home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 14

Добро и зло… Два взаимоперетекающих понятия… Их единство и борьба… Противоположности тождественны?

Где та зыбкая грань, что отделяет грешника от праведника, труса от героя, убийцу от спасителя? Определима ли она вообще? Ведь каждый способен так легко перешагнуть ее…

Брендон который день уже безвылазно сидел в кабинете загородного дома, полностью погрузившись в себя. Он не только не был в состоянии вернуться к работе, но даже не мог никого видеть. Джессика безуспешно пыталась до него дозвониться, но Брендон упорно не отвечал.

Он то принимался философствовать, отстранившись от окружающего мира, то вновь возвращался на грешную землю, разрываясь на части от скорби и печали. И, как бывает в подобной ситуации почти со всеми смертными, Брендон отчаянно рвался в прошлое — туда, где ничего еще не случилось и где такое даже невозможно было предположить.

И ведь все произошло как раз тогда, когда он почти не сомневался, что Кейн наконец образумился, перерос свои мальчишечьи закидоны, повзрослел…

Даже еще несколько дней назад, когда Эйбл был уже мертв и в воздухе витала фраза: «Mortis causa ignota»,[42] Брендон не был так несчастен, как сейчас.

Почва уходила из-под ног, и ухватиться было не за что.

Брендон О’Брайан никогда не был привержен философии. Даже в юности, в вузе — хотя учился весьма прилежно — чуть не завалил ее на ответственном экзамене. Его скорее можно было назвать жестким прагматиком — вернее, жизнь заставляла его быть таковым. Теперь та же жизнь резко развернула Брендона — лицом к лицу с вечными проблемами бытия, упорно подталкивая его к необходимости на собственном опыте поверять прикладную ценность краеугольных философских истин.

Моментами у него возникала классическая диссоциация[43] — казалось, будто он видит все со стороны, не участвуя лично в происходящем. Потом это состояние медленно отползало, но тогда возвращалась дикая внутренняя опустошенность.

Брендон чувствовал себя не просто разбитым, а безнадежно старым. Чувствовал, как сдает не по дням, а по часам.

«Жестокая штука — жизнь. Вроде вчера ты еще был молод, полон сил… И представить не мог, что когда-нибудь будет иначе, — думалось ему. — И вот — на тебе: старость… навалилась, как темная морозная ночь…»

Даже если бы сейчас не существовало для Брендона моральных препон, не имелось бы под рукой безотказного Литгоу, все равно для борьбы в суде сил уже не оставалось…


Литгоу также был сильно поражен произошедшим и искренне сочувствовал О’Брайану, но быстро взял себя в руки и, отбросив эмоции, принялся за работу.

Прежде всего, он повторил для себя формулу: «Задача адвоката — противодействовать судьбе, а не идти у нее на поводу!» И, созвонившись со стороной обвинения, сразу же договорился о времени проведения следственного эксперимента, результаты которого могли многое решить — как в пользу обвиняемого, так и против.


Следственная комиссия прибыла в парк рано утром. Начали с осмотра местности, потом потребовали от Кейна детального объяснения.

«Задушил брата… Помог ему умереть… Господи, что он городит?!» — проносилось в голове у Литгоу.

А на Кейна тем временем сыпались вопросы:

— Поблизости были люди?

— Почему ты не позвал на помощь?

— Почему не вызвал медиков?

Но тот в ответ только пожимал плечами.

«Повел себя, точно дикарь в пустыне… Эвтаназия… — сокрушался адвокат. — Да, это нелегко будет объяснить».

— Здесь не суд! — вдруг заорал Кейн. — И плевал я на вас всех! На вместе взятых и по отдельности! Слышите — плевал!

«А это уже ни в какие ворота! — вывел для себя Литгоу. — Вся работа насмарку! Ну и болван!»


По окончании практически безрезультатного следственного эксперимента Литгоу сел в машину и, отдышавшись немного, закрыл глаза. Чувство было такое, будто закипают мозги. «Перегрелся на солнце, — подумалось ему, и тут же ответное: — Если бы!»

Так было ли все-таки убийство Эбла Дадли преднамеренным? Заранее спланированным, хладнокровно осуществленным? Нет, решил Литгоу, тогда это было бы идеальное убийство. А это уже небывальщина! Можно подробно все продумать, все до мельчайших деталей. Но жизнь всегда внесет свои коррективы. На деле обязательно что-то пойдет не так. И, чтобы совершить задуманное, придется действовать, принимая решения на ходу.

Да… легко обвинить преступника, куда труднее его понять…


А Стиви, едва только узнал, кто убийца Эйбла, не находил себе места. Даже не думая о том, чтобы идти в школу, он долго слонялся по улицам. В бешенстве, что до Кейна ему теперь не дотянуться, Стиви с каждой минутой распалялся все больше.

Вбежав в дом, он уже рвал и метал, пиная любой предмет, попадавшийся на пути, и на кухне перебил всю подвернувшуюся ему под руку посуду.

