — увидим, — сказал на это Эоган. Он все еще думал о женщине по имени Эсфанд.

Фейнне почти сразу ушла в свою палатку. Мела проводил ее взглядом, но она даже не посмотрела в его сторону.

— Госпожа Фейнне презирает меня по-прежнему, Эоган, — тихо сказал он кузнецу, который тем временем разводил огонь.

В лагере уже повсюду горели костры. Ночи становились холодными.

Эоган поднял голову.

— Садись, Мела. Фейнне всего лишь женщина. Ее имя означает «Подруга Воинов». Будь с ней ласков и терпелив, и со временем она полюбит тебя.

Мела сел к костру, вытянул ноги в сапогах.

— Возьми плащ, — сказал Эоган.

— Спасибо.

Мела закутался в широкий черный плащ с капюшоном и замер, глядя в огонь.

— Ты до сих пор называешь ее «госпожа Фейнне»? — заметил Эоган укоризненно.

— А как мне называть ее? Она из рода вождей, а мой отец Арванд был простым воином. Он только после рождения Аэйта перестал считаться тенью Фарзоя.

При мысли о брате Мела, как всегда, помрачнел.

— Она твоя жена, — сказал Эоган. — И когда ты станешь великим вождем, тебе нужен будет сын.

Мела густо покраснел.

Эоган удивленно смотрел на него.

— У тебя что, никогда не было подружки, Мела?

— Была одна девушка, — тихо сказал Мела. — Сегодня я не видел ее на площади. Может быть, ее убили… Она была… — Он задумался на миг, не зная, как бы получше объяснить Эогану, какой была Фрат. — Она была как богиня войны. Дерзкая, отважная, веселая. И жестокая. Когда ее братья погибли один за другим, она заняла их место и стала тенью своего отца. Она носила красные стрелы в волосах. В те дни она была для меня дороже всех…

— Но не дороже брата, — напомнил Эоган.

Мела опять помрачнел.

— Не говори о нем.

— Почему? — Эоган хмыкнул. — Ты упорно продолжает считать, что Аэйт тебя предал? Правда, я в это не верю. Но будь у тебя в душе поменьше горечи, ты никогда бы не согласился принять помощь из моих рук. Ты не встал бы во главе сильного воинского союза и не смог бы, в конце концов, принести на эти земли мир. Ты же упрям и тупоголов, как все варвары… Ты предпочел бы участь раба и сгинул в безвестности.

— Ты прав, — просто сказал Мела.

Он уже знал то, что в поселке было известно каждому: кузнец никогда не ошибался.

Костер уже догорел, но они все еще сидели и глядели на угли, думая каждый о своем.

День ото дня Эоган и Мела все больше и больше сближались. Хмурый, молчаливый, Мела был намного умнее Гатала, и кузнецу было куда проще с ним. Они почти подружились — насколько оба они, замкнутые, одинокие — были способны на подобное. С Мелой не нужно было лишних слов, и Эогану это нравилось.

Неожиданно до их слуха донесся еле слышный шорох. Эоган резко обернулся, но никого не увидел. Однако Мела успел заметить, как мимо скользнула тень.

Кто-то из морастов беззвучно крался по лагерю. Ни один часовой не разглядел невидимого лазутчика, но, в отличие от своих часовых, Мела хорошо различал невысокую гибкую фигуру молодого воина. Он опустил капюшон на лицо, взял в руки меч и бросился навстречу тени. Безошибочно направив острие невидимке в грудь, он негромко сказал:

— Руки за голову.

Тень повиновалась. Теперь она четко вырисовывалась на фоне черных листьев.

Мела сделал повелительный жест.

— А теперь иди ко мне.

По-прежнему держа меч приставленным к груди своего пленника, он отступил на шаг. Тень послушно следовала за ним.

Когда они приблизились к костру, Мела опустил меч.

Хмуря длинные черные брови, перед ним стояла Фрат.

В ее облике произошли разительные перемены. Теперь Эоган, пожалуй, сочтет его лжецом: та гордая воительница с красными стрелами в волосах, что стояла по левую руку от Фарзоя, исчезла бесследно. Две косы без лент и украшений, простое платье в пятнах золы, холщовая сумка через плечо. У нее не было оружия. Она выглядела усталой и голодной.

— Зачем ты пришла сюда, девушка? — спросил он тихо.

Запавшие глаза Фрат смотрели на него равнодушно.

— Моя госпожа велела мне найти Эохайда.

Мела ожидал какого угодно ответа, только не такого. Поначалу он даже не поверил своим ушам.

— Твоя госпожа? — вырвалось у него. — Да что такое творится на берегах Элизабет? С каких это пор морасты обращают в рабство друг друга?

— Если ты можешь, окажи мне милость, — спокойным тоном ответила девушка, — помоги найти Эохайда.

— Я Эохайд, — сказал Мела. — Садись и поешь.

Фрат уселась, взяла кусок мяса и кусок хлеба и принялась жадно глотать, почти не жуя. Она и вправду была очень голодна.

— Что же это твоя госпожа тебя совсем не кормит? — не выдержал Мела.

— У нас мало еды, — сказала Фрат. — Я отдаю ей свое. Она не знает.

Девушка еле заметно улыбнулась.

— Как ее имя?

Мела почти кричал.

Эоган, безмолвно сидевший рядом, поднял голову, и под его сердитым взглядом Мела замолчал. Он едва не выдал себя. Если Фарзой узнает, кто скрывается под именем Эохайда, мира на этом берегу Элизабет не будет еще очень долго.

Но девушка не заметила его смятения. Она прожевала кусок и ответила:

— Ее имя Асантао.

— Кто она такая? — спросил Мела, и Фрат ответила хорошо известной ему формулой:

— Она видит.

— Это та красивая женщина со знаками солнца на лбу, которая стояла сегодня рядом с вашим вождем? — вмешался Эоган.

— Правильно говоришь.

Фрат с грустью посмотрела на кусок мяса, который держала в руке, потом выковыряла в краюхе углубление и спрятала мясо в хлеб. Для Асантао, подумал Мела. Отважная, любящая душа — Фрат. И его кольнуло сожаление о той жизни, которую он мог бы прожить, если бы не младший брат.

— Как же случилось, что Асантао стала твоей госпожой? — спросил он уже намного спокойнее.

— Я совершила недозволенное, — объяснила Фрат. — Был один воин. Он должен был умереть, потому что он вор. Я пошла туда, где он мучился. Я хотела помочь ему. По нашим законам, это преступление. Фарзой велел изгнать меня за это из поселка в трясины. Все молчали, все боялись его. Только Асантао никого не боится.

Мела отвернулся, кусая губы.

Аэйт!

Ты завел меня в какую-то чужую жизнь, как злая мачеха в сказке пасынков в глухой лес. Ты заставил меня стать кем-то незнакомым. Я не знаю этого Эохайда. Он был мне чужим. Из-за тебя мир перевернулся, и реки потекли по небу. Я люблю тех, кого ненавидел Мела. Я сражаюсь с теми, ради кого Мела проливал свою кровь. Эохайду ты не брат.

Он закрыл глаза, и из темноты выплыла детская конопатая рожица Аэйта — каким он был лет в десять: с репьями в волосах, с расцарапанной щекой и синяком у левого виска. У него поздно стали меняться зубы, и в этом возрасте улыбка у него все еще была щербатая.

Мела понял, что едва не проклял его, и ужаснулся сам себе.

— Асантао добра, — услышал он свой ровный голос. — Зачем она велела тебе разыскать меня?

Вместо ответа Фрат сняла с плеча холщовую сумку и вынула оттуда небольшой сверток — шелковый женский платок, принадлежавший, видимо, самой Асантао. Он был перевязан тонким шнуром. Мела с удивлением посмотрел на него.

— Что это?

— Не знаю.

Мела взял его в руки и почувствовал, что он очень мягкий. Он отложил сверток в сторону и собрал в сумку Фрат всю еду, какую только сумел найти возле своей палатки.

— Отдай это Асантао. И не голодай больше. Через пять дней я приду к твоему вождю за ответом. Я надеюсь, что он ответит мне «да».

— У него нет выбора, — сказала Фрат. — Даже я беру хлеб из рук своего врага. Еще нынешней весной я не поверила бы, что такое возможно.

— Я тоже, — пробормотал Мела. И, повысив голос, добавил: — Эоган, проводи ее из лагеря. Я не хочу, чтобы ее задержали.

Эоган покосился на него с усмешкой, однако смолчал.

Мела выждал, пока Фрат и Эоган исчезнут в темноте, потом взял платок Асантао и развернул его.

На шелке, озаренные тусклым светом угасающего костра, лежали две белых косы — те самые, что Асантао срезала с его головы по приказу разгневанного Фарзоя.

Аэйт и Бьярни шли холмами, и река бежала внизу, сверкая, изгибаясь, — перерезаная бонами, то мелкая и быстрая, то глубокая, темная.

Неожиданно стала ощущаться близость человеческого жилья, хотя людей они по-прежнему не встречали. К вечеру они набрели на большое картофельное поле.

Глотая горячую несоленую картошку вместе с кожурой, Аэйт никак не мог остановиться. Он наелся до боли в животе и уснул, не в силах больше бороться с усталостью. Закрывая глаза, он подумал о том, что, скорее всего, уже не проснется. Но сейчас это было ему почти безразлично.

