home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ЗАБОТ ПРИБЫВАЕТ

Через полчаса Гарбуз был в штабе милиции и докладывал Михайлову о результатах своего визита к Русковичу. Михайлов перебирал в руках какие-то листки (Гарбуз узнал почерк Щербина и догадался, что это показания жены полковника Гриденберга) и молчал, потом, задумчиво постукивая костяшками пальцев по столу, заговорил:

— Значит, о твоем Венчике... Как мы и предполагали, наши временные политические союзники задумали и, к сожалению, уже осуществляют еще одну пакостную провокацию. Я сейчас иду на встречу с Онищуком. Попрошу его по возможности выяснить, кто руководит этим Венчиковым. Затем уже вечером, в семь часов, у меня встреча с Алимовым и Шяштокасом. Им, думаю, есть смысл поинтересоваться цыганами, о которых рассказала Гриденберг. Щербин выяснит все, что возможно, о бывшем управляющем банка Антонове и, конечно, о его жене. А ты прикинь, каким образом нам улучшить в ночное время охрану улиц. Сегодня за день к нам поступило шесть жалоб на то, что в городе много грабежей, особенно в районе вокзала. Нарекания справедливы, и мы должны сделать правильные выводы.

— Когда встретимся?

— Поздно вечером. Придет Мясников. Мы договорились обсудить ход работы по созданию губернских отраслевых, а также фабрично-заводских комитетов профсоюзов. После этого нам с тобой надо провести совещание со всеми комиссарами милиции по вопросу обеспечения голодающего населения продовольствием. Поступили сигналы, что много продовольствия вывозится военными. И здесь чувствуется чья-то опытная рука. Я думаю, надо усилить контроль за хлебопекарнями и бойнями, навести там порядок в учете, и вообще, вплотную заняться торговлей. — Михайлов замолчал на минуту, затем вдруг спросил: — Иосиф, как ты считаешь, кого нам поставить во главе уголовного отделения? Не знаю, как ты, но я все больше чувствую нужду в профессионалах, которые могли бы умело бороться с ворами, грабителями, мародерами. В дальнейшем мы, конечно, создадим специальные институты, а пока надо выискивать способных людей, учить хотя бы азам криминалистики. Для начала нужен человек, у которого, кроме одаренности, было бы еще политическое чутье, преданность делу пролетариата.

— Да, тут надо подобрать обязательно большевика. Но кого именно?

— А что, если Антона Михайловича Крылова? А заместителями Алимова и Шяштокаса. Антон Михайлович — опытный подпольщик, закалка у него рабочая, да и жизнь знает не по рассказам и по книгам. Алимов и Шяштокас — хлопцы молодые, энергичные, в жизни тоже кое-чего повидали.

— И члены партии к тому же, — поддержал его Гарбуз. — Мясников согласится?

— Думаю, что согласится, да и городской комитет партии наверняка поддержит.

— А как же наши временные политические союзнички? — с улыбкой спросил Гарбуз.

— А на то мы с тобой и поставлены, чтобы самим определить, кто будет возглавлять подразделения милиции. — Михайлов озорно блеснул глазами. — Да и некогда нам сейчас согласовывать вопросы кадров ни с меньшевиками и эсерами, ни даже с самим гражданским комендантом. Если воспротивятся — напомним, кто выпустил на свободу Данилу и ему подобных. Я здесь больших осложнений не вижу, а для нашей партии это шаг к завоеванию новых позиций. — Михайлов глубоко задумался и лишь через несколько долгих минут тихо, словно раздумывая, заговорил снова: — Да, очень слабы наши позиции в губернском комиссариате. Кроме того, надо коренным образом менять всю судебную систему, активизировать нашу деятельность среди солдатских масс, дать бой все тем же союзникам на предстоящем съезде военных и рабочих депутатов армий и тыла Западного фронта. Фронт наводнен буржуазными агитаторами. Продажные газеты и листки «Биржевые ведомости», «Речь» и даже «Русское слово» превратились в трибуну политических проституток...

— Михаил, нам же удается кое-что задерживать. Мне звонил вчера Кнорин, спрашивал, что делать с тоннами этой макулатуры.

— Что делать? — Михайлов потер рука об руку. — Кнорин сказал, сколько этого добра скопилось?

— Как не сказал — около двух с половиной тысяч пудов.

— Ну что ж. Не далее как вчера ко мне обращался комендант Минского Совета. Жаловался, что дров нет. Вот и пусть эти две с половиной тысячи пудов макулатуры послужат доброму делу. Нельзя допустить, чтобы депутаты, пусть даже и эсеровские, и кадетские, замерзали в Совете.