Наконец Стиви обнаружил, что Брендон в доме, и тут же со сжатыми кулаками ворвался к нему в кабинет.

— Убью! Убью гада! Задушу! Своими руками задушу! — брызгая слюной, заорал Стиви.

Брендон, сидя в задумчивости в кресле посреди комнаты, поднял глаза и молча уставился на него.

Понятно было, что парень не шутит. И если бы Кейн не сидел сейчас в тюрьме, то он вряд ли бы уже ходил по этой земле. Стиви бы постарался.

— А ты что, собрался его защищать?! — накинулся он на Брендона. — Только попробуй!

Брендон медленно покачал головой.

— Пусть его оправдают — пусть только посмеют! — продолжал кричать Стиви. — Его только могила исправит! Да что убить — убить мало! Пытать и пытать, пока не сдохнет, зараза! Или искалечить так, чтоб всю жизнь потом мучился!

Стиви орал и орал, надрывая глотку, и никак не мог остановиться. А Брендон с изумлением смотрел на парня.

«Кто и когда вложил в его голову такие мысли: что с преступниками надо поступать именно так — казнить их без суда и следствия? Что им нет и не может быть прощения… И это несмотря на то, что отец его — жертва несправедливого приговора… Или это у него врожденное?» — думал Брендон.

— Послушай, мой мальчик, — тихо начал он, когда Стиви на секунду умолк. — Ты говоришь сейчас о мести. Но месть — первобытное чувство, оно способно лишь заглушить собственную боль. Библейский принцип «око за око» приводит только к слепоте. Слишком много страданий принесено в наш мир буквальным следованием этому принципу.

Стиви нахмурился, но ничего не ответил.

— Мы же с тобой живем в цивилизованном обществе, — продолжал Брендон, — во времена торжества Правосудия. А это единственный способ восстановить справедливость.

Стиви вдруг топнул ногой.

— Ты… ты… — с натугой выговорил он, как будто все слова, имевшиеся у него в запасе, мгновенно иссякли.

Стиви тряхнул головой, развернулся и выскочил в коридор, напоследок с силой хлопнув дверью.

Брендон вздохнул, поглядев ему вслед. Он даже почувствовал угрызения совести из-за того, что вовремя не повлиял на парня — все-таки тот рос без отца. Но тут уж вряд ли удастся что-то изменить: Стиви упрям и непреклонен. А ведь до совершеннолетия ему еще расти и расти!

И Брендон решил, что за Стиви надо будет не только присматривать, но и, возможно, защищать от него же самого.

А Кейн Дадли, оказавшись в одиночной камере — чего раньше не смог бы представить и в страшном сне, — казалось, не сильно переменился. Во всяком случае, ни в лице, ни во внешнем его облике не было заметно признаков подавленности или отчаяния.

Хотя для обвиняемого Дадли о раскаянии речь не шла, в душу Кейна постепенно стала заползать тревога. С каждым новым днем, проведенным в камере, он становился все мрачнее. И если раньше его угрюмость могла сойти за мужественность или, в лучшем случае, за сосредоточенность, то теперь за ней читались только злоба и страх.


…Этот день выдался заметно прохладнее предшествующих. Кейн приложил руку к решетке, резко провел ладонью по ребристому металлу, с мазохистской радостью ощущая особый, в нутро проникающий холод. Он отнял руку, повернул ладонью к себе — никакой грязи, только отпечатался яркий красный след…

«Прутья тонкие, редкие — будто и не тюрьма… — разговаривал он сам с собой. — Кажется, что голова спокойно между ними пройдет. Ан, нет! Не проходит… Был бы я каким-нибудь плоскоголовым дебилом — пролез бы запросто».

Кейн рванул в злобе решетку, потом прислонился к ней лбом. Со двора через вентиляционную щель на него повеяло тоскливой осенней прохладой. На небе сквозь редкие облака проглядывало солнце.

«Хоть бы ветер стылый подул — и горячку бы снял и просквозил до костей. Заболеть бы, что ли, и сдохнуть? Да разве здесь дадут?»

Он поглядел вниз. Там рос высокий куст жимолости, маленькие ярко-зеленые листочки тянулись к самому окну.

«Так и льнут к тебе, — хмыкнул Кейн. — Кажется, захочешь — и легко ухватишь их в ладони. Но не тут-то было! Сколько руку ни тяни — не достанешь…»

Потом посмотрел вверх.

«Как быстро облака по небу бегут! Вокруг все тихо, ни одна ветка не колышется, а они — бегут. Куда торопятся? Точно опоздать боятся. — Он протяжно вздохнул. — …Вот и жизнь моя бежит… торопится… к концу…»

Так и проходили его дни в ожидании суда — в нескончаемых разговорах с самим собой или с воображаемым собеседником.


Глава 13 | Высшая справедливость. Роман-трилогия | * * *