Однако ночь прошла спокойно, и наутро они снова пошли по берегу.

Спустя несколько часов показалось широкое сверкающее зеркало залива. Аэйт споткнулся и остановился. Встающее солнце светило ему прямо в глаза.

— Это залив, — сказал одноглазый. — Если мы хотим идти дальше, нам надо перебраться через реку.

Они нашли старую плотину в двух верстах от устья реки и по ней перешли на другую сторону. Теперь дорога лежала по берегу залива.

Впереди они увидели руины. Серые каменные стены углом вдавались в воду залива. Видимо, когда-то здесь находился форт, преграждавший доступ к городу со стороны моря. Он был разрушен давным-давно. Деревья, выросшие на развалинах, были уже довольно высокими.

В голубоватой дымке был виден город. Раскинувшись на сопках, он подковой лежал вокруг залива.

Бьярни прищурил свой единственный глаз, оценивая, насколько удачно выбрано место для форта.

— Умели строить, сволочи, — сказал он с одобрением. — Тут кто-то сильно постарался, когда его разрушал.

— Может, он обвалился от старости? — предположил Аэйт.

— Ты, конечно, колдун первостатейный, — сказал одноглазый, — но уж прости, в фортификациях ничего не смыслишь. Небось, из болота и не вылезал?

— Не вылезал.

— Послушай, что я тебе скажу, Аэйт. Кто-то подошел на кораблях с востока и начал обстреливать его из пушек.. Видишь, с одной стороны стены раскрошены, а с другой еще держат…

Бьярни замер на полуслове с раскрытым ртом.

— Я знаю, — вымолвил он, наконец, и медленно перевел взгляд на Аэйта.

— Что ты знаешь?

— Кто разрушил этот форт! — закричал Бьярни ему в лицо. — Я! Я же и разрушил! Это я подошел на кораблях с востока… А!

Он махнул рукой, досадуя на тупость Аэйта, и побежал к развалинам. Он отчаянно спешил, как будто старый форт мог исчезнуть. Песок застревал в ботинках, и он сбросил их. Руины приближались слишком медленно. Он вошел в воду, уже по— осеннему холодную, и помчался по краю прилива.

Сомнений уже не оставалось. Те, кто лишил его памяти, позаботились о том, чтобы он даже случайно не смог забрести сюда, и только благодаря упорству Аэйта он неожиданно столкнулся со своим прошлым лицом к лицу.

Серый каменный прямоугольник лежал перед ним, как ключ к тайне.

Сколько же лет прошло с тех пор, как он махнул рукой, и Тоддин поднес к пушке горящий факел?

Одноглазый забрался на форт и начал бродить среди камней, раня босые ноги. Он нашел ржавые каски. А на этом месте он застрелил кого-то, уже безоружного. Кажется, тот хотел сдаться.

Аэйт подошел к Завоевателю, держа в руках его ботинки. Город взбегал по склонам сопок, и острые глаза мальчика различали башни и стены, ажурные колоннады, легкие блестящие окна, отражающие солнечный свет, тусклую медь колокола на одной из звонниц…

Это и был Ахен — великий город короля Карла. Родина Вальхейма. Аэйт забрался на развалины стены и, задрав голову, стал всматриваться в очертания городских улиц. Ингольв так и не сумел сюда вернуться. Перед глазами Аэйта мелькнуло бледное лицо капитана, испещренное черными точками, с кровавой раной на месте рта и крошевом выбитых зубов, и он ощутил такую острую боль, что пошатнулся и сел, хватаясь за грудь. С минуту он просто сидел на теплых камнях, подставляя лицо солнцу. Потом осторожно вздохнул несколько раз. Боль постепенно отпускала.

Волны тихо плескали в каменные стены. Разбитая рыбацкая лодка лежала на песчаном дне, и она была полна почерневших прошлогодних листьев.

Рядом с Аэйтом Бьярни проговорил:

— Этот форт держался до последнего. Потому мы его так и разворотили. Эти ребята, которые защищали его, дали себя перебить, но не ушли. Не знаю уж, зачем. Дело было дохлое.

Аэйт обернулся к нему. Бьярни стоял на развалинах, широко расставив ноги. Ветер шевелил его грязные черные волосы. Горбатый нос вздрагивал, втягивая в себя соленый запах моря. Бельмо тускло светилось на загорелом лице; зрячий глаз горел. Бьярни смотрел на Ахен, словно хотел проглотить его.

Он завоевал этот город много лет назад. Он стрелял по этим зубчатым стенам, он разбивал ажурные колокольни и вешал мятежников на площади Датского замка (теперь он вспомнил и это название) в первую зиму Завоевания. И как же он любил этот город, когда наводил на него пушки, как тосковал по нему, когда метался по свету, не находя себе покоя! Как рвался сюда, как не хватало ему этих улиц и площадей, этой брусчатки, разбитой колесами пушек, этих стен, за которыми пряталась ненависть, этих пустых, безмолвных окон! И если правду говорят, что перед смертью человек вспоминает самое лучшее мгновение жизни, вспоминает так остро и сильно, словно проживает его заново, то Косматый Бьярни, умирая, вспомнит тот день, когда впервые увидел Ахен.

Аэйт смотрел на него и вдруг ясно понял, что в вольном Ахене он сможет, наконец, убить его. Здесь, в Ахене, и жила смерть Завоевателя, она ждала свою добычу терпеливо, год за годом. У смерти много времени. Она не спешила.

Аэйт встал. Хочется ему этого или нет, но долг Вальхейму будет заплачен.

— Идем, — сказал он Косматому Бьярни. — Я хочу увидеть город.

Они вошли в город ровно в полдень и в поисках харчевни подешевле спустились к порту по улице Северный Вал. У Бьярни было несколько динариев.

Аэйт осматривался по сторонам широко раскрытыми глазами. Город ужаснул его. Прекрасный Ахен, на который он смотрел со стен разбитого форта, оказался лжецом. Аэйт не понимал, как Ингольв мог тосковать по этим трущобам. Облезлые каменные стены давили на него, верхние этажи смыкались над головой, как будто желали отнять у него небо. Здесь было душно, как в замке Торфинна. Аэйт начал задыхаться. Слишком много Зла было совершено в этом городе. И оно никуда не ушло, оно осталось. Оно нависло над островерхими черепичными крышами, как невидимое облако, время от времени проливаясь зловонным дождем то на одного человека, то на другого. Город был полон жестокости и страха.

Они остановились возле дощатого барака, севшего на один угол. Перед бараком растеклась огромная зловонная лужа, в луже плавали объедки — корки, рыбьи хвосты. Аэйт осторожно обошел лужу и вышел на площадь. Здесь находились пакгаузы, приземистые одноэтажные здания, сложенные из кирпича. Их окна были забраны решетками.

В порту шла погрузка. Захламленные мутные воды залива плескали о берег. Несколько пузатых судов стояли у каменного пирса, сохранившегося с давних времен. Громко ругались грузчики, и яростная брань отвечала им с кораблей. Большие тяжелые двери одного из пакгаузов стояли открытыми.

В углу площади была сооружена виселица. Помост, срубленный из свежей древесины, был откинут. Резко пахло стружкой. Тела казненных уже сняли, но грязные разлохмаченные веревки со срезанными петлями еще болтались на перекладине. Под помостом валялось тряпье, на которое не позарился ни один мародер.

Аэйт сел на ступеньку пакгауза, в стороне от погрузки, достал из кармана остывшую вареную картофелину и принялся рассеянно ее жевать. Неожиданно ему показалось, что он видит что-то в грязной пене прибоя. Встав, он подошел поближе.

С каждой новой волной прибой приносил к берегу тело женщины и вновь уволакивал ее в море. Сначала она показалась Аэйту мертвой, но через несколько секунд он убедился в том, что она жива. Ее пальцы бессильно цеплялись за песок и выпускали его. Волосы, зеленые от тины, падали на некрасивое лицо с мелкими чертами. Аэйт остановился возле того места, куда приносили ее волны, сел на корточки и стал ждать. Холодные руки коснулись его, по телу женщины пробежала дрожь, и ее лицо показалось над водой.

— Зачем ты тревожишь меня, Аэйт, сын Арванда? — спросила она тихо. Из ее рта вытекла вода.

— Мир полон богов, которые знают мое имя, — пробормотал Аэйт. — Я лишь хотел бы помочь вам, госпожа.

— Я Ран, повелительница Берега, — сказала женщина. — Оставь меня умирать, Аэйт.

Волна захлестнула ее с головой и унесла прочь. Прошло несколько минут прежде чем она появилась снова. Аэйт терпеливо ждал.

— Ахен скоро погибнет, — проговорила Ран. — И я погибну вместе с ним.

— Почему?

— Когда истинные горожане уходят и на смену им приходят Завоеватели, не остается уже такой силы, которая спасла бы город, — шелестел голос.

Волна потащила ее обратно. Аэйт протянул вперед руку и задержал на миг женщину над поверхностью воды.

— А боги? — спросил он.

Большие бесцветные глаза Ран смотрели на него, отуманенные болью.

— Боги сильны верой людей, — сказала она и выскользнула из его рук.

Снова пауза. Новая волна прибоя.

— Госпожа Ран, — позвал Аэйт, склоняясь над водой.

— Что тебе нужно, младший сын Арванда?

— Почему нельзя восстановить разрушенные башни, отлить новые колокола? — быстро спросил Аэйт.

