home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Назад в Чаунскую культбазу

Кто знает, что за границей встречаются двойные лишения?

При суровом холоде спят под открытым небом на земле и песке;

Не спрашивайте, что служит для них утренней и вечерней пищей —

Кусок сушеной баранины, да полчашки квашеного молока.

Фань Шао-Куп, Путешествие в Монголию, 1721

Обратный путь совершается в быстром темпе. Мы идем прямой дорогой по правой вершине Чауна. Снег глубже и глубже. Ночью доходим до перевала на правый приток.

Глубокие снега на подъеме, и олени выбиваются из сил, падают, караван часто останавливается; мы поднимаем оленей, перегружаем груз с одной нарты на другую. Тегрине взволнована, ей кажется, что олени совсем погибнут. Тнелькут, как всегда, уехал вперед.

Только очень поздно, уже в полной темноте, мы взбираемся на перевал и находим Тнелькута на седловине — здесь ночевка. Спуск на север очень крут. Когда мы шли на озеро, Тнелькут опасался, что олени не взберутся по глубокому снегу, и провел нас кругом, минуя этот перевал.

На другой день Тнелькут сводит нарты поодиночке, а мы с Ковтуном, навалившись на нарту грудью, тормозим ногами, бороздя снег.

Несмотря на снег и усталость оленей, обратный путь пройден в три дня. Последний день идем до поздней ночи. Все торопятся домой. И мы чувствуем, что тоже едем домой. Да и пора: наши спальные мешки совсем замерзли, вечером их трудно даже раскрыть. А когда залезешь в мешок, конечно, уже не раздеваясь, в меховых штанах и куртке, то чувствуешь, как постепенно покрываешься тонким слоем льда. Вся одежда отсырела от быстрой ходьбы, а в мешке, когда закроешься с головой, за ночь еще прибавляется сырости от дыхания.

Поэтому возвращение в ярангу Тнелькута, в теплый полог — для нас большая радость. Уже несколько дней как мы с Ковтуном предвкушаем это удовольствие, мечтаем, как мы разденемся, будем сидеть в тепле, руки не будут замерзать, нам подадут готовое вареное мясо, мы не будем складывать и выбивать палатку..

Первое, что мы делаем, попав в полог, — снимаем меховые сапоги, вывертываем их и выскребываем лед, который за эти дни накопился внутри. Чукчи глядят с сочувствием, они хорошо понимают, как опасно проводить целые дни на морозе со льдом в плектах.

У Тнелькута опять большое общество. Приехал Ятыргын, здесь опять обе старухи, молодая жена Тнелькута с ребенком, которая раньше была в другой яранге. Так как мы приехали ночью, то наши женщины ставят свой полог в той же яранге, рядом с другим пологом, и все общество собирается к ужину вместе.

Сладок отдых в родном доме, даже когда дом так прост и грязен. И чем он примитивнее, тем яснее чувствуешь, как важно иметь кров для защиты от суровой природы.

Следующий день мы проводим у Тнелькута, опять надо зарезать оленя и собраться к поездке в Чаунскую культбазу. После тяжелого путешествия к озеру женщины решают отдохнуть, и полог не снимается, несмотря на хорошую погоду. Обе старухи с утра стрекочут, и Тегрине продолжает длинный рассказ о поездке, который она начала вчера. Это очень подробный и красочный отчет, и я разбираю, что речь идет и о нас.

Днем, когда я возвращаюсь из экскурсии на соседнюю гору, старухи все еще сидят и разговаривают. Они; достали себе угощение — на тарелке лежат какие-то темно-зеленые кубики. Я хочу попробовать, но старухи отговаривают: «Это наша еда» («мургин роолькаль»). Но я вижу, что это знаменитое «рилькэриль», которое Описывают все путешественники XIX в., — содержимое оленьего желудка, полупереваренный мох, и мне обязательно хочется его отведать. И я съедаю кусочек, но только один: когда он растаял во рту, у него был натуральный запах навоза. Рилькэриль (или «моняло» по-колымски) отцеживают через волосяное сито, густой остаток выбрасывают, а жидкую кашицу хранят. Обычно ее смешивают с кровью и жиром и все вместе варят. В горячем виде эту «опангу» едят, погружая в котел пальцы и потом облизывая их.

На Чукотке раньше было очень мало растительной, пищи, и поэтому чукчи использовали скопившийся в желудке оленя запас хорошо перетертой зелени, которая так нужна для организма человека. Чукчи собирают в тундре и употребляют в пищу до 18 видов, съедобных растений.

