home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 7

Выбор — пожалуй, самое тяжелое, что уготовано в жизни… В том, чт'o мы выбираем, каждый из нас проявляется ярче всего. И как бы мы ни поступили, это все равно сопряжено с неминуемой потерей. Скажем «нет» — и упустим какие-то возможности, скажем «да» — и тоже что-то навсегда потеряем…

Перечитав написанное, Брендон вновь погрустнел. Всё избито, всё фальшь! Опять он не сумел адекватно выразить захватившую его мысль. А если дать отрывки Глории, посмотреть, что скажет она? Подумав о жене, Брендон отвлекся от своих воспоминаний и огляделся: Глории, похоже, опять не было дома…


Миссис О’Брайан уже давно беспокоили различные недомогания. После сорока лет, недостаточно гладко пройдя возрастную перестройку организма, она стала постоянной клиенткой докторов и аптек. Последние же несколько месяцев Брендон вообще редко видел жену дома.

Сначала Глория легла в клинику на обследование, потом — чтобы провести курс омолаживающих процедур, потом — на несложную гинекологическую операцию и так далее. Все это не насторожило Брендона, а напротив, показалось само собой разумеющимся — с годами необходимо уделять здоровью больше внимания, особенно женщине.

Однако на деле все оказалось гораздо серьезнее…

Глория, как всегда, не хотела отягощать мужа своими проблемами и до поры до времени ничего ему не говорила. А когда скрывать уже не было возможности, она постаралась в самых светлых тонах обрисовать Брендону свое положение, суть которого сводилась к следующему: жить ей осталось совсем недолго.

Для Брендона это известие стало как гром среди ясного неба. К такому повороту судьбы он оказался совершенно не готов. Первым делом О’Брайан кинулся к врачам, у которых лечилась жена, — и те без тени сомнения подтвердили диагноз распространенного, неоперабельного рака в последней стадии.

Все случилось для него так неожиданно, что Брендон никак не мог в это поверить. Он стал предлагать жене лучшие клиники, знаменитейших специалистов, известные ему альтернативные методы лечения. На все советы мужа Глория отвечала полуулыбкой, а потом медленно качала головой.

О’Брайан вспомнил даже про своего старого знакомого Майкла Филдстайна, оперировавшего много лет назад Стивена Кларка. Брендон не без труда разыскал его, но тот уже, оказывается, разменял девятый десяток и давно отошел от дел. Его пространные советы, сводившиеся к тому, что «на все воля Божья», показались Брендону по меньшей мере странными.

Пока О’Брайан соображал, как заставить жену возобновить лечение, Глория методично приводила в порядок свои личные дела: разбирала бумаги, просматривала старые — начиная с университетских пор — рукописи, советовалась со своим адвокатом.

И вскоре, одним воскресным утром, миссис О’Брайан обратилась к мужу:

— Брендон, нам надо поговорить… — начала она. Уже в сам'oм ее тоне — приподнято-строгом — таилось недоброе. — Ты ведь помнишь мою маму?

Брендон коротко кивнул. Конечно же, он прекрасно помнил тещу — совсем не старую еще женщину, всегда оптимистичную и позитивно настроенную, умершую от рака в пятьдесят семь лет. Ему упорно не хотелось верить, что Глория может повторить судьбу своей матери.

— Она ведь боролась и верила до последнего, — продолжала Глория, — но сдалась сразу, как только начались боли. И я не хочу… Давай сделаем это раньше.

— Я… я не понимаю тебя… — опешил Брендон.

— Неправда! — строго осадила его Глория. — Ты просто отказываешься понимать. Вот и все.

О’Брайан, естественно, уже знал, о чем толкует жена, но все еще не мог произнести это слово вслух.

— Ты говоришь о…

— Да, — кивнула Глория, также не упоминая зловещего слова. — Я не собираюсь тянуть до последней минуты и хочу уйти раньше. — Она замолчала, ее долгий, испытующий взгляд пронял Брендона насквозь.

— Эвтаназия запрещена в нашем штате, — пробормотал Брендон, не заметив, как оно — это слово — оказалось наконец произнесенным.

— Разве мне это неизвестно? — горько усмехнулась Глория. — Но теперь врачей уже не преследуют, как раньше. Можно ведь сделать это в другом штате, хотя бы в Орегоне. В конце концов, выписать препараты из Бельгии или Голландии. Но… я не хочу никуда ехать. Попробуй договориться здесь.

Брендон в изумлении смотрел на жену. Глория говорила о собственной смерти так трезво и практично, будто обсуждала с ним модель нового авто или мебель для кухни.

— Дома это произойдет или в клинике, — деловито продолжала она, — мне безразлично. Но пусть все будет торжественно и красиво… Ну и, конечно, чтобы ты был рядом… Брендон, ты должен это сделать для меня, понимаешь?