— Когда город умирает, новые стены не стоят, новые колокола падают и разбиваются, маленький Аэйт. Люди сильнее городов. Люди сильнее богов…

С пузатого корабля матрос крикнул: «Берегись!» и выплеснул за борт ведро с нечистотами. По воде поплыли жирные пятна. Ран исчезла.

Аэйт отвернулся. Его затошнило.

Внезапно он сообразил, что Косматый Бьярни куда-то исчез. Ведь они собирались позавтракать. Куда делся пират? У Косматого было немного денег. Он хвастался ими Вальхейму перед тем, как убить его.

И тут Аэйт услышал за спиной громкий радостный крик:

— Вот он!

Совсем близко грохнули сапоги. Аэйт вскочил.

Косматый Бьярни стоял на помосте, под виселицей, и веревки касались его плеча. Он широко улыбался, указывая на Аэйта пальцем.

— Хватайте его! — крикнул Бьярни. — Болотная нечисть! Вампир!

Толпа возбужденно загудела. Еще минуту назад площадь была почти пуста.

Метнувшись в сторону, Аэйт влетел в растопыренные руки какого-то дюжего матроса. Его окатило крепким запахом табака и портянок. Он увидел мокрые губы и два железных зуба. На одном из толстых пальцев было наколото кольцо.

Аэйт резко присел, увильнув от этих лап и, петляя, побежал прочь от берега. Вокруг свистели и кричали. Два камня хлопнули его по спине.

Выскочив к виселице, он неожиданно столкнулся с неопрятным стариком, и тот, кривясь, с силой ткнул Аэйта в лицо палкой, на которую опирался. По скуле потекла кровь.

Третий камень, пущенный с завидной меткостью, ударил его по лбу, и Аэйт, теряя сознание, стал оседать на землю. Он увидел, как старик опять занес над ним палку.

Косматый Бьярни что-то выкрикивал, стоя на помосте. Глядя на него сквозь розовый туман, Аэйт выговорил немеющими губами:

— Я все равно убью тебя, Бьярни…

Фигура Бьярни расплывалась у него перед глазами. На Аэйта надвигалась темнота. Вместо озлобленных лиц и грязной портовой площади он снова видел черную равнину и мертвых птиц под голыми деревьями. Его били, забрасывали камнями и комьями глины, но он уже не чувствовал боли. Там, среди безмолвных фиолетовых теней, все было тихо.

Он узнал этот безотрадный пейзаж. Здесь ничего не изменилось с того дня, как он зарыл на берегу реки тело Вальхейма. И только не было горящего меча, вонзенного в землю. Одна лишь алая звезда вдруг проглянула между туч и озарила красноватым светом растрескавшуюся почву. От нее исходила сила, и Аэйт поднялся и пошел на тонкий луч.

В голове у него мутилось. Где же меч Гатала, где светлый клинок, в котором заключено Зло, ненавидящее само себя? Почему он не пришел, когда Аэйт позвал его?

Звезда торопила, не давала опомниться. Она вела его, не выпуская ни на миг, и когда он послушно шагнул ей навстречу, его мгновенно пронзила острая боль. И он закричал, но голоса своего не услышал, только увидел, как ярче вспыхнула между туч красная точка. Тогда Аэйт понял, что это всего лишь уголек, который разгорается под живым дыханием.

Но неведомая сила не позволяла остановиться. Она была беспощадна. Ей не было дела до того, что каждый шаг точно пронзал Аэйта раскаленным железом.

Порой ему чудилось, что он бежит по порту, петляет среди складов и завалов, среди нагромождений ящиков и куч с отбросами, скользит в лужах, несется через подворотни незнакомых домов, по дворам, путаясь в гирляндах сырого белья, все дальше, дальше, вниз, к заливу…

Но это ощущение исчезало, и он снова начинал думать, будто все еще лежит на площади, возле виселицы, и сейчас его забьют насмерть.

И когда алая звезда внезапно погасла между туч, боль, терзавшая Аэйта, ушла, и он даже не успел понять, была ли это смерть.

Осень наступила вдруг, за одну ночь, как по волшебству, словно в одно прекрасное утро поднялось вместе с туманом и растаяло короткое лето. Небо затянуло облаками, на опадающие листья сыпался слабый дождь.

В этот день Фарзой ждал своего врага, чтобы дать ему ответ. С раннего утра он стоял возле частокола. В притихшем поселке уже собиралась толпа, но никто не решался подходить к старому вождю. Ему казалось, что он стоит в одиночестве уже вечность. Потом — он не заметил, когда и как — рядом с ним очутилась Асантао. Втайне он был благодарен ей и злился на себя за это.

Они молчали. Между ними все уже было переговорено за те пять дней, что дал им на раздумья Эохайд. И теперь они просто стояли рядом — старый вождь со шрамом на лице и молодая женщина в длинном белом платье.

Потом Асантао сказала:

— Они идут.

Как и в прошлый раз, они шли втроем: Эохайд, Эоган и Фейнне. Но сегодня их сопровождали воины — хорошо вооруженные, сытые; ярко разрисованные щиты были в их руках; среди белых волос яркой медью горел шлем Эохайда.

Мела видел, как постарел Фарзой, каким изможденным и больным он выглядит.

«Я не хотел мстить», — повторил Мела про себя уже в который раз и тут же понял, что лжет самому себе.

Нет, он все же хотел отомстить. И весь ужас заключался в том, что ему это удалось.

Они остановились, когда расстояние между врагами сократилось до пяти шагов. Фарзой, не отрываясь, смотрел на прямые узкие губы Эохайда. Это была единственная часть лица, которую оставлял открытой медный шлем. Сейчас эти губы шевельнутся, и зазвучит спокойный, ненавистный голос.

Но, как и в прошлый раз, первым заговорил Эоган.

— Свет Хорса на твоем пути, Фарзой.

Фарзой стиснул зубы, не желая отвечать учтивостью на учтивость. Выждав несколько секунд, Эоган продолжал:

— Мы пришли за твоим ответом.

Фарзой хрипло проговорил:

— Мы согласны.

Эоган улыбнулся, но Фарзой не заметил этого. Он не сводил глаз с медного шлема.

— Это мудрое решение, — сказал кузнец.

Фарзой молчал, не двигаясь с места. Тогда кузнец мягко сказал ему:

— Позволь нам войти в поселок.

Неожиданно Фарзой вскинул голову и закричал, с лютой ненавистью пожирая глазами скрытое шлемом лицо Эохайда:

— Пусть он снимет шлем! Я хочу видеть его!

Эохайд помедлил мгновение, потом неторопливо снял шлем, выпрямился и тряхнул волосами.

Фарзой увидел широко расставленные глаза, острый нос, бледные веснушки на щеке. Лицо было молодое, грустное и очень знакомое. Оно словно возникло из давних, полузабытых воспоминаний.

Фарзой задохнулся. Сделал шаг назад. Схватился за горло.

— Арванд… — шепнул он. — Боги морского берега… Почему ты пришел? Ты так долго лежал в могиле… Я думал, ты простил меня…

Знакомые серые глаза слегка расширились, и негромкий голос произнес:

— Как ты назвал меня?

— Арванд…

— Мое имя Эохайд, — сказал Мела. — Тебе что-то чудится, старик.

Отстранив дрожащую руку Фарзоя, которая цеплялась за его плечо, Мела в сопровождении своих воинов вошел в родной поселок.

Возле медного котла на площади стояла Асантао. Ее волосы были заплетены в пятнадцать мелких косичек, каждая из которых заканчивалась связкой легких бубенцов. Длинное белое платье резко выделялось на фоне потемневшей меди котла. Поднимаясь на носках, она покачивалась из стороны в сторону, попеременно ударяя по котлу то одной рукой, то другой. Серебряные кольца на ее пальцах звенели о медь. Поселок был полон гула. Золотой Лось горел в вышине и, точно отвечая ему, светилась в сером небе пожелтевшая листва на макушке тонкой березки.

Толпа на площади собиралась все больше. Морасты старались не смешиваться с пришельцами.

Мела оказался словно на границе двух миров. Справа от него были худые лица, угасшие глаза, горько сжатые губы. Слева над яркими щитами мелькали улыбки. Эохайд обещал жестоко карать любое насилие, и никто из победителей не сомневался в том, что угрозу свою он выполнит. Но они были достаточно горды, чтобы и без всяких угроз и запретов спокойно стоять у главной святыни завоеванного поселка и не огрызаться в ответ на злой шепот побежденных.

Асантао заговорила, и голос ее разносился на удивление далеко под пасмурным небом:

— Слушайте, живущие на берегу Элизабет! Вот Эохайд, сын светлой реки и темного оружия. Он стоит перед нами и снова предлагает нам мир.

— Чего он требует взамен? — крикнул кто-то из толпы.

— Он хочет собрать под своей рукой оба народа, — сказала Асантао. — И Фарзой уже ответил ему «да». Что скажете вы?

Молчание. Потом из толпы донесся мужской голос:

— Почему мы должны встать под руку Эохайда? Как нам соединиться с народом, проклятым в мирах Элизабет за свою жестокость?

Белая рука маленькой колдуньи, сверкнув серебром перстней, легла на плечо Мелы.

— Он был рожден среди нас, — сказала Асантао, — и мы убили его. Элизабет взяла его в свое лоно, чтобы он родился снова, на этот раз среди наших врагов. И они сделали его своим вождем. Он принадлежит и нам, и им. У кого еще больше прав?