После двух ночей, проведенных в яранге Тнелькута, мы уехали к устью Чауна. На этот раз Тнелькут взял с собой только мальчика и Кергируль— он рассчитывал большей частью ночевать в попутных ярангах.

Мы направились по Чаунской равнине вдоль р. Мильгувеем. Места уже знакомые, мы надеемся, что скоро дойдем до рыбаков, но Тнелькут получил неприятную для нас «пыныль» (новость).

Обязанность каждого, приезжающего в гости, рассказать пыныль: кто где стоит, куда откочевал, одним словом, все события в тех ярангах, откуда он едет. Это очень важно, ибо иначе чукча, не любящий ночевать в тундре, не может рассчитать своих переездов. А имея пыныль, он знает, где глубокий снег, где выбит корм, где больны люди или олени.

Пыныль Тнелькута о рыбаках сообщает, что они откочевали ниже по реке. Сегодня мы не успеем дойти до них, и придется опять ночевать в тундре, в палатке. Мы было рассчитывали на полог Тнелькута (старухи ведь нет), но как раз подъехали два путника, один из них — товарищ Тнелькута по стойбищу, и полог опять набит до отказа.

Здесь много кустов по руслу Мильгувеем, но в палатке у нас все равно нет печки, и мы еще раз залезаем в мерзлые мешки.

26-го мы доходим до впадения р. Мильгувеем в Чаун, где стоят чукчи-рыболовы. Нас встречают в ярангах везде приветливо, и мы сами, и аэросани стали привычными для жителей Чаунской равнины. Вечер проводим в пологе Котыргына. Он при свете эека искусно мастерит крючки с мушками для ловли гольцов. Против яранг прорублены проруби, и весь день мужчины сидят возле них с удочками. Улов иногда бывает значителен — до 10–15 рыб на человека в день, а каждая рыба весит до 2 кг. Более крупные гольцы сюда, по-видимому, не поднимаются.

Поэтому мы едим сегодня деликатес — строганину из гольца. Строганина, мерзлая рыба, настроганная на тонкие стружки, вообще вкусна, а из гольца особенно. Затем нас угощают вареной рыбой, и верх роскоши — мороженым хлебом. В этом стойбище сейчас находится разъездной агент Чаунской фактории, и в обмен на пушнину он продает сахар, хлеб, табак. Наши запасы давно кончились, и хлеб после мясной диеты кажется очень вкусным.

Ночью Котыргын вдруг вскакивает и начинает петь. За ним вскакивает его жена и вторит ему. Через две-три минуты оба падают на шкуры и опять засыпают. Потом я узнал, что они оба — шаманы.

Среди чукчей в то время еще были профессиональные шаманы, и, кроме того, каждый хозяин умел шаманить частным образом, в маловажных случаях. В 1935 г. внешне шаманы уже не имели власти в тундре, но подпольное влияние их, о котором русским трудно догадаться, было еще сильно.

Непонятные для нас поступки чукчей объяснялись иногда этим влиянием шаманов.

Мы путешествуем по-прежнему — Тнелькут с утра остаётся пить чай и есть мороженое мясо, Кергируль ведет нас вперед, затем в середине дороги Тнелькут догоняет караван, осматривает, все ли в порядке, и уезжает к месту ночевки.

Сегодня мы проходим только 13 км, до стоянки другой половины членов той же рыболовной артели, пасущих здесь оленей. Три яранги среди равнины, рядом белые купола мерзлотных бугров, а вдали — знакомый силуэт большой горы Нейтлин, стоящей к западу от селения Чаун. Нам остается до него только 50 или 60 км.

Снег кругом истоптан оленями и людьми. Много детей, много проезжих — это последнее стойбище перед Чаунским селением. Тнелькут, как квартирмейстер, отводит нас в ярангу, где мы должны ночевать. Чтобы разместить всех, поставят ещё запасной полог. Это делается быстро, и так же быстро полог нагревается, стоит в нем посидеть 15–20 минут. Мы уже не находим странным, что чужие люди встречают нас так ласково, уступают часть своей скудной еды и еще более скудной кубатуры своего жилища и принимают как почетных гостей. Понятно, что, приехав в русское поселение, чукча будет глубоко оскорблен, если в таких больших, теплых и сытых домах ему не найдется ни пристанища, ни пищи. И мы после этой поездки гордились, когда о нас чукчи говорили: «В Певеке только в доме экспедиции хорошо принимают— они совсем как чукчи».

