home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


На аэросанях в трескучие морозы

Скрежещут пропеллеры.

Небо. Крепчает мороз.

П. Антокольский

Так как ветер дует на северо-запад, то приходится подчиниться и послать малые сани сначала в Чаунскую культбазу за инструментами, чтобы по их возвращении уже сделать рейс к горам. Мы отсылаем с санями и Укукая — его бесполезность для экспедиции выяснилась достаточно хорошо. Пусть Яцыно лучше привезет нам Курицына, который поможет при ремонте. Если мы встретим чукчей, мы сами как-нибудь объяснимся с ними и узнаем названия гор и рек. А дорогу теперь найдем к горам и назад сами.

Сани уходят 30-го и увозят с собой довольного Укукая, возвращающегося к привычной жизни в свою землянку. Мы остаемся втроем.

Холмы Нгаунако изучены мною уже в первый день, до гор очень далеко, и нам остаются только хозяйственные заботы. Основная — это обеспечение лагеря топливом. — Дни стоят морозные, при ясном небе до 42°, а когда теплеет — только 23°, но с пургой. Поэтому печка требует очень много дров.

После завтрака мы отправляемся за дровами к реке. Для этого четверо — широких меховых лыж скрепляются в виде саней поперечинами, к ним привязываются лямки — и сани готовы. До реки километр по очень твердому снегу. Поземка с юго-востока гонит по нему свои молочные светлые струи. Но в кустах тепло. Здесь мягкий, глубокий снег, в который проваливаешься по пояс.

В снегу следы куропаток и их спальные места: это глубокие ямки, в которых птица уютно прячется с головой. На дне ямки — свидетельство пребывания птицы, кучка помета. Сами полярные куропатки, похожие на комки снега, ходят невдалеке по снегу, и Денисов клянет себя, что не взял ружья.

Кусты наполовину погружены в снег, надо сначала обтоптать их, потом рубить. Сухих совсем нет — они лежат где-то под снегом; приходится брать зеленые ветки; мы уже знаем, что лучше горит ольха, а ива гораздо хуже.

Мы нагружаем громадный воз, наверно, полтора центнера — наша печка очень прожорлива. И поэтому даже втроем мы с трудом вытягиваем его на береговой обрыв. В местах, где наст слабее, сани тотчас застревают, особенно если из воза торчит ветка, которая бороздит снег.

Домой возвращаемся уже в сумерки. Это тоже дом, я притом он скоро станет теплым: теперь только остается разрубить кусты на мелкие куски, разжечь паяльную лампу, и через полчаса палатка нагреется.

Еще надо достать воды, но за ней недалеко ходить: мы стоим на озере, и стоит расчистить снег и несколько раз ударить топором" — и получишь целый котел чистого льда.

За это время совсем стемнело. Тихо, густой дым из трубы подымается столбом прямо вверх. Сквозь мглу тускло поблескивают звезды. Северное сияние сводит и заводит свои бледные цветные занавески. Снег хрустит под ногами. Мы собираемся в палатке, сидим у печки и ждем, пока сварится обед. Вот и день прошел.

Проходит второй — саней нет.

На третий мы начинаем волноваться — не засел ли где-нибудь Яцыно, сломав сани. Четвертый день, несмотря на сложившуюся в экспедициях привычку ждать, мы проводим в беспокойстве. Сидя здесь, мы ничего не можем сделать — Чаунская культбаза далеко. Но придется, по-видимому, на днях идти на лыжах по следу и искать место аварии.

Только 2 февраля к вечеру слышим знакомый звук — и на равнине показывается узкий силуэт саней. Вот они близко, кажется, все в порядке. Но сидящий за водителем человек не похож на Курицына. И в самом деле, из саней вылезает бесстрастный Укукай.

Оказывается, что двое суток подряд сани не могли выйти из-за пурги. А вчера Яцыно дважды выезжал из Чауна с Курицыным и оба раза, сбившись с дороги в пурге, должен был возвращаться обратно: в Чаунской равнине в пургу не видишь ни гор, ни мерзлотных холмов, а компас на санях из-за ударов о заструги прыгает, как бешеный, и полагаться на него опасней, чем на встречного зайца.

Пришлось опять попросить Укукая, чтобы он указал дорогу, а Курицына оставить дома, так как вместе с запасом горючего сани не могли поднять троих.