— Ты видишь, Асантао, — проговорил тот же голос, смиряясь.

Лицо Эохайда оставалось бесстрастным.

Многие в поселке узнали его, однако пока что никто не подавал виду, что удивлен или обрадован. Мела нашел глазами в толпе Эйте, и ему на мгновение стало легче. Но рядом с Эйте стояла Фрат, и Мела поспешно отвел взгляд.

Фарзой уже оправился и успел забыть об Арванде. Теперь он уверенно вышел вперед и громко произнес, указывая на своего врага:

— К чему долгие разговоры и сказки о лоне Элизабет? Разве вы не видите, что это всего лишь старший сын Арванда, Мела, вор, которого мы изгнали за край жизни? Разве вы забыли, как он украл золотые серьги, предназначенные в дар Черной Богине? Еще недавно он стоял перед вами связанный, и я велел срезать его косы!

— Это было давно, — возразил Эоган, и все взгляды обратились на кузнеца. Он слегка усмехнулся в светлую бороду. — Те дни давно миновали, Фарзой. Зачем ты вспоминаешь прошлое? Или ты уже забыл, что ответил нам «да»?

— Я сказал «да» Эохайду, порождению Темных Сил и Светлых Вод, а не вору по имени Мела.

— Остановись, Фарзой, — вполголоса вмешалась Асантао. — В этой войне нас победили. Сейчас не имеет значения, какое имя носит победитель. Впереди зима. Ты должен принять руку своего врага, пока эта рука протягивает тебе мир.

— Хорошо, — сказал Фарзой, выпрямляясь. Мгновение он стоял неподвижно, а потом вдруг размахнулся и метнул нож в оборотня, который принес ему этот позор.

Нож звонко ударил в медный котел, оставив на нем блестящую царапину, отскочил и упал на землю к ногам безмолвной Фейнне.

В тот же миг рычащего, плачущего от злости Фарзоя схватили воины Эохайда. Один из них намотал растрепавшиеся длинные волосы старика себе на руку и оттянул его голову назад. Второй вытащил меч.

Но Мела стоял неподвижно и ничего не говорил. Взгляд, которым он смотрел на Фарзоя, был пуст. Жизнь старика не нужна ему. Он добился своего, он вернулся домой не нищим, не беглецом, а победителем. Он не собирался пачкать рук кровью соплеменников.

В деревне было очень тихо. Нож так и остался лежать у ног Фейнне — жена вождя не наклонилась поднять его.

Мела молчал.

Высоко вознесенный над беловолосыми головами маленьких болотных людей, горел Золотой Лось, и его рога, казалось, хотели распороть низкие осенние облака. Око Хорса внимательно следило за своими неразумными детьми. Какими же крошечными они, должно быть, виделись ему с высоты, какими ничтожными были их распри, их страдания, их радости, и как коротка и хрупка была их жизнь…

— Отпустите его, — тихо сказал Мела.

Ему повиновались, хотя и не сразу. Спутанные пряди волос упали старику на лицо, и он отвел их рукой, озираясь под пристальными, недобрыми взглядами воинов Эохайда. Асантао прикусила губу.

Мела посмотрел в глаза человека, который второй раз хотел убить его, и увидел в них страх и бессильную злобу.

Мела сказал:

— Вот Фарзой, сын Фарсана, который назвал меня вором и решил, что я убью его за это. Он свободен и может идти, куда ему вздумается. Я не хочу, чтобы кто-нибудь здесь боялся или ненавидел. Я хочу только одного: мира.

— Ты хорошо говоришь, Мела, — крикнул Инген, и воины с полосатыми щитами повернулись в его сторону. — Извини, что не величаю тебя сыном реки.

Мела нашел его взглядом и кивнул.

— Здравствуй, Инген. Называй меня, как хочешь.

— Спасибо, — сказал Инген, криво улыбаясь.

Они с Мелой были одногодками и в детстве часто дрались.

— Ты говоришь нам о примирении, ты решил принести на болота мир. Ты считаешь, что возможен союз между исконными врагами.

И это хорошо согласуется с бесспорной истиной «Не вечно же драться, и когти притупятся», неожиданно подумал Мела и еле заметно улыбнулся, вспомнив бога в святыне скальных хэнов.

Инген оборвал эти воспоминания.

— А кто вернет погибших, Мела?

Мела перестал улыбаться.

— Погибших никто не вернет. И ты знаешь это не хуже меня.

— Кого ты привел в наш поселок? — упрямо сказал Инген. — Кого мы должны назвать братьями? Наша кровь — на их руках…

— И их кровь — на ваших, — сказал Мела.

— А ты сам, Мела, разве не убивал их? — выкрикнула Фрат.

На миг их глаза встретились опять. Злое лицо Фрат слегка раскраснелось, черные брови сдвинулись под белой челкой.

— Убивал, — сказал Мела. — И тебе это хорошо известно, тень Фратака.

— А потом стал убивать морастов? — спросила девушка, дернув углом рта.

— Нет, — сказал Мела. — Клянусь тебе, Фрат.

Тихо запели бубенцы в волосах Асантао, когда колдунья тряхнула головой и вмешалась в разговор:

— Обо всем позаботится время. Если мы начнем лечить эти раны сегодня, то спустя несколько лет мир станет прочным. И многие из нас сумеют забыть о ненависти.

— Я — нет, — сказала Фрат.

Асантао грустно посмотрела на девушку.

— Ты — нет, — согласилась она. — Но другие — возможно, да.

Оставленный всеми, Фарзой медленно отходил назад. Его провожали глазами, но давали дорогу. Может быть, слишком поспешно.

Асантао запела, и Мела больше не думал ни о Фрат, ни о старике. Он не отрывал взгляда от маленькой колдуньи.

Подняв руки к Золотому Лосю и раскачиваясь на носках, Асантао пела под легкий перезвон бубенцов. Она склоняла голову то вправо, то влево, встряхивая плечами после каждой законченной строфы гимна. Постепенно она стала убыстрять танец, и, отвечая ее голосу, Золотой Лось начал разгораться. Но не гневным алым светом, а праздничным золотом, точно ясновидящая зажгла второе солнце под серыми облаками.

Она повернула руки ладонями вперед, и Мела увидел, что они выкрашены охрой. Потом провела по лицу, оставляя на своих щеках красные полосы, вытянулась, простирая руки к Лосю, и застыла. Несколько секунд царила тишина. По телу Асантао прошла дрожь; она пронзительно закричала; бубенцы затряслись на ее спине. На Око Хорса невозможно было поднять глаз — оно ослепляло. Золотой свет начал медленно заливать Асантао, и вот уже не тонкие косички, а солнечные лучи падают на ее плечи; сияние струится по рукам, по лицу. Сам собой загудел за ее спиной медный колокол, и низкий гул слился с нежным перезвоном бубенцов. И никого на свете не было прекраснее Асантао.

Мела сделал шаг вперед и опустился перед ней на колени, склонив голову. Две ладони, горящие охрой, протянулись ему навстречу, и певучий голос проговорил:

— Отдай мне Темный Илгайрэх, Эохайд, сын Реки. Отдай мне меч, созданный для побед, Мела, старший сын Арванда. Отдай мне оружие, не ведающее покоя, мальчик, который стал вождем…

Мела вынул из ножен прекрасный длинный клинок и прикоснулся к нему губами. Сталь была ледяной.

Охряная рука коснулась рукояти, и Мела разжал пальцы.

Асантао подняла меч над головой.

Он запылал.

По рукам Асантао пробежали искры. Ее глаза отражали багровое пламя. Она заговорила:

— Слушайте! — сказала она. — Слушай, Элизабет, и народ, живущий на ее берегах. Слушай Илгайрэх, Кующий Победы! Война уходит из нашего мира, как уходит под землю темный огонь.

Ее взгляд упал на Мелу, который все еще стоял перед ней на коленях, и он отозвался:

— Ты видишь, Асантао.

Асантао засмеялась, пошире расставила ноги и с силой вонзила меч Гатала в землю. Золотой Лось стал темно-красным, точно его обагрило кровью.

Рукоять меча начала расти.

Сначала Мела решил, что от яркого света у него слезятся глаза и ему просто чудится. Но вот из клинка стал вырываться огонь. Языки пламени взлетали все выше, свивались все теснее, как будто невидимый мастер плел из них веревку. По рукам и лицу Асантао побежали багряные отблески.

Меч увеличивался на глазах. Красные глазки Хозяина на рукояти зажглись, и смотреть в них стало жутко. Рот, едва намеченный, вдруг растянулся в ухмылке. А огромное тело все поднималось и поднималось из земли. Перепончатые лапы ожили и зашевелились на брюхе чудовища, и в вышине зарокотал голос:

— Солнечная Дева, я знаю тебя. — Когтистая лапа потянулась к плечу Асантао и тут же отдернулась.

— Я — Небесный Огонь, — бесстрастно сказала Асантао.

Она казалась совсем крошечной рядом с подземным богом. Запрокинув голову, она смотрела в его угольные пылающие глаза, и бубенцы, вплетенные в косы, касались ее колен.

— Зачем ты потревожила меня? — прошипел Хозяин.

— Разве этот меч — единственное твое обиталище?