— Боюсь, как бы им от этого холоднее не стало.

— Не исключено, конечно, но зато депутатам-большевикам будет тепло. А противников, хоть и политических, мы жалеть не станем.

Михайлов вдруг вспомнил вчерашний разговор Гарбуза с Любимовым. Любимов утверждал, что со шпиками и другими слугами царского режима, многие из которых не сложили оружия и вовсю стараются вредить революции, следует поступать жестко, а если надо, то и беспощадно. Гарбуз же отстаивал свою точку зрения: революционеры должны быть терпимы и, как победители, великодушны ко всем, в том числе и по отношению к этой категории людей. В тот момент Михайлов разговаривал по телефону и не стал вмешиваться, но сейчас, вспомнив слова Гарбуза, спросил:

— Иосиф, я вчера слышал ваш разговор с Любимовым. Ты действительно считаешь, что и к злейшим нашим врагам надо относиться всепрощенчески?

Лицо Гарбуза стало хмурым. Он помолчал немного, затем глухо сказал:

— Я считаю, что мы не должны отвечать репрессиями на репрессии.

— А я не имею в виду репрессии. Я понял тебя так, что если, скажем, в наши ряды попадет враг-провокатор и в результате...

— Да! — с жаром перебил его Гарбуз. — Да, мы и в этом случае должны проявить гуманность! Противопоставив жестокости врагов либерализм, мы покажем всему миру, что большевики пришли к власти с новым отношением к человеку.

Михайлов некоторое время молча смотрел на Гарбуза:

«Чьи мысли ты высказываешь, мой старый верный товарищ?» Еле сдерживаясь, чтобы не сорваться, он заговорил:

— Во-первых, мы, большевики, всегда были против террора как средства борьбы. Я тоже считаю, что даже в отношении врагов мы обязаны проявлять максимум выдержки и терпимости. Но — не бесконечно. Революция никогда не победит, если она не сможет при необходимости защитить себя, в том числе и с помощью силы, если хочешь, принуждения. Неужели ты, Иосиф, считаешь, что буржуазия, капиталисты добровольно отдадут народу награбленное ими богатство? Или думаешь, что большинство царских офицеров, генералов, жандармов, которые не жалели пуль для подавления непокорного народа, добровольно сдадут оружие и примирятся с новым строем? Вспомни хотя бы Чарона. По-твоему, отпусти мы его на все четыре стороны, он забросил бы свое черное дело?

При упоминании имени Чарона Гарбуз покраснел и отвернулся.

— Нет, — закончил Михайлов, — мы не должны уподобляться человеку, который, когда его бьют по левой щеке, подставляет правую. Надо уметь защищаться не только словом, но, если понадобится, то и силой. Подумай об этом, Иосиф, по-дружески прошу тебя, хорошенько подумай. Ну, а сейчас извини, мне надо идти.

Из кабинета они вышли вместе. Михайлов на минутку забежал к себе.

— Неужели мой супруг и повелитель явился? — весело спросила Соня.

— Я за тобой, дорогая, — Михайлов нежно погладил жену по голове. — Понимаешь, мне надо встретиться с Онищуком, а затем с Алимовым и Шяштокасом. Оба свидания назначены под открытым небом. Я думаю, тебе прогулка по весеннему городу будет полезной...

— Конечно, — перебила его Соня, — тем более что я буду служить вам в некотором смысле ширмой. — Лицо ее сделалось нарочито серьезным. — Другая женщина обиделась бы, узнав, что муж приглашает ее на прогулку ради какого-то своего дела. А я — не обижусь. Я знаю, что изменить ничего нельзя, поэтому, беря пример со смиренных женщин Востока, принимаю отведенную мне роль и, быстро переодевшись, следую с тобой, куда захочешь. Но все это при одном условии.

— Каком?

— Пока я буду переодеваться, ты должен поесть. Обед в кухне на столе.

— Будет сделано, товарищ женщина Востока! — козырнул Михайлов и, подчеркнуто печатая шаг, направился в кухню.

Немного погодя они вышли на улицу.

— Куда сначала? — поинтересовалась Соня.

— На Сторожевку.

Сторожевка была окраиной Минска. Узенькие улицы не освещались, и надо было все время смотреть под ноги, чтобы не угодить в какую-нибудь лужу или колдобину. Соня с грустью смотрела на покосившиеся деревянные домишки.

— Господи, даже не верится, что на эти улицы может прийти праздник.

