home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Кочуем с Ионле

Сто следов бегут по снегу разом.

В. Саянов

Стойбище Ионле сегодня очень оживлено — кроме нас, сюда съехалось до десятка чукчей Ильвунейского нацсовета, и во всех ярангах сидят гости. Легкий ужин, который предлагает Ионле гостям во внешней части своей передней яранги, собирает человек пятнадцать. Чай и толченое мороженое мясо, медленный и полный достоинства обмен реплик и никаких разговоров о поездке. Мы терпеливо выжидаем течение событий и лишь у себя в палатке отводим душу. Наконец к вечеру приходит Укукай и приглашает на собрание: Ионле решил отказаться не лично, а опереться на общественное мнение.

В собрании будут участвовать главным образом чукчи, так или иначе зависящие от Ионле, связанные с ним хозяйственными отношениями, и они постановят то, что он хочет. Он скроется за другими и не пойдет на открытый конфликт с райисполкомом.

В начале заседания Ионле произнес большую речь, в которой указал множество причин, препятствующих поездке на Большой Анюй.

По его словам, поездка эта совершенно невозможна: на нее надо не меньше четырех месяцев, по дороге нет корма, лежат большие снега, мы будем идти по два-три километра в день и застрянем в горах, когда начнется таяние; и у него нет ни упряжных оленей в достаточном количестве, ни нарт, ни работников-каюров.

Остальные чукчи поддерживают Ионле и даже стараются сгустить мрачные краски. Тщетно я пытаюсь убедить собравшихся в необходимости поездки, указываю на его государственное значение, рассказываю о тех ценных товарах, которые я дам в уплату за транспорт, — ничто не помогает. Да и Укукай не старается перевести как следует мои слова — ясно, что он также заодно с Ионле.

Несмотря на то что большинство фактов, приводившихся Ионле в доказательство невозможности поездки, были ложны (как мы убедились впоследствии), собрание постановило, что оленей для нашего транспорта на Большой Анюй дать нельзя.

Было совершенно ясно, что это решено не теперь, а с самого начала — богатые чукчи не хотели везти нас даже и на Малый Анюй. И Теркенто просто выполнял общую волю, посылая негодных для перевозки оленей, и Вео согласно с этим решением избегал нас, и вся политика Ионле сводилась к оттяжке решительного ответа, — чтобы окончательно отказаться лишь здесь, в глубине гор, где мы будем уже не в силах прибегнуть к помощи районных властей и где само время, растраченное на поиски оленей, будет против нас.

Укукай, конечно, выполнял то, что решили кулаки. И его погоня за Вео, которую он мне ярко описывал, свелась, наверно, к сидению в ближайших ярангах, потому что он заранее хорошо знал, что на Большой Анюй нас не повезут. Вео потом, после нашего отъезда, явился в Чаун и с хорошо разыгранной наивностью удивлялся, что не застал нас там.

Вероятно, здесь не без влияния шаманов — весьма возможно, что на нашу поездку был наложен запрет, как на опасную для благосостояния стад. Ведь, например, в 1935 г. все еще почти невозможно было купить у чукчей живых оленей для организации транспорта для факторий или для устройства совхоза. Продажа оленей считалась очень опасной для стада и запрещалась шаманами. Единственный случай продажи большой партии живых оленей (более тысячи голов) — на Аляску, который имел место в начале этого столетия, по мнению чукчей, принес большое несчастье владельцам и погубил их стада.

Грустно удалились мы в, свою палатку. Хотя уже давно мы ожидали такого конца, но все же у нас таилась небольшая надежда, что Ионле честно выполнит свои обещания.

Но нет худа без добра. Наши исследования Чаунско-го района показали, что он представляет большой интерес в отношении полезных ископаемых; поэтому следует изучить его гораздо подробнее, чем предполагалось по плану. Мы можем использовать время, освободившееся от поездки на Большой Анюй, для систематического изучения района Чаунской губы, для его детальной съемки. При этом мы можем широко воспользоваться аэросанями: их работа в марте показала, как много можно на них сделать в более теплые месяцы.

Теперь предстояла задача — вернуться отсюда скорее в Чаун и вызвать аэросани из Певека. Я ожидал, что встречу сильное сопротивление, но, к моему удивлению, Ионле тотчас же согласился доставить нас на своих оленях в Чаун. По-видимому, он считал, что опасно оставлять нас здесь, в центре кочевок. В помощь нам придут аэросани, приедут районные власти, и кто знает, что будет дальше. Воспользовавшись этим, я потребовал легкие нарты с проводником для разъездов здесь — раз мы забрались так далеко в горы, надо было изучить склон западной цепи, отделяющей нас от р. Раучуван. А за это время Ковтун определит здесь астропункт.

Через день мы откочевали в долину реки, к выбранному нами для астропункта месту. И откуда только у Ионле взялось множество крепких нарт — больше даже, чем нам было нужно. А когда пригнали оленей, среди них оказалось не менее ста пятидесяти громадных, упитанных, крепких упряжных быков, которые заполнили загон лесом рогов. Приятно было видеть — после наших измученных животных — этих храпящих, отбивающихся, поводящих налитыми кровью глазами здоровенных животных.

В Ионле виден был хороший хозяин — олени были отборного качества, нарты не сломаны, упряжь из крепких, толстых ремней.

И сам Ионле не сидел сложа руки, а ловил и запрягал оленей, и, наконец, сам поднимал нарты при старте, чтобы олени не портили себе плечи.