— Я — везде, где есть часть меня. — Глазки Хозяина быстро отыскали Эогана. — Эоган! — крикнул Хозяин, разбрызгивая пламя. — Ты здесь, кузнец?

— Где же мне быть, как не рядом с Темным Илгайрэхом? — отозвался Эоган.

Пронзительный взор Хозяина устремился на Фейнне, и она метнулась к своему брату в поисках защиты.

— Ух! — восхитился Хозяин. — Какая красавица!

— Это Фейнне, — сказал Эоган, поспешно прикрывая ее лицо ладонью. — Будь добр к ней, Хозяин Подземного Огня.

— Подруга Воинов, — прогудел Хозяин задумчиво. — Мне не нужна. Пусть воины будут добры к ней. Ведь ты нашел замену своему Гаталу?

— Да.

— Аха-ха… — Хозяин потянулся и стал еще выше ростом. Голос его гремел. — В недобрый час ты попросил у меня искру подземного огня, чтобы вложить ее в Илгайрэх. Любая вещь знает свой конец, а Сила бессмертна. Эта женщина, которая называет себя Небесным Огнем, сейчас уничтожит творение твоих рук, кузнец.

— Пусть, — глухо сказал Эоган. — Это оружие не ведает покоя. В дни мира оно не будет желанным союзником.

— Ты это сказал, — проговорил Хозяин, и в его тоне послышалась непонятная для Мелы угроза. — Не отпирайся же потом от своих слов, кузнец.

Эоган, казалось, хорошо понял значение этой угрозы, потому что, побледнев, отозвался:

— Будь по-твоему, Хозяин.

И гулкий голос из-под серых облаков загромыхал:

— Солнечная Дева с бубенцами в волосах, я ухожу. Я ухожу из твоего мира и уношу с собой то, что принадлежит мне по праву посвящения: Илгайрэх, вместилище моей искры, и Эогана, который продал мне себя в обмен на одну услугу.

— Пусть будет так, — звонко сказала Асантао.

Хозяин хмыкнул и протянул когтистую руку к Эогану.

И Мела увидел это.

Он не понял и половины из разговора кузнеца с подземным божеством. Он не знал, насколько сильна власть Хозяина над братом Фейнне. Ему неведомо было, в чем состоит Сила, о которой так много толковалось. Он просто увидел перепончатую кисть и черные когти. Эоган покорно шагнул ей навстречу.

Мела бросился к кузнецу и закрыл его собой.

— Так не будет, — сказал он, в упор глядя на Хозяина. — Не тяни лапы к моему Эогану, Хозяин. Можешь забрать мой меч, если он тебе так нужен. Но ты уйдешь отсюда без кузнеца.

— Ха-а!.. — выдохнул Хозяин, и жар плеснул Меле в лицо, так что он отшатнулся. — Отойди, малыш. Никто, кроме меня, не имеет права говорить: «Мой Эоган». Он — мой, потому что сам это выбрал.

— Нет, — повторил Мела.

— Кто ты, невоспитанное и упрямое дитя? — спросил Хозяин, всматриваясь в него сквозь копоть. Лапа протянулась к Меле, и два чешуйчатых пальца ухватили его за подбородок, обращая наверх его лицо. Когти разорвали кожу; пальцы Хозяина прожигали до самых костей. Мела скрипнул зубами; из глаз сами собой брызнули слезы.

— Отпусти, — с трудом выговорил Мела.

Хозяин расхохотался, и его брюхо заколыхалось.

— Ба! Приятный сюрприз! — Красные глазки заискрились. — Никак, Мела, сын Арванда?

— Да, — сказал Мела.

— Ты жив, — рокотал Хозяин, — ты еще жив, о неблагодарный юноша, вставший у меня на пути! Я испепелил бы тебя, как ты того заслуживаешь, но жаль трудов — моих и Аэйта — благодаря которым ты еще и сегодня можешь дышать и говорить дерзости…

— Я не забуду твоей доброты, Хозяин, — задыхаясь, сказал Мела. Нависшая над ним физиономия ухмылялась. — Отпусти же меня.

— Тебе что, больно? — Громовой голос был полон веселья. — Тебе больно, Мела?

— Да.

— Ну так визжи, кричи, извивайся! Покажи мне, что тебе и впрямь больно!

Он стиснул пальцы еще сильнее, и Мела едва не потерял сознание. А потом пальцы внезапно разжались. Мела пошатнулся, но устоял на ногах. С подбородка на светлый волчий мех капнула кровь. Он зажмурился, стискивая зубы, чтобы не зарыдать, и потому не видел, какими глазами смотрят на него из толпы Эйте, Фрат, Инген, какие лица стали у воинов, что следовали за Эохайдом, как дрожит Фейнне, как Эоган прижимает ее к себе трясущимися руками.

Мела провел ладонью по мокрому лицу. С недоброй улыбкой Хозяин уставился на него.

— А теперь отвечай мне, Мела, сын Арванда, столь гордый и упорный, почему ты расстался с Аэйтом, сыном Арванда? Как ты посмел бросить его, льстивого на язык и верного сердцем?

— Он меня предал, — хмуро сказал Мела и опустил ресницы.

Сердитым движением Хозяин тряхнул головой, и искры посыпались во все стороны.

— Ты дурак, Мела, а гордость сделала тебя слепым. Аэйт не мог предать тебя.

— Он бросил меня на берегу умирать.

— Зачем?

— Я стал обузой для него, Хозяин.

— Глупости! Почему же он не бросил тебя раньше?

— Когда мы вышли в путь, он был моей тенью, — сказал Мела. — Это ты вбил ему в голову, будто он великий чародей.

Хозяин заметно разозлился.

— Я только сказал ему правду, — рявкнул он. — Это не могло изменить его душу.

— Он оставил меня умирать, — повторил Мела.

— Оставил! — заревел Хозяин так оглушительно, что медный котел тревожно загудел. — Оставил! Да, оставил, потому что его новый путь был смертелен для тебя! Благодари кого хочешь, хоть Хорса, хоть Ран, хоть самого кровавого Арея, что у него хватило ума понять это! Мальчик отдал тебе самое дорогое из того, что имел: свой последний хлеб и свое единственное оружие и ушел в чужие миры.

— Я не стану слушать тебя! — закричал Мела, теряя самообладание. — Ты лжешь!

— Я уже раз говорил тебе, старший сын Арванда, что боги не лгут! — загремел Хозяин.

И прежде чем Мела успел отпрянуть, взметнулась чудовищная лапа и наотмашь ударила его по лицу. Огонь взлетел выше Золотого Лося. Исполинская фигура Хозяина скрылась в столбе ревущего пламени.

Секунду спустя огонь погас.

Свет, окутавший Асантао, померк одновременно с исчезновением Хозяина. Беспорядочно запрыгали бубенцы по плечам колдуньи, когда она бросилась к Меле. Она так испугалась за него, что не сразу заметила своей победы над Подземным Огнем.

На земле у ее ног остался лежать один только Мела — неподвижный, с опаленными волосами, раной на подбородке и красным пятном ожога на щеке.

Меч Гатала бесследно исчез.

Мела открыл глаза, и вокруг была тьма. Сперва он решил, что ослеп, и испугался. Но мгновение спустя различил рядом тень. Он протянул руку и коснулся чьего-то теплого плеча.

— Кто здесь? — спросил он сипло.

— Я, — отозвался тихий голос.

— Госпожа Фейнне?

Она не ответила, и он услышал, что она плачет. Мела на ощупь нашел ее щеку и вытер ее слезы.

— Почему так темно? — спросил он. — У меня что-то с глазами?

— Безлунная ночь, — был ответ. — Я принесу лампу.

Прошуршало платье, и Фейнне исчезла.

Мела с трудом сел. Болело все тело. Он потрогал ожог и простонал сквозь зубы.

Совсем близко звякнуло оружие. Напрягая голос, Мела крикнул в темноту:

— Кто здесь?

— Я, Эоган.

— Покажись, — велел Мела и закашлялся.

Кузнец вышел к нему. Мела вытянул руку и неожиданно почувствовал, как грубые пальцы кузнеца стискивают ее, а потом подносят к губам.

Мела покраснел и выдернул руку.

— Ты что, с ума сошел?

Эоган молча сел рядом с ним на землю. Вдали мелькнул огонек. Кузнец пошевелился, и Мела сказал:

— Это Фейнне с лампой.

Огонек то показывался между домами, то исчезал. Они смотрели, как он приближается. Фейнне шла очень медленно, осторожно — боялась споткнуться и разбить лампу. Наверное, взяла у Асантао, подумал Мела. Или у Эсфанд.

Внезапно Эоган насторожился. Прошло несколько секунд, и он вскочил, держа меч наготове.

Мела даже головы не повернул. Он не отрываясь смотрел на огонек.

Из темноты донеслось хриплое дыхание, потом сдавленный голос: «Отпусти…» — и к ногам Мелы швырнули Фарзоя.

Мела медленно перевел на него взгляд. Дрожа от унижения и ярости, старый вождь поднимался с земли. У него прыгали губы, трясся подбородок.

— Скажи своему холую, Мела, пусть уберет руки, — проговорил Фарзой. — Я безоружен.

— Что тебе нужно, Фарзой? — устало спросил Мела.

Угрюмый ответ удивил его.

— Я хочу знать, что ты сделаешь со мной, вот что мне нужно.

— Я ничего не собираюсь с тобой делать.