— Да… — через силу выдавил он и тут же сам ужаснулся, что так быстро дал свое согласие.

Брендон хотел было возразить, но жена опередила его.

— Конечно, милый! — с восторгом воскликнула Глория. — Я знала: ты меня поймешь. Ведь я посвятила тебе всю свою жизнь!

В этой последней, по-театральному цветистой фразе Брендон уловил и едва заметную тоскливую нотку. И ему — может быть, впервые за все годы их супружества — подумалось: как же мало он любил, ценил свою умницу-жену!

— Нет, Глория! Нет! Никогда! Что же я буду делать без тебя?!

Глория медленно подошла к Брендону, положила руки ему на плечи.

— Жить, милый. Просто жить. Твоя вера поможет тебе.

— Ох, Глоу, не такой уж я истовый католик, чтобы надеяться на веру!

— И мальчики, — спокойно продолжала она. — Обещай мне, что вырастишь их достойными людьми.

Брендон отчаянно замотал головой в ответ, то ли подтверждая, то ли опровергая ее слова.

— Знаешь, — проговорил он после паузы, — мне подумалось… ведь мы прожили с тобой почти сорок лет… А сколько из них мы реально были вместе, наслаждались этим счастьем — просто быть вдвоем?

— Может быть, ты в своих трудах не так часто вспоминал обо мне, но я в своих мыслях всегда была рядом с тобой, — ответила Глория.

Брендон с любовью глядел на жену, не переставая удивляться, насколько же она мудрее, рассудительнее, чем он сам. И если не всегда и не во всем он следовал ее советам, так то было лишь глупостью с его стороны.

Он притянул Глорию к себе и обнял, зарывшись лицом в ее волосы.


«…Нет — это бегство! — размышлял Брендон, оставшись наедине с самим собой. — Но для нее — хрупкой, нежной — подобная боль будет запредельной. Она не заслужила такого испытания… А разве заслужил кто-то другой?..»

Сейчас Брендон припомнил, как много лет назад говорил об этом со своим другом Стивеном, когда тот, зажатый суровыми обстоятельствами, безуспешно пытался уйти из жизни.

— Почему я еще жив?

— Не знаю. Так угодно Богу.

— Но не угодно мне!

— Так нельзя, понимаешь? Раз тебя возвращают к жизни — значит, надо жить. А твои упорные попытки покончить с собой… это бегство. Ты не пытаешься решить свои проблемы — ты бежишь от них. Все мы испытываем боль… каждый свою… и каждый по-своему… Надо вынести и превозмочь эту боль, возвыситься над ней. Нет иного пути, Стив.

Прояснив для себя в подробностях юридическую сторону дела, Брендон вскоре отважился снова поговорить с женой. Как ни было ему это тяжело, Брендон, не подавая вида, с непроницаемым лицом стал растолковывать Глории, что эвтаназия — в любой стране мира — проводится только в отношении тяжелобольных, прикованных к постели, годами обездвиженных людей. Разрешение для ее проведения выдается двумя независимыми врачами и юристом.

— Никто никогда не подпишет его для тебя — по одному твоему желанию, — завершил он свою «лекцию».

— Милый, — тихо проговорила она, — мне кажется, ты отстал от жизни: уже приняты более либеральные законы, сделаны многие послабления…

— Только не в Америке, Глоу!

— Хорошо, — спокойно произнесла она, — едем в Европу. Мне бы не хотелось… но если нет другого выхода…

Он попытался еще что-то ей втолковать, привести какие-то примеры, на что Глория коротко ответила:

— Помоги мне уйти достойно, Брендон! Ты обещал это сделать.


С последнего двухдневного обследования Глория вернулась совсем поникшая — если в ней раньше и теплилась еще какая-то надежда, то теперь она погасла.

— Я подписала отказ от химиотерапии… — сообщила она мужу.

— Зачем?! — с сожалением воскликнул он. — Почему ты не хочешь бороться? Можно было хотя бы попробовать…

— Нет. Не хочу! — Это был ее окончательный ответ.

И сколько Брендон ни сопротивлялся, как ни пытался разубедить жену, она в своем решении осталась непреклонна. Вот так и получилось, что вместо того, чтобы заставить Глорию лечиться дальше, он дал себя уговорить и взялся за подготовку ее добровольного ухода.

Проблема эвтаназии, так же как и смертной казни, волновала Брендона всю жизнь. Уже не одно десятилетие на его веку человечество делилось на два непримиримых лагеря — сторонников и противников эвтаназии, умерщвления безнадежно больного. И О’Брайан всегда был в курсе полемики, регулярно то там, то тут разгоравшейся на эту тему.