Мы откочевали обратно к тому месту, где были оставлены нарты; здесь возвышался приметный утес, к которому можно было. «привязать» астрономический пункт, чтобы будущие исследователи могли легко найти его и воспользоваться им для своих топографических съемок.

Здесь стан наш расположился в установленном чукотскими обычаями порядке: впереди стояла яранга Ионле, затем ~— яранга матери его жены и наконец — яранга работников. Мы случайно поставили свою палатку перед ярангой Ионле — и не знаю, не нарушили ли правил чукотской вежливости. Обычно чукча, присоединявшийся к стойбищу, спрашивал согласие переднедомного, хозяина стойбища, и ставил свою ярангу позади.

Рядем на склоне густые заросли кустов ольхи, и из всех трех яранг подымается дым. У Ионле едят неплохо. Особенно много мяса истребляется, конечно, в передней яранге. Здесь спят дольше и огонь разжигают значительно позже, чем в задних ярангах.

Мы тоже купили себе мяса у Рольтыгыргына. Как полагается, туша была положена в содранную шкуру, туда же налита вытекшая кровь. Ионле любезно предложил услуги своей жены, чтобы разрезать тушу, пока последняя не замерзла (на обязанности мужчины лежит только заколоть оленя, а разделка туши — дело женщин). И чукчанка с удивительным искусством расчленила всего оленя по суставам: у чукчей не дробят костей топором, как у нас, и поэтому в вареном мясе никогда не наткнешься на острые обломки костей. Через полчаса куски мяса были аккуратно разложены на шкуре, а кровь, горло и внутренности пошли в хозяйство Ионле.

Для разъездов мне и Ковтуну дали сильных оленей, которые не боялись идти по цельному снегу, и на них мы смогли проехать и к горной цепи на запад, и к двуглавому гранитному массиву Нейтпней на север, с которого нам открылся замечательный вид на горную страну… С высоты 900 м белые равнины и горы были безжизненны— вблизи, кроме яранг на нашей речке, нет ни людей, ни оленей. Только иногда пробежит пугливый заяц или песец.

Укукай уехал с Курицыным вперед в Чаун на легковых нартах. Курицын должен проехать на собаках в Пе-век и привести в Чаун к нашему приезду аэросани, чтобы мы могли тотчас начать маршруты.

Укукай перед отъездом оставил нам приятное наследство — молодого чукчу, которого за воровство оленеводы изгоняют из тундры. Его надо доставить в Певек в распоряжение районных властей. И Укукай не нашел ничего лучшего, как присоединить его к нашему каравану. В первый же день я застал его среди бела дня на одной из наших нарт, с рукой, запущенной в мешок с сухарями. Развязанный мешок он искусно прикрыл своим телом и делал вид, будто осматривает сбрую.

Ионле относится к нему по-хозяйственному, использовал его, как пастуха, и вместе с тем предупредил меня, чтобы я смотрел и днем и ночью за грузом, так как «туркляуль» (молодой человек) очень ловок. Ионле даже показал мне, как нужно подкладывать прутик под завязки мешков с продуктами, чтобы узнать, развязывал ли кто-нибудь мешок. И еще он собственноручно нарисовал мне, как туркляуль днем ворует продукты из нарт на ходу и ночью из стоящих, распряженных нарт. Рисунок этот мог служить, по мнению Ионле, как документ в суде, как свидетельское показание с его стороны.

3 апреля мы выступаем в обратный путь. Темп передвижения уже совсем другой. Вместо двенадцати дней, которые заняла дорога сюда, мы доходим обратно в шесть дней. Караван производит внушительное впечатление: сорок нарт под нашим грузом, двадцать у Иоиле, стадо запасных оленей. И это у человека, который клялся, что у него нет ни нарт, ни упряжных оленей больше чем на 15 упряжек!

Олени бодрые, крепкие, ни один из них не падает на перегоне — наоборот, они норовят выкинуть какую-нибудь штуку. Например, на подъеме с р. Лелювеем одной связке из десяти нарт пришла фантазия удрать в тундру, и вот вся связка мчится, сгибается в кольцо, за ней другие; и целый час мы с чукчанками бегаем по снегу, ловим разорванные звенья, подкрадываемся к оленям, чтобы накинуть на них ремень. Сам Ионле, конечно, не едет с караваном. Он где-то впереди на паре своих крупных эвенских (ламутских) оленей. Эвенкийские (тунгусские) и эвенские олени гораздо крупнее и сильнее чукотских, и чукчи охотно покупают их для улучшения своих стад; легковая упряжка таких оленей ценится у них, как паря премированных рысаков в Европе. Это гордость хозяина, и он не устает ими хвастаться. Чукчи большие любители быстрой езды и бегов, и нередко в тундре организуются оленьи бега, для которых хозяин стойбища выставляет несколько призов.

Кроме молодого вора, с нами едет Лейвутегын, вступивший в какие-то неизвестные мне деловые отношения с Ионле, две работницы Ионле, его жена и мать жены. Ионле имеет двух жен — одна живет вместе с основным стадом на юге, а эта, кочующая с упряжными оленями, бывшая жена его старшего брата, которую он взял вместе с детьми после смерти последнего. У многих чукчей сохранялся в то время еще обычай левирата, распространенный у ряда народов: после смерти одного из братьев жена его переходит к следующему по старшинству брату. Имя этой жены — Тнепеут [16] соответствует ее наружности — это видная, с яркими красками женщина.

По горам и тундрам Чукотки. Экспедиция 1934-1935 гг.



Все медленнее и медленнее | По горам и тундрам Чукотки. Экспедиция 1934-1935 гг. | Спокойная гавань у мыса Турырыв