— Но я пытался убить тебя. Я не верю в твое великодушие. Скажи, что ты задумал.

Мела тяжело вздохнул.

— Расскажи, как погиб мой отец.

— Вот ты о чем… — отозвался старик, на этот раз с пониманием. — Да, ты прав, тебе стоит узнать об этом. Это было очень давно. Мы двое шли к соляному озеру. Я послал Арванда вперед, и он первым вышел на их отряд. Их было очень много. Отцы, братья тех, кого ты сегодня привел на родную землю, Мела. Выслушай меня и навсегда запомни, как они убивали твоего отца. Они набросились на него с дикими криками, как голодный на кусок мяса. Они клевали его своими мечами, точно стая хищных птиц. Кровь текла из десятка ран, заливала его глаза, которые так похожи на твои глаза, Мела. И когда он упал, один из них стал бить его сапогами…

— А где был ты, Фарзой? — спросил Мела.

Фарзой оскалился.

— Я прятался в кустах, пока они не ушли, бросив изуродованное тело. Сунься я тогда в драку, меня постигла бы та же участь. Их было бы слишком много и для пятерых, а нас было всего двое. Я вышел из своего укрытия только после того, как опасность миновала. Твой отец был еще жив, и он успел простить меня.

— Ты предал его, а потом стал вымогать прощения, — сказал Мела спокойно.

— Будь ты на месте Арванда, ты бы меня проклял, — так же спокойно отозвался Фарзой.

— Нет, — сказал Мела. — Я бы тоже простил тебя.

— Почему?

— Потому что на самом деле это не имеет значения.

— А что имеет значение? Скажи мне, Мела!

— Ты сам, — в упор произнес Мела. — Только ты сам.

Фарзой помолчал, а потом заговорил совсем другим тоном:

— Я пришел проститься с тобой. Я ухожу.

— Помоги мне встать, — сказал Мела, и старик, нагнувшись, подхватил его. Мела улыбнулся. — Прощай, Фарзой, — сказал он. — Ты учил меня держать меч и лук. Я никогда не забуду, что стоял по правую руку от тебя. Не будь слишком жесток к себе. Не карай себя так, как хотел покарать меня. Элизабет велика.

Фарзой долго смотрел на него.

— Прощай, — вымолвил он наконец, резко повернулся и исчез в темноте.

Огонек неожиданно вынырнул из-за кустов в двух шагах от Мелы, и неверный свет запрыгал по деревенской площади, по колодцу, по обнаженному мечу Эогана. Мела повернулся на свет и встретился глазами с женщиной.

— Фейнне, — сказал Мела, вытирая кровь с подбородка.

Она улыбнулась ему. Впервые за всю его жизнь. А потом бросилась к нему навстречу, споткнулась и все-таки выронила лампу. Огонек погас, и звон разбитых черепков стих.

Они стояли во мраке безлунной ночи, и им казалось, что они слышат, как на Элизабетинские болота входит молчаливая осень.

И вместе с осенью на эти земли пришел долгожданный мир.

Грубая шершавая ладонь провела по его лицу.

Аэйт застонал.

Кто-то подхватил его поудобнее, поднял на руки и удивленно пробасил над самым ухом:

— Ты с кем это подрался, конопатый?

Как сквозь туман, Аэйт увидел уродливую рожу великана.

— А, — обрадовался Пузан, — и нечего прикидываться, что помираешь. Живой, я же вижу.

Аэйт еле заметно дернул ртом и привалился растрепанными белыми волосами к голой пузановой груди. Пузан посопел над ним, потоптался и поволок прочь.

Великан обнаружил его по чистой случайности на болоте, недалеко от того места, где некогда стоял замок Торфинна. Он собирался натаскать мха, чтобы законопатить в хибаре дыры ввиду надвигающейся зимы. И даже мешок с собой специально взял. Господин Синяка совсем захандрили и перестали интересоваться ремонтом, но это вовсе не означало, что следует наплевательски относиться к предстоящему наступлению холодов. Сами же потом спасибо скажут, если не будет свистать во все щели.

Он споткнулся о серую болотную кочку, выругался и хотел было пройти мимо — Пузан не любил эти места по вполне понятной причине — как вдруг кочка слабо пошевелилась и оказалась мальчиком, лежащим среди жидкой грязи и пучков желтой травы.

Сам того не зная, Аэйт проделал путь, которым за много лет до него, задыхаясь и плача, бежала из Ахена Анна-Стина Вальхейм. Болото приняло его, и он исчез из глаз своих преследователей. Прошло несколько часов, прежде чем Бьярни отказался от намерения растерзать мальчишку и тем самым избавить себя от смертельной опасности.

Аэйт лежал лицом вниз, длинные волосы пропитались грязью. Осторожно взяв его за плечи, Пузан перевернул свою находку на спину, и на великана уставились распухшие глаза, разбитые скулы, окровавленный рот. Пузан пришел в ужас. Только этого ему и не хватало. Если парень умрет и господин Синяка об этом проведают, хозяйская меланхолия достигнет крайних пределов, что, в свою очередь, сделает пузанову жизнь, и без того трудную, и вовсе невыносимой.

Пузан обхватил его поудобнее и, шлепая по лужам, потащился по болоту, туда, где на горизонте поднималась сопка.

Через некоторое время Аэйт тихонько сказал:

— Пусти меня. Я могу сам.

Великан бережно поставил его на ноги. Пошатнувшись, Аэйт прислонился к великаньему боку, постоял так немного потом осторожно вздохнул. В груди болело.

Великан звучно шмыгнул носом.

— Дойдешь ли? — с сомнением спросил он. — До сопки еще вон сколько…

Не отвечая, Аэйт двинулся вперед. Шаг за шагом он поднимался по склону, и ларсова хибара приближалась к нему, словно толчками.

Несмотря на то, что он никогда прежде здесь не бывал, его не оставляло странное чувство, будто он, наконец, вернулся домой, будто добрался до цели долгого пути. И каким-то образом он знал, что это действительно так.

Он прошел по двору, мимо брошенных ведер, кострища и пятна разлитой недавно краски, переступил порог, не пригибая головы под низкой притолокой, и остановился, прислонившись к косяку спиной.

Он увидел окно.

Тесное помещение — и ослепительно синее, залитое солнцем маленькое окно.

И тонкий силуэт человека, сидящего с ногами на подоконнике.

Тот медленно обернулся, и Аэйт сразу почувствовал на себе его пристальный взгляд.

Синяка мерил его глазами так, словно видел впервые и никак не мог определить, кто это появился вдруг перед ним.

Неожиданно он показался Аэйту незнакомым и чужим. Аэйт думал, что хорошо знает это смуглое лицо, и эти глаза с пушистыми ресницами, и застенчивую улыбку. Он любил этого человека и шел к нему в смутной надежде избавиться от одиночества, от страха, от тоски по брату. Но в Синяке произошли перемены, и Аэйт с размаху ударился об это открытие, как о барьер, и замер в дверях. Он не сразу понял, что именно так его испугало.

Синяка сидел, поджав под себя одну ногу и свесив другую, и Аэйт видел, что он босой. На нем была рваная стеганка без рукавов. За его спиной легкий сквознячок шевелил выцветшие, но идеально чистые ситцевые занавески.

Нет, человек, лениво развалившийся на подоконнике, вовсе не был той страшной серебряной тенью, окруженной тусклым пламенем, которая когда-то встала перед ним из травы. Он был все тем же оборванцем и казался все таким же бездомным, несмотря на то, что теперь у него была хибара, и великан бдительно следит, чтоб господин Синяка был надлежащим образом накормлен и обогрет.

Он молчал, без улыбки разглядывая своего гостя, и не двигался с места. Синие глаза казались усталыми, больными, очень старыми. Они словно видели что-то, еще скрытое от Аэйта.

Из последних сил Аэйт шел к своему последнему другу, и неожиданно для себя оказался лицом к лицу с великим магом, власть которого не была ограничена ничем. Не играло никакой роли, как он выглядел, кем казался и какими вещами себя окружил. Полуразвалившаяся хибара вместо дворца, солдатские обноски вместо пурпурной мантии, уродливый тролль вместо блестящей свиты — все это не имело значения.

Он не обременял себя всей той мишурой, которой любят забивать свои жилища чародеи. Магические кристаллы, курильницы, черепа, древние манускрипты — их не было и в помине. Для того, чтобы призвать темные силы, ему не требовалось сыпать волшебные порошки в чашу, где сам собой горит разноцветный огонь, потому что он был Силой сам по себе — и темной, и светлой. Мир, заключенный в раму окна, был всего лишь спинкой его трона.

Аэйт задохнулся, словно его ударили в грудь. Вот теперь ему стало по-настоящему страшно. Он хотел бы убежать, но уже не смел. Как обратиться к нему, что сказать? Ингольв называл Торфинна «ваша милость»…

Синяка поднял руку, отбрасывая со лба прядь темных, вьющихся волос, и перед глазами Аэйта мелькнуло выжженное чуть пониже локтя клеймо: сова на колесе. И словно этот знак давнего рабства мог что-то значить теперь, страх отпустил. Аэйт шагнул вперед и хрипло сказал:

— Синяка…

— Входи, Аэйт, — ровным, неживым голосом отозвался Синяка. — Входи, не бойся. Я знаю, зачем ты пришел.