3 февраля, оставив Денисова с Укукаем разбирать аварийный мотор, мы уезжаем на малых санях на юго-восток. Снова погода мало благоприятна для поездки; низкая облачность и туман, который сидит на горах. Я хочу пройти между двумя гранитными горами — Керпунг и Гитойхын, выдвигающимися в равнину, и проникнуть в дальние горы, расположенные уже по краю Анадырского плато.

Этот район особенно интересен для геолога: здесь "проходит граница между двумя областями различного геологического строения, между лавовыми покровами Анадырского плато и более древними породами Чукотского хребта.

Но и обе горы, между которыми нам надо пройти, и вся равнина закрыты туманом. Только слабая разница в интенсивности света, светлое пятно на юго-востоке позволяют догадаться, что там должен быть перевал. И мы мчимся к этому перевалу. Мчимся, несмотря на туман, потому что наш мотор на малых оборотах начинает замерзать и надо идти с большой скоростью. У малых саней входящий в мотор воздух нагревается отработанным воздухом из двух цилиндров, а в больших санях позднейшей модели — из четырех. Поэтому большие сани при 40° мороза оказались более пригодными.

Но мчаться так — не очень безопасно. Хорошо, что пока из тумана навстречу выбегают только заструги, о которые непрерывно ударяют лыжи. А если покажется овраг, русло речки, обрыв, успеем ли повернуть?

Справа идет черная полоска — это кусты вдоль речки, которая течет с перевала, как было видно издали. Судя по расстоянию, мы должны быть уже на этом перевале— это широкая и плоская седловина, равнина, перегибающаяся затем на юг, к притоку р. Алькаквунь. Но внезапно из тумана выдвигается группа черных гор, между ними темнеет узкая долинка, которая как будто идет вниз в нужном нам направлении. Нам не остается ничего другого, как углубиться в нее. Долинка все более суживается, справа тянется овраг, слева — крутой склон: если упремся в тупик, мы не сможем даже повернуть назад. А между тем по ходу саней видно, что это не спуск, как казалось в тумане, а подъем. В какую щель мы залезли? И как из нее вылезти?

Но судьба сжалилась над нами. Щель открылась в соседнюю долину, более широкую, начался пологий спуск, туман немного рассеялся, и мы увидели впереди окраину тех гор, куда мы стремились. А сзади оказался гранитный массив, в который мы забрели, уклонившись слишком вправо. В ясный день мы бы никогда не решились заехать на аэросанях в эти горы.

У подножия гор остановились возле жалких кустиков, поставили маленькую палатку — специальную палатку для пурги с вшитым дном и круглым, затягивающимся входом, изготовленную по моему рисунку в Певеке. Но погреться в ней нам не удалось: кустов оказалось очень мало, так что результат выкапывания не оправдывал труда, а бензин и керосин надо было экономить. Мы горько пожалели, что из-за тяжести груза пришлось оставить в Чауне внутренний чехол этой палатки, сделанный из толстого сукна.

Сидим тесным кружком, прижавшись друг к другу, у пустой железной печки, в которую бьет пламя паяльной лампы (наиболее экономный способ использовать ее тепло), и я с завистью слушаю рассказ Ковтуна и Яцыно, как они у горы Наглойнын в январе отсиживались в этой суконной палатке во время пурги, и под половым брезентом даже таял снег — так было тепло. Сейчас у нас не только не тает снег, но стенки палатки быстро покрываются толстым слоем инея. Паяльная лампа — слабая грелка в тонкой палатке, при 40° мороза. Когда готов суп и его разливают по тарелкам, то сквозь густой пар, наполнивший палатку, нельзя различить людей.

Но как ни жаль, а экономия в весе всегда будет сурово управлять нами, и если придется выбирать между теплой палаткой и банкой бензина, то всегда возьмешь последнюю.

У этих гор мы стояли две ночи. Погода опять гнусная: низкая облачность, пурга при 30° мороза. Я с трудом делаю экскурсию по горам: когда идешь навстречу пурге, приходится закрывать все лицо шарфом, чтобы не остаться без носа. Но бедный Ковтун страдает еще больше — ему нужна ясная погода для съемки: он обычно забирается на высокую вершину и рисует окрестные горы. А сегодня не видно ни гор, ни даже подножия их. Зато следующий день — чудесный, ясный, морозный. Все кругом сияет, мы можем пройти на санях назад прямо через плоскую седловину, и только удивляемся, куда мы залезли третьего дня в тумане. С горы, где мы были тогда, сейчас спускаются черные точки — это чукчи кочуют вдоль гор на восток.