— Ну что ты, Сонечка, а вспомни-ка те весенние дни, когда здесь ликовала революция!

— Да, но это, пожалуй, был единственный светлый момент. А если взглянуть трезво? Самая настоящая нищета! Я хотела сказать: как в деревне... Но ведь там еще хуже. Да, Миша? Когда только мы вытащим людей из этой бездонной ямы лишений, невзгод, долгов?

— Что ж поделаешь, Сонечка, наш народ угнетался веками. — Михайлов грустно улыбнулся. — Ты же знаешь, что меня избрали председателем Минского комитета Всероссийского крестьянского союза. Звучит? Ведем подготовку к первому губернскому съезду Советов крестьянских депутатов, который назначен на двадцатое апреля. Это и есть ветер перемен. О, погоди-ка, по-моему, Онищук.

Им навстречу шел мужчина в короткой куртке и высокой шапке-гоголевке. Несмотря на сумерки, Соня угадала на его лице открытую, располагающую улыбку.

— По вам хоть часы сверяй!

— Точность не является привилегией богачей, — протянул ему руку Михайлов.

— Ну что ж, сразу к делу, — переменил тон Онищук. — Через полчаса мне надо быть на очень важном совещании у господина Самойленко. Думаю, городскому комитету будет небезынтересно знать, о чем там пойдет речь, что затевают местные представители Временного правительства. А пока вот что, Михаил Александрович: фракции меньшевиков, эсеров и кадетов вступили в сговор с буржуазными националистами с тем, чтобы на предстоящем съезде ввести в Совет крестьянских депутатов как можно больше своих представителей. Особая роль в этом отводится «Белорусскому социалистическому обществу» и «Белорусскому национальному комитету», от имени которого выступает со вчерашнего дня помещик Скирмунт. Отвратительнейшая, скажу вам, личность, ярый враг большевиков. Он за социализм, но только за такой, при котором богатые станут еще богаче, а бедные — еще беднее. В ближайшее время против большевиков, а точнее против вас, Михаил Александрович, Мясникова, Ландера, Любимова, Кнорина поведут огонь различные газеты, бюллетени, листовки. Считаю, что надо подготовиться и тоже через печать дать им бой. — Онищук на мгновение задумался и коротко закончил: — У меня все.

— Спасибо. Мы подумаем, что предпринять. Есть еще одна просьба к вам, Вячеслав Дмитриевич. Население города беспокоят участившиеся случаи мародерства, грабежей и даже убийств. Дело усложнилось тем, что на свободу выпущены уголовники, которые своими действиями льют воду на мельницу наших политических противников. Особенно досаждает нам банда некоего Данилы. Имеются пока еще не до конца проверенные сведения, что Данила не кто иной, как жандармский шпик. Похоже, он был подсажен к политическим, а потом из тактических соображений переведен к уголовникам и вместе с ними вышел на свободу. Все это делалось не без ведома вашего начальника. Не исключено, что фамилия шпика — Венчиков.

Онищук обещал выяснить все, что ему удастся, о Даниле Венчикове.

После этого путь Михайлова и Сони лежал к Губернаторскому саду, где была назначена встреча с Алимовым и Шяштокасом. Идти было неблизко, и они поторапливались. Пересекли Захарьевскую, вошли в сад, свернули на одну из боковых аллей. Почти тотчас же им перегородили дорогу две темные фигуры. Михайлов рассмеялся.

— Вот видишь, Сонечка, чем не бандиты — на честных людей из-за куста нападают.

— А как же, — ответил Алимов, вскидывая светлую и в темноте копну волос, — с кем поведешься, от того и наберешься.

Пожимая руку Шяштокасу, Соня воскликнула:

— Альгис, а вы еще больше выросли!

— Замечено, что в тюрьме люди не растут. Это я на дрожжах свободы к небу потянулся. — Голос у Шяштокаса был мягким, а небольшой акцент делал его по-особому музыкальным. Он с грустью продолжал: — Ну, а что касается бандитов, то, к сожалению, нам отчаянно не везет. Мы уже знаем много уркаганов, но о банде Данилы — ничего.

Шяштокас стоял на бугорке и от этого в темноте казался настоящей каланчей.

— Ничего, ребята, — успокоительно проговорил Михайлов, — доберемся и до Данилы. И зря вы считаете, что даром время потратили. Нас же интересует не только банда Данилы, но и все те, кто хочет нагреть руки на наших трудностях, кто вообще не привык жить честно. Не сегодня так завтра придется круто браться за них.