Аэйт жадно ел, нависая над глиняной плошкой длинными волосами. Обжигая пальцы, он вытаскивал большие куски рыбы и грыз их прямо с костями. Синяка задумчиво поглядывал на него сбоку. Во дворе Пузан разводил костер, готовясь согреть воду в большом чане.

Аэйт обтер рот ладонью, повозил пальцы в траве и со вздохом потянулся, подставляя теплому, влажному ветру лицо.

— Наелся? — спросил Синяка негромко.

— Спасибо, Синяка.

— Пузана благодари, — сказал Синяка и еле заметно улыбнулся.

— Это он у нас тут хозяйничает. Брат-кормилец третьей гильдии.

Пузан побагровел от смущения. Аэйт усмехнулся и тут же поморщился: болели рассеченные камнем губы.

— Почему ты один? — спросил Синяка. — Где Мела?

Аэйт вздрогнул.

— Что мучаете парня? — вступился Пузан. — Он вон еле живой, в чем только душа держится… Дали бы хоть дух перевести…

Синяка замолчал. Аэйт потрогал ссадину на левой щеке и тихонько сказал:

— Я не знаю, где сейчас Мела, Синяк. Я его оставил на берегу реки, потому что…

— Когда ты его оставлял, он был жив? — Вопрос прозвучал спокойно.

— Да…

Казалось, такой ответ полностью удовлетворил Синяку и, не задерживаясь больше на этой теме, он без перерыва перешел к следующей:

— Где Вальхейм?

Аэйт заплакал. Слезы больно разъедали ранку на щеке, и он был даже рад этому. Синяка сидел неподвижно и смотрел на него усталым взглядом.

Синяка хорошо понимал, что означают эти слезы, но не испытывал ничего, кроме странного удовлетворения. Все правильно, думал он, слушая, как тихо всхлипывает Аэйт, и не отвечая на взгляды расстроенного великана. Он надеялся еще раз увидеть капитана, но в этом ему было отказано. Неведомая сила, которая бросила его в эту мясорубку под названием «жизнь», сейчас отнимала у него одну радость за другой.

«Он одинок, устал и скоро его не будет…»

«Как я умру, Асантао?»

«Я не могу увидеть твою смерть. Я просто вижу мир без тебя».

Аэйт плакал, и Синяка завидовал ему. Наконец он вздохнул и заставил себя сказать:

— Не плачь, Аэйт. Это все уже не имеет значения.

И маленькое измученное существо прижалось к нему благодарно, и тогда Синяка провел рукой по грязным белым волосам.

— Не плачь, — повторил он.

Пузан, ворча себе под нос, прикатил бочку, в которой собирался заквасить на зиму капусту, и с плеском вылил в нее ведро горячей воды.

— Ингольв тосковал по Ахену… — сказал Аэйт. — Синяка, откуда он тебя знает? Когда я назвал твое имя, он весь побелел. Кто он такой?

— Просто человек, — сказал Синяка. И нехотя пояснил: — Когда— то он был моим командиром. Много лет назад. Когда Завоеватели подошли к городу, доблестное командование послало на смерть пятьдесят человек. Мы защищали форт, прикрывая отступление основных частей. Нас осталось тогда двое — Вальхейм и я…

— Я видел форт, — сказал Аэйт. — А это было страшно?

Синяка посмотрел на него долгим взглядом, и Аэйту показалось, что на него повеяло холодом, точно распахнулась дверь по ту сторону земного бытия.

— Не помню, — сказал, наконец, Синяка.

Аэйт поежился. Синяка заметил это и улыбнулся. От его улыбки проницательного Пузана мороз пробрал по коже. Он в сердцах плюхнул в бочку еще одно ведро воды, стараясь произвести как можно больше шума.

Аэйт спросил:

— Как Ингольв оказался в Кочующем Замке?

— А… — Синяка снова улыбнулся. — Очень просто. Торфинн спас ему жизнь. С причудами был старик…

— Да уж… — буркнул Пузан.

Синяка спросил:

— Как погиб Вальхейм?

— Его убил Косматый Бьярни, — ответил Аэйт.

Наступило долгое молчание. Потом Синяка проговорил, очень спокойно, почти равнодушно:

— Значит, Бьярни все-таки добился своего…

И неожиданно для Аэйта усмехнулся.

— Ты чего? — прошептал Аэйт. Он снова испугался, и Синяка опять погладил его по волосам.

— Не бойся, Аэйт.

— Ну вот что, — вмешался Пузан, — иди-ка сюда, конопатое чудище. Раздевайся.

Хозяйской рукой он подхватил мальчика, стянул с него грязную, окровавленную одежду и окинул тощее тело неодобрительным взором, как бы оценивая, сколько же еды предстоит вложить в это несовершенное творение Хорса, прежде чем на него можно будет смотреть без отвращения. Аэйт переминался с ноги на ногу.

— Лезь в бочку, — распорядился Пузан. — Ей все равно разбухать. Вон как рассохлась… Заодно грязь смоешь.

Бочка стояла в луже и курилась паром. Недолго думая, Пузан засунул туда голого Аэйта, и мальчик зашипел от боли, когда горячая вода коснулась ссадин и царапин. Пузан принялся энергично тереть его пучком травы.

Умытый, завернутый в одеяло, сытый, Аэйт заснул на солнце и не заметил, как его перенесли в дом и уложили на сундук. Синяка снова забрался с ногами на подоконник.

Прибирая одежду Аэйта и немытую посуду, Пузан ворчал:

— Поели бы, господин Синяка.

— Я не голоден.

— Так я и поверил! — взорвался Пузан и сердито грохнул мисками. — Еду бережете, что ли? Что ее беречь-то? Еще осень вся впереди. Вон, от вас уже одна тень осталась. Насквозь скоро будет видно.

— Спасибо, Пузан. Я просто не хочу.

— Будет вам изводиться, — сказал великан.

Синяка не ответил, и Пузан ушел к заливу — стирать и мыть посуду. Синяка забыл о нем в ту же секунду, как захлопнулась дверь. Он смотрел на спящего. Бледная детская физиономия Аэйта, распухшая от слез, в ссадинах, царапинах, меньше всего была похожа на грозный лик судьбы.

Синяка знал, конечно, что вся эта безоблачная жизнь на Пузановой сопке — только отсрочка перед тем, как принять то самое, единственное решение. А в том, что однажды он столкнется со своей судьбой вот так, напрямую, он не сомневался. Но никогда не думал, что она явится к нему в облике голодного ребенка, который доверчиво придет к нему в дом и уснет, ни о чем не подозревая.

«Будет слишком поздно, когда ты поймешь, что такое — спасти Ахен. Такие, как ты, идут по своему пути до конца».

В хибаре было совсем тихо. Еле слышно посапывал на сундуке Аэйт, и за окном плескали волны. И если прислушаться, то можно было уловить, как Пузан яростно начищает песком котел.

«Даже обреченному дается последняя надежда».

Вранье, устало подумал Синяка и слез с подоконника.

Ветер свистел над Пузановой сопкой. В окне стояла ночь. Белые ситцевые занавески, сдвинутые в сторону, налились синевой. Огонек маленькой свечки, оплывавшей на подоконнике, вздрагивал и моргал. В углу, на вытертой козьей шкуре, мирно спал Пузан.

Сидя на сундуке, напротив Синяки, Аэйт тихо, чтобы не потревожить великаньего сна, рассказывал о скальном народце, о гибели Торфинна и Кочующего Замка, о тролльше Имд и Косматом Бьярни.

Синяка слушал внимательно, не перебивая, и вертел при этом в пальцах пустую катушку из-под ниток. Иногда он через силу улыбался — в тех местах истории, которые, по мнению рассказчика, должны были показаться ему смешными. Всякий раз от этой улыбки Аэйту становилось не по себе. В поведении Синяки ему постоянно чудилась странная отрешенность, как будто все случившееся уже не имело никакого значения.

Аэйт протянул руку к огоньку свечи, и его пальцы окрасились алым. На мгновение он увлекся, а когда вновь повернулся к своему собеседнику и открыл уже было рот, чтобы продолжать, наткнулся на неподвижный взгляд ярко-синих, горящих в темноте глаз. Они казались больше, чем обычно, потому что в них стояли слезы.

Аэйт запнулся на полуслове, и в хибарке наступила мертвая тишина. Страшные глаза пылали во мраке, и Аэйт хотел бы убежать от них, но не мог даже пошевелиться. И когда с ним заговорил спокойный, ровный голос, он тоже показался пугающе чужим.

— Подойди ближе, — сказал Синяка.

Темное, стиснутое стенами жилище скрипело под порывами ночного ветра, и Аэйту ничего так не хотелось, как бежать отсюда в приветливую ночь, к лесам, подальше от этих широко раскрытых, светящихся синих глаз.

— Пожалуйста, подойди ко мне, — повторил Синяка. Он видел, что Аэйт испуган.

Аэйт послушно подошел.

— Не уходи, Аэйт, — попросил тихий, очень мягкий голос. — Ведь ты хочешь уйти?

— Да, — вырвалось у него. Он с надеждой посмотрел на Синяку и увидел, что синий свет в глазах чародея медленно гаснет.

— Я боюсь оставаться один, — сказал Синяка. — Пожалуйста, останься. Побудь со мной, Аэйт. Только одну ночь.

Аэйт молчал.

Синяка медленно пронес руку над пламенем свечи. Огонь прошел сквозь нее, как сквозь воздух, даже не поколебавшись. Смуглые тонкие пальцы засветились.