На стане у холмов Нгаунако Денисов с гордостью показывает нам результаты разборки мотора: поршень с прорванным дном, расшатанную зубчатую передачу. Один из поршней был отлит плохо, и от напора газа вырвало дно. Но у нас с собой всегда есть запасный поршень, мы не задержимся здесь долго.

7 февраля, через десять дней после случайной остановки, мы покидаем грустные холмы Нгаунако. За это время мороз значительно усилился, сегодня ночью уже 49°. С каждым днем падает температура, и исчезают надежды на использование аэросаней для геологической работы. Наши исследования требуют остановки у встречных утесов и осыпей, а в такие морозы сани задерживать нельзя, потому что на малых оборотах мотор может замерзнуть. Во время морозов снег становится сыпучим, как песок, и не скользким; к этому добавляется еще много неудобств: исключительная трудность работать с металлическими предметами при низких температурах, опасность перехода через долины речек с плохо засыпанными снегом руслами и оврагами и т. п. Все это приводит меня к заключению, что геологическую работу во время февральских морозов в глубине страны, в горах, лучше провести на оленях, а сани вернуть пока в Чаунскую культбазу.

Укукай говорит, что чукчи с оленями стоят километрах в 60–80 к юго-западу, в равнине на притоке Чауна, р. Мильгувеем. Там мы достанем оленей, чтобы доехать до других чукчей, которые кочуют на склоне Анадырского плато. Для меня и Ковтуна нетрудно найти несколько легковых нарт, на которых мы быстро можем сделать маршрут в глубь плато.

Мешает одно обстоятельство: у нас осталось очень мало продовольствия, керосина и бензина; для поездки в горы нельзя выделить достаточного запаса продуктов для нас с Ковтуном и горючего для примуса. Нет также и утепленной палатки, а провести двадцать дней в легкой палатке без топлива (кустов там нет) очень тяжело.

Но если вернуться сначала в Чаунскую культбазу, потом ехать к чукчам, пройдет опять два-три дня. А если будет пурга? Нет, лучше отправиться с тем запасом, который есть у нас. У чукчей мы всегда достанем оленье мясо, а к холоду нам не привыкать. Промедление на несколько дней для нас было невозможно: уже 1 марта мы должны вернуться в Чаунскую культбазу, чтобы ехать на оленях на Большой Анюй.

С удовольствием покидаем мы стан у холмов Нгаунако. Но выехать не так просто — хотя с ночи немного потеплело, но все же сегодня 46° мороза и нагревание моторов продолжается полтора часа. А палатка за десять дней стоянки покрылась изнутри толстым слоем льда, и если мы ее снимем сразу, то она сломается по всем сгибам. Сначала надо ее осторожно обскоблить и обить, потом греть примусами и паяльными лампами. Несмотря на продолжительное нагревание, мы никак не можем довести ее до сухого состояния; давно пора выезжать— светло и моторы нагрелись, и механики ругаются; скрепя сердце приходится сложить палатку, слыша с ужасом, как она при этом хрустит. Для настоящего путешественника палатка — любимое дитя, и он бережет ее как зеницу ока, особенно ее кровлю: если в кровле появятся дырки, то потом летом во время дождя будут литься целые потоки в постель, на карты, на коллекции, а зимой в пургу занесет снегом, проникающим даже в мельчайшие отверстия.

Наконец все уложено, водители сели, мы раскачали сани, вынуты из-под лыж деревяшки, можно вскакивать, сделаны пробные круги. Первый этап пути сегодня труден: надо пробраться сквозь заросли кустов р. Паляваам — большого притока Чауна, возле которой мы стояли, и найти переходы через ее русла. Это не так просто, потому что, высматривая спуски с крутых яров, надо идти медленно, а снег в кустах рыхлый, и сани на малом ходу могут застрять. Винт может задеть за высокие кусты и сломаться. Но за дни стоянки мы присмотрели хорошие переходы, и километровая полоса кустов и русл пройдена благополучно.