В характере большинства чукчей есть тяжелые черты, но как хозяин дома чукча-оленевод большей частью, очень приятен. Другое дело — быть работником и особенно работницей богатого кулака-оленевода. Мы видели иногда, как дифференцировались куски при раздаче — лучшее гостям первого сорта и хозяину, затем идут гости второго сорта, работники и последние — жена и работницы. Старая чукотская пословица говорит: «Раз ты женщина, ешь остатки».

Сегодня мы сидим в обществе двух очаровательных ребятишек, мальчиков двух-трех и пяти лет. Изумительно красив младший— странно видеть здесь такое точеное лицо, похожее на амуров итальянских художников, с тонко очерченными губами и правильным носиком. Они оба смотрят на нас с любопытством, черные глаза блестят в полутьме.

Перед сном мать кормит грудью старшего, он сосет ее, сидя рядом с ней, а младшему, чтобы он не соскучился в ожидании очереди, мать дала папироску. Он держит ее в растопыренных пальчиках с изящным жестом курящей дамы и время от времени неумело затягивается. Это зрелище совсем не исключительное: чукотские ребята начинают курить трубку очень рано, а мать кормит грудью очень долго — иногда лет до шести.

Этой ночью было жарко, в пологе набилось много народа, и когда я зажег ночью спичку, то увидел раскиданные меха и тесно прижатые одно к другому темные, блестящие тела. Ребенок поднял головку и удивленно посмотрел на меня.

Тнелькут решил оставить здесь свою ярангу и спутников, взять только хороших оленей, занять свежих в стойбище (у чукчей очень обычны эти формы взаимной помощи) и доехать в один день до Чаунского селения. Ведь по дороге негде ночевать — нет яранг. С нами поедет и хозяин той яранги, где мы ночевали, и поможет в пути.

Утро начинается поэтому вылавливанием десятка нужных оленей из всего здешнего стада. Оленей прогоняют взад и вперед, трое мужчин приседают на корточки, взвивается чаат — и большей частью летит мимо. Снова загоняются олени, снова свиваются кольца чаата, пока все десять быков не привязаны к нартам; Тнелькут и его друзья, мокрые и гордые, идут пить чай на дорогу.

Кергируль выглядывает из яранги и приветливо смеется на прощание. Она простоволосая, и темный красивый керкер широко раскрыт, несмотря на мороз. Ей, наверно, очень хочется попасть в столичный город Чаун, но что делать. «Раз ты женщина, то молчи», — говорит чукотская мудрость. Но, кажется, время пробило уже значительную брешь в этой мудрости, если судить, например, по Эйчин.

Свежие олени идут хорошо, и несмотря на тяжелые грузовые нарты, они иногда бегут рысцой. Я не раз уже уговаривал Тнелькута попробовать парную упряжку, принятую на западе у якутов и эвенков, и вести нарты одна за другой — особенно в глубоком снегу в горах. Но он, несмотря на свою практичность и действительно острый и быстрый ум, отказывается. «Наши олени дикие, их нельзя запрягать парой. И они не привыкли, чтобы шлея шла с левой стороны». И даже в легковых нартах, при парной запряжке, оба оленя несут шлею через правое плечо и мешают друг другу, переступая через постромки.

Я долго не мог понять причину такой упорной приверженности чукчей к старинной, явно неудобной запряжке, пока не нашел у путешественника Крашенинникова, изучавшего в XVIII в. Камчатку, указание на то, что коряки, народ родственный чукчам, при похоронах везут покойника на нарте и при этом «лямки таким оленям, кладут на левые плечи, а не на правые, как сами ездят». Вероятно, и у чукчей, если не сохранился самый обычай, то крепко еще предубеждение против применения ритуальной похоронной запряжки для кочевки [14].

Равнина тянется до горизонта. Вдали белеет гора Нейтлин, и Тнелькут держит путь несколько вправо от нее, чтобы выйти к культбазе. Никто не попадается нам сегодня, кроме редких куропаток с красными бровями. Километр за километром уходят назад. Хорошо ехать с самим хозяином, который хочет поспеть к ночи в теплую избу!

Дни стали длиннее, но все же дня не хватает на этот длинный перегон. Вечерняя дымка закрывает горизонт, и Нейтлин становится все призрачнее. Серо-белые облака, кажется, ложатся на равнину. Мы уже давно вышли к полосе кустов русла самого Чауна и идем вдоль нее, чтобы не сбиться с дороги в этой равнине. Но скоро надо будет взять влево: Чаун здесь отклоняется на восток, и нам придется пересечь сеть проток вблизи его дельты.