— Только одну ночь, — повторил Синяка. — Завтра утром все уже будет иначе.

— Хорошо, — прошептал Аэйт, не в силах оторвать взгляд от этих пылающих рук.

Синяка тоже неподвижно смотрел на огонь. В ночном мраке красноватым пламенем была озарена только левая сторона его лица с острыми скулами и вьющаяся прядь на виске.

— Хорошо, что это ты, Аэйт, — проговорил Синяка. Он встретился с мальчиком глазами, и Аэйт заставил себя улыбнуться.

— Черный Торфинн говорил, что у меня не может быть друзей,

— сказал Синяка.

— Он ошибался, — откликнулся Аэйт. — Клянусь тебе Оком Хоса, Синяка, старик ошибался.

(И далеко на бескрайних болотах, в деревушке, затерянной на реке Элизабет, гневно вспыхнул алым Золотой Лось).

Синяка поднес руку к лицу. Сквозь растопыренные алые пальцы проглянул пылающий синий глаз, потом все опять погасло, и в темноте синякин голос тихо спросил:

— И ты больше не боишься меня?

Аэйт перевел дыхание.

— Нет, — сказал он. — Почему я должен тебя бояться?

— Сила сжигает меня, — отозвался голос. — Она гораздо больше, чем я могу вынести… — Синяка поднял голову и совсем другим тоном сказал: — Садись, Аэйт. Ты устал сегодня. Не обязательно стоять в моем присутствии.

Аэйт пристроился рядом, и Синяка почувствовал, что мальчик дрожит. Он коснулся рукой белых волос, как дотронулся бы до головы испуганного животного.

— Расскажи о себе, — сказал Аэйт. — Кто ты, Синяка?

— Разве ты этого не знаешь?

Аэйт немного подумал и помотал головой.

— Я знаю, что ты — тот, кто без имени, — сказал он, — но это все равно, что не знать ничего. Как ты жил все эти годы? Почему Черный Торфинн так боялся тебя?.. По-моему, это куда важнее.

В темноте Синяка улыбнулся. Аэйт слышал это по голосу, когда он заговорил.

— Я последний в роду великих магов. Прежде чем исчезнуть, мои родные вложили в меня все свои силы, знания, всю власть, накопленную за долгие столетия.

— А куда они исчезли? — спросил Аэйт, не зная, что повторяет вопрос, заданный самим Синякой много лет назад.

И Синяка, усмехнувшись, повторил тот ответ, который некогда услышал.

— Не знаю, — сказал он. — Просто исчезли.

Он замолчал, и стало слышно, как за окном волны с шумом проволокли по берегу крупную гальку. Аэйт начал уже жалеть, что перебил Синяку. Но молчание не затянулось.

— От всего, что мои родные сделали со мной, я и стал таким уродом, — просто добавил Синяка.

Но он вовсе не был уродом, этот стройный, смуглый человек с грустными глазами, и Аэйт хотел сказать ему об этом. Но Синяка не дал своему собеседнику вставить ни слова.

— У них не было времени, — продолжал он. — Они очень торопились. Я слишком поздно появился на свет. Мне было три года, когда я остался один.

— Откуда ты знаешь все это?

— А… — Синяка непонятно усмехнулся. — От нашего общего друга, которого ты так решительно превратил в кучку ржавых хлопьев, маленький Аэйт. Я встретил Торфинна из Кочующего Замка на этих болотах много лет назад. Еще в те дни, когда был человеком. — Он выговорил это равнодушно, словно о постороннем, и вздохнул. — Торфинн многое тогда рассказал мне. Я рожден для того, чтобы спасти Ахен, — так он сказал. Но ни словом не обмолвился, что я должен для этого сделать. — Вдруг Синяка горько засмеялся. — Я воевал за Ахен и едва было не дал себя пристрелить в форте. А когда зимой начался мятеж, Вальхейм ушел на улицы, и я пошел вместе с ним. Он знал, что это бесполезно, и я тоже это знал, но думал: вдруг мое присутствие им поможет? В результате нас опять чуть не убили. Теперь-то я понимаю, чего ради Торфинн так обо мне заботился. Ну а тогда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, Аэйт, и я был глупее тебя ровно в два раза. А может, и в три. Едва очухавшись после побоев, я тут же решил, что все Зло в городе — от Косматого Бьярни. И я застрелил его, точно раздавил нечистое насекомое. И Зло бродило по берегам Элизабет еще столетие…

Синие глаза опять ярко разгорелись в темноте.

— И я убежал от Ахена, потому что не знал, что должен делать. И еще потому, что боялся…

— И теперь не знаешь?

Аэйт спросил это очень осторожно и вдруг вспомнил Ран в мутной воде ахенского порта.

— А теперь знаю, — сказал Синяка. — Есть только одна возможность спасти Ахен. Для этого я и был рожден.

— Какая?

— Другой вариант прошлого.

— Как это — другой вариант?

Синяка задумчиво покусал ноготь большого пальца.

— Как тебе объяснить, Аэйт?.. Будущее, как правило, существует в бесчисленных вариантах. Никогда нельзя заранее определить, какой именно из этих вариантов воплотится. Здесь все зависит от свободного выбора каждого из нас. Но когда будущее уже воплотилось и стало прошлым, тут уже никто ничего поделать не может. Прошлое ни от кого не зависит. Оно есть — и хоть ты тут убейся.

Аэйт слушал и не понимал.

— Но какие же могут быть варианты, если это так?

— Это так, — сказал Синяка, — для всех, кроме меня. Не забывай, Аэйт, кто я такой. Я МОГУ ВСЕ. Вот что самое чудовищное.

— Почему?

Синяка словно не слышал вопроса.

— Да, я могу все, — медленно повторил он. — Я могу вернуть время назад и создать иной вариант прошлого. Люди, которые погибли на той войне, останутся живы. Я могу повернуть вспять этот поток и заставить корабли Завоевателей пройти мимо. Другого спасения для Ахена не существует.

— Что? — вскрикнул Аэйт.

— Завоевания не было, — сказал Синяка. — Корабли ушли в другие миры. Ахен остался вольным городом, и чужие руки не разорили его…

— Так это же… Это прекрасно! — не выдержал Аэйт. Теперь он понимал, почему Синяка сказал, что смерть Вальхейма не имеет значения. Теперь ничто не имеет значения. Погибшие не погибнут, если прошлое станет другим. Сгусток Зла не повиснет над городом, колокола не упадут с колоколен, и стены будут стоять вечно.

Когда-нибудь Ахен встанет перед Аэйтом в синеватой дымке залива как награда после долгого пути, и ему не будет душно среди белых башен и домов с высокими черепичными крышами…

— Да, — согласился Синяка. — Это прекрасно. Вольный город — без Завоевания, без войны, без разрушений. И без…

Он замолчал. От дурного предчувствия Аэйт сжался.

— Что? Что ты хотел сказать?

Синяка молчал. Огонек свечки затрещал и погас, но почему-то в хибарке не стало темнее.

— Что ты хотел сказать, Синяка? — настойчиво переспросил Аэйт.

— Я хотел сказать, что в этом варианте прошлого не будет меня.

Аэйт застыл с раскрытым ртом. Прошло несколько секунд, прежде чем он сумел выговорить:

— Но почему?

— Потому что отпадет надобность в моем появлении на свет.

Они замолчали. Потом Аэйт тихо спросил:

— Ты уверен?

— Да, — сказал Синяка. — У меня есть еще одно доказательство.

Аэйт похолодел. Он уже понял.

— Торфинн?..

Юноша скорее уловил, чем увидел утвердительный кивок.

— Мы оба должны исчезнуть из миров Элизабет. Торфинна уже нет…

— Значит, это правда…

— Да, Аэйт.

В отчаянии Аэйт поднес к глазам ладонь с черным крестом.

— Лучше бы ее отрубил Алаг…

Синяка провел по его щеке, вытирая слезы, и жесткие мозоли царапнули по ссадинам на разбитом лице Аэйта.

— Не плачь, — мягко сказал он.

На небе над заливом засветилась тонкая фиолетовая полоска. Наступало утро. Точеный профиль Синяки отчетливо вырисовывался теперь на фоне посветлевшего окна. Аэйт увидел, что яркое синее пламя в глазах чародея угасло, и они стали бесцветными.

«В конце концов, между „уже нет“ и „никогда не было“ разница невелика…»

— Я тебя люблю, Синяка, — сказал Аэйт хрипло. — Свидетель Хорс, я буду тебя помнить.

— Смотри, — сказал Синяка, показывая пальцем в окно.

Сперва Аэйт не понял, на что он показывает, и посмотрел на синякин палец. Поначалу он даже не поверил своим глазам. Палец был белым, почти прозрачным, красноватым на сгибах. Аэйт перевел взгляд на лицо своего друга. Русые волосы, светлее, чем у Вальхейма, падали на бледный, как полотно, лоб.

— Что с тобой? — шепнул Аэйт.

Синяка взглянул на свою руку, заметил белизну кожи и нетерпеливо тряхнул головой.

— Не туда смотришь. Там, за окном…

Аэйт подошел к окну и выглянул.

Первый луч солнца озарил полосатые сине-красно-белые паруса, которые только что показались на горизонте.


Часть вторая. КРАСНЫЕ СКАЛЫ | Завоеватели. Сборник |