До следующей речки, маленькой Этлькун, мы мчимся с большой быстротой — и не проходит и получаса, как перед нами новая черная полоса кустов, на этот раз очень узкая. Но в чей виден опасный глубокий ров — русло, не вполне заполненное снегом, с крутыми бортами. Наша передовая машина замедляет ход и идет вдоль русла. Напряженно ищем, где обрывы лучше занесены. Медленно вращается винт — и вдруг останавливается. Как я уже говорил, малые сани недостаточно предохранены от сильных морозов. Вторые сани также принуждены остановиться, все выскакивают, и начинается долгая процедура— запуск мотора. После нескольких неудач винт начинает медленно вращаться; теперь надо его прогреть, потом вызволить сани из глубокого рыхлого снега — протоптать им дорожку, подложить деревяшки. Сани медленно двигаются, застревают, и мотор опять замерзает. Так мы бьемся больше часа, а красный шар солнца неуклонно спускается и наконец исчезает во мгле на западе.

Темнеет, и ехать дальше нельзя. Новая непредвиденная ночевка!

Мы благословляем судьбу, что завязли у самых кустов: ночью 54° мороза, слышен шорох замерзающего дыхания, и без дров было бы жутко. Какая разница здесь по сравнению с морским побережьем: в Певеке в эту дни температура не спускалась ниже 40°. Отъехав на 100 км в глубь страны, мы уже попали в область гораздо более резкого континентального климата.

Следующий день — еще суровее. Днем 51° мороза. Чтобы не заморозить моторы, мы решаем идти полным ходом, какие бы препятствия нам ни встретились. И вот мы мчимся со скоростью 50–60 км в час по равнине к далеким холмам Чаанай. Приближается широкая полоса кустов р. Алькаквунь — следующего притока Чауна; виден широкий чистый прогал в зарослях и, засыпанные снегом обрывы русла. За рекой — плоский перевал через холмы Чаанай, и затем аэросани мчатся вниз в долину р. Мильгувеем. Могу вас уверить, что при 50° мороза даже в меховой маске чувствуешь себя скверно — ведь нужно непрерывно смотреть вперед, чтобы вовремя заметить предательский овраг, грозящий катастрофой. Маска быстро превращается в ледяной ком, примерзающий к носу и рту, нельзя ни снять ее, ни спрятать голову от ветра; и ждешь с нетерпением, когда же конец пути или хотя бы авария.

Мы пересекаем следы кочевки, Укукай машет рукой на юг, и мы поворачиваем вдоль следов. При такой скорости трудно разобрать, в какую сторону шла кочевка, и, только проехав километров пять, мы различаем, что следы копыт идут на север. Поворот по кругу — и назад. За нами в морозной мгле мчится вторая машина, и за ней клубится облако мелкой снежной пыли. Кричать бесполезно — только размахивая руками, мы объясняем причину поворота.

Пройдя вдоль Мильгувеем несколько километров на север, мы замечаем в стороне белый конус яранги. Издали белые оленьи шкуры, ее покрывающие, почти неотличимы от снега. Возле яранги никого нет — может быть, жители испугались аэросаней и спрятались внутри? Но нет, вход закрыт и не видно никаких признаков жизни. Укукай советует ехать дальше на север.

Вскоре мы различаем вдали еще несколько яранг. В хорошую погоду на равнине ярангу можно увидеть за пять-восемь километров, а если она стоит на склоне горы, то и дальше. Издали яранги похожи на маленькие кочки. На этот раз возле яранги видны люди, олени, собаки. Мы останавливаемся в некотором расстоянии, чтобы не пугать чукчей, и встреча с ними происходит на нейтральной почве.

К нам выходит глава стойбища, председатель артели, Котыргын («Встающий»). У него редкое для чукчи лицо совершенно русского типа, светлокожее, румяное, с светлыми усами. Вероятно, примесь русской крови в прошлом. Одет он хотя и не богато, но очень изящно и встречает нас весело и просто, как будто каждый день видит аэросани. С ним ребятишки и женщины. Механики подводят сани к ярангам и устанавливают в ряд с ними.

Это стойбище оленеводов-бедняков, которые все вместе имеют сотню оленей и принуждены для пропитания обращаться к подсобным промыслам. Они стоят здесь, в равнине Чауна, вблизи устья Мильгувеем, почти всю зиму и ловят рыбу — гольцов, которые из моря поднимаются вверх по реке.


Авария у холмов Нгаунако | По горам и тундрам Чукотки. Экспедиция 1934-1935 гг. | У чукчей-рыболовов