«Но если казнь — это убийство, то эвтаназия — самоубийство!» — твердил он про себя.

Постепенно подспудная связь между смертной казнью и эвтаназией становилась для Брендона все очевидней. Самое страшное их сходство он видел в необратимости совершенного и отсутствии права на ошибку. Трудно ему было также смириться с мыслью, что в обязанность врача теперь входит отправлять своих пациентов в мир иной.

Но особенно четко О’Брайан осознавал тот факт, что нравственное и правовое развитие общества пока не позволяет законодательно закреплять ни то, ни другое. Всегда — всегда! — человек найдет лазейки для протаскивания угодного ему решения, всегда есть возможность подтасовки, намеренного искажения истины — и, таким образом, умерщвлен будет невиновный или имевший шансы на выздоровление.

И вот теперь судьба взваливала на его плечи этот страшный груз — он снова должен был сделать свой выбор! Впрочем… он его уже сделал, пообещав жене выполнить ее просьбу. К тому же Глория стала буквально таять на глазах, что и подстегнуло Брендона, заставило торопиться.

Он знал, что консультироваться в данном щекотливом вопросе ни с кем нельзя. Но со старшими сыновьями все же поговорил с глазу на глаз, съездив к ним, — оба теперь жили в других штатах.

На его удивление, известие о болезни матери оба сына восприняли на редкость спокойно, к ее мужественному решению отнеслись с пониманием.

Тим только спросил:

— Папа, ты все хорошо взвесил? — И на положительный ответ отца утвердительно кивнул.

Знал Брендон и то, что сознательно идет против закона, но даже не позволял себе думать об этом. Он должен сделать это ради своей Глоу — дорогой и нежно любимой.

О’Брайаны не стали больше советоваться ни с родственниками, ни с друзьями, рассудив так, что принять судьбоносное решение — сугубо личное их дело. Единственное, что теперь оставалось, — найти человека, который согласился бы помочь…

Посетив в очередной раз клинику, Глория вечером с улыбкой сказала мужу:

— Брендон, знаешь, мне сегодня намекнули… как следует поступить в моем случае… Ты даже можешь сделать это сам…

На эти слова Брендон так вытаращил глаза, что Глория рассмеялась:

— Во имя нашей любви, милый! — И нежно обняла его.


А еще через пару дней О’Брайану вдруг позвонил Майкл Филдстайн и без обиняков предложил такой вариант: он знает одного человека, который может в частном порядке, квалифицированно и без лишних вопросов провести эвтаназию. Этот медик был лишен лицензии за то, что помог своему безнадежно больному пациенту уйти из жизни, не выполнив при этом все положенные юридические нормы.

— Конечно, это несколько противозаконно… — постарался как можно мягче выразиться Майк. — Но я понимаю тебя, Брендон. Чего не сделаешь ради родного человека…

О’Брайан был просто ошарашен подобным предложением — он ни о чем таком Майка не просил, более того — не помнил, чтобы даже заикался ему об этом. Мог ли Майку кто-нибудь сказать? Абсолютно нереально! Ясновидение какое-то!

Но раз уж все так складывается…

Договорились со знакомым Майка быстро. Тот практиковал понемногу в своем доме в пригороде. Решено было, что присутствовать на «процедуре», как они именовали теперь эвтаназию, будут лишь самые близкие — то есть только Брендон и сыновья. Днем раньше приехали Тим и Джефф — дату с ними согласовали заранее.


День накануне намеченной «процедуры» супруги О’Брайан решили провести так, чтобы ничто не напоминало им о предстоящей разлуке.

С утра Брендон и Глория отправились на *…ское озеро и покатались на лодке. День выдался нежаркий, с легким ветерком и белыми пушистыми облачками, которые, как бы играя, то и дело закрывали-открывали солнце. Со всех сторон озеро обрамляли тонкоствольные сосны, струнами натянутые в небо. И казалось, что деревья, облака и небо, отражаясь в зеркальной водной глади, образуют с ней некое замкнутое, обособленное от внешнего мира пространство.

Брендон греб с усердием, решив тряхнуть стариной, и с непривычки натер на ладонях кучу волдырей. А Глория сидела молча, не двигаясь, с лица ее не сходила блаженная, отрешенная улыбка. Поездка на озеро напомнила обоим молодость. Так же они катались здесь в студенческие годы, когда еще и не думали о том, что станут мужем и женой.


— Ужас не в том, что умираешь, а в том, что даже в этот момент продолжаешь думать о жизни… — задумчиво произнесла Глория, едва они возвратились домой.

Брендон нахмурился, но ничего не ответил, только крепко обнял жену за плечи.

Когда Кейн и Эйбл вернулись из школы, они все вместе пообедали. Потом Глория прилегла отдохнуть.