Совсем темно. Мы спускаемся в большое русло, под снегом чувствуется лед. Наверно, это Пучевеем, большой левый приток Чауна. По нашим расчетам, культбаза должна быть на северо-северо-востоке. Мы прикидываем даже по компасу, куда нужно ехать.

В поведении Тнелькута с наступлением темноты замечается какая-то неуверенность: некоторое время он ведет караван с колебаниями то вправо, то влево, советуется с другим чукчей, потом останавливается и спрашивает, куда, по-нашему, надо ехать. Мы поражены, как громом: с таким вопросом обращаются к нам, русским, которых чукчи называют снисходительно «танечхын» в отличие от «настоящих людей» — «луораветлан», чукчей; спрашивают русских, которые, по мнению чукчей, совершенно непригодны для жизни в тундре. Но вопрос задается серьезно и исполнен доверия к компасу. Едем некоторое время по компасу. Но опять Тнелькут останавливается и говорит, что дальше ехать нельзя. Почему? — Не видно направления. Надо ночевать здесь, иначе будем плутать, не попадем в культбазу и заморозим оленей.

Этот вечер был завершением долгого спора, который начался у нас давно, еще в палатке у холмов Нгаунако, о том, обладают ли чукчи особым инстинктом, позволяющим им ориентироваться в тундре, или они находят дорогу по признакам вполне реальным, которыми можем пользоваться и мы. Ковтун был ярым защитником последнего положения, и он сегодня торжествует. Вспомните: сначала Ятыргын, который поручил нам вести караван в пургу, указав признаки, весьма простые и ясные, потом Тнелькут, который во время снегопада нашел дорогу в свои яранги, только упершись в склон знакомых холмов. Наконец, сегодня все время Тнелькут вел нас по ясным ориентирам, хорошо известным и нам, по горе Нейтлин и кустам Чауна, а потеряв их ночью, должен был сдаться. И несмотря на наши протесты — мы были всего в 10 км от культбазы и надеялись найти ее, — Тнелькут не захотел ехать дальше.

Когда мы распрягли и отпустили оленей (это «приличное» для мужчины занятие, и мы к нему приобщились с самого начала), Тнелькут энергично начал нам помогать ставить палатку. Оказалось, что, хотя он ни разу не принимал участия в постановке палатки, он очень хорошо все заметил и теперь помогал быстро и умело.

В этот вечер мы постарались отплатить чукчам за их гостеприимство, но из жалких остатков русских продуктов мы могли предложить им только коробку консервов и немножко сухарных крошек, пахнущих к тому же бензином после долгого пребывания в аэросанях. Местные блюда были представлены богаче — строганина и мороженое мясо. Наши спальные мешки, сделанные из двух отдельных легких мешков, вложенные один в другой, мы поровну разделили между всеми четырьмя, но один из гостей отнесся к ним скептически — он повертел мешок и, подложив его под голову, заснул на брезентовом полу палатки не раздеваясь. Тнелькут, как человек с пытливым умом, залез для опыта в мешок. Ночь теплая, градусов 20; и даже в наших мерзлых мешках тепло.

Несмотря на медленный темп нашей поездки к озеру, в назначенный срок, точно 1 марта утром, мы будем в Чаунском селении. До культбазы осталось два часа езды, не больше. Начинают попадаться признаки жилья: вехи, поставленные для указания направления, след чьих-то нарт. А вот сквозь утренний туман видно какое-то черное животное, быстро пробегающее вдалеке в тундре. Кажется, бык, отбившийся от стада. Но чукчи качают головой — что-то очень не похож этот зверь на оленя.

Немного спустя сзади слышится шум мотора, и по нашим следам показываются аэросани: это и есть таинственный бык из тумана. Наши механики, считая, что сегодня прошел срок, назначенный нами для поездки на оленях, отправились искать нас в тундру. Обнаружив место нашей стоянки, следы палатки и банку от консервов, они бросились вдогонку по следам и до того напугали оленей нашего каравана, что те сбились в кучу и опрокинули нарты с астрономическими инструментами. Нарты, которые мы так берегли всю дорогу от толчков и ударов!

Я отправляю Тнелькута на аэросанях, и сам доезжаю до селения на оленях. Мне хочется доставить Тнель-куту, которого я искренне полюбил за это время, не испытанное еще им удовольствие, прокатиться на «колё-ор-гоор».


Озеро в кратере | По горам и тундрам Чукотки. Экспедиция 1934-1935 гг. | Неужели не уедем!