А вечером супруги устроили себе ужин на двоих, заказав его в итальянском ресторане. Они выбрали феттуччини с морепродуктами, конкильони с икрой, карпаччо, пармскую ветчину и тому подобные деликатесы, покорившие обоих еще во время медового месяца, проведенного в Италии.

Подняв бокалы с кьянти, они посмотрели друг на друга влюбленными глазами. Даже от легкого вина Глория быстро опьянела и почти не притронулась к шикарным блюдам. Брендон, недолго думая, подхватил жену на руки, сразу с горечью ощутив, как сильно потеряла она в весе. Он и раньше без труда мог поднять ее, теперь же Глория показалась ему пушинкой.

Брендон отнес жену в ее спальню, положил бережно на постель. Глория повернулась бочком и, словно притомившийся херувим, сложила крест-накрест руки на груди. Даже сейчас, измотанная тяжелой болезнью, осунувшаяся, похудевшая, она оставалась для него любимой и желанной. Глория была уже очень слаба, но тем не менее благосклонно приняла его несмелое намерение. Брендон осторожно раздел Глорию. Он ласкал жену деликатно, долго, надеясь удовлетворить сначала ее. Но в какую-то минуту все же почувствовал, что не в силах сдерживаться… А потом уснул, обхватив жену обеими руками. Брендон так и не был уверен, смог ли в их последнюю ночь довести Глорию до оргазма, но сам он запомнил эту ночь навсегда…


…О’Брайаны вошли всей семьей. Между собой они не разговаривали — все уже было сказано, — словно боялись нарушить совершаемое таинство, позволяя себе лишь изредка обмениваться взглядами да легкими кивками.

Доктор уложил Глорию на кушетку с мягким матрасом, накрытым светло-сиреневым шелковым покрывалом.

«Фиолетовый — цвет траура… — в какой-то традиции… испанской? итальянской?» — промелькнуло у Брендона.

Он сел рядом на стул, взял жену за руку. Сыновья их стали поодаль.

— Я люблю тебя, — произнесла Глория.

— Я люблю тебя, — отозвался Брендон.

Повернувшись, он кивнул врачу, который тут же начал подготовку к «процедуре»…


…Врач тихо приблизился и замер, не решаясь нарушить трагическую торжественность момента. Потом, не дождавшись протеста со стороны Брендона, осторожно приложил стетоскоп к груди Глории, чуть раздвинув вырез шелковой блузки. Прошла долгая минута, прежде чем врач отнял стетоскоп и очень тихо произнес:

— Все, мистер О’Брайан…

Джефф и Тим, оба, как по команде, перекрестились, поклонились и вышли из комнаты. Кейн и Эйбл с перепуганными лицами, глядя на старших братьев, тоже перекрестились, но вразнобой, и вышли следом.

А Брендон все сидел неподвижно и держал жену за руку, не отрывая взгляда от ее лица. Доктор, естественно, не торопил его, не беспокоил — он стоял в противоположном конце комнаты, готовый в любую минуту оказать помощь своему только что овдовевшему клиенту.

Лишь спустя четверть часа Брендон вышел из оцепенения. Он еще сильнее сжал руку жены, поднес ее к губам и, не в силах больше сдерживаться, зарыдал…


Но тяжелее всего ему пришлось, когда он вернулся вечером домой и, приоткрыв дверь жениной спальни, посмотрел на пустую кровать. Пока Глория была в больнице, Брендон несколько раз спал именно здесь — так ему проще было справиться с бессонницей. Теперь у него и в мыслях не было лечь в эту постель. Брендон не пошел и в свою спальню, а спустился вниз, в гостиную, и, не раздеваясь, повалился ничком на диван.

Он лежал без сна и, казалось, без мыслей и видел перед собой только лицо жены — застывшее, с закрывшимися навеки глазами. Брендона не покидало ощущение, что он присутствовал сегодня при ее казни. Даже вещества ей ввели с теми же названиями и в той же последовательности!

Глория ушла из его жизни так внезапно… Нет, это он, он сам отпустил ее!

То, против чего он восставал всю свою жизнь, случилось вновь… Будто само собой свершилось — без его участия и помимо его воли. Нет, не то… — «произошло так, как должно было произойти»… И он был не властен…

«Господи, что же я наделал?!» — в отчаянии взвыл Брендон. Горе навалилось камнем и сдавило с такой силой, что он уже не мог дышать.

И именно в этот момент раздался спасительный зов мобильного. Брендон судорожно вдохнул и ответил на звонок.

— Да… да, я понял… сейчас приеду… Этого мне только не хватало… — пробормотал он, опуская руку с телефоном.


* * * | Высшая справедливость. Роман-трилогия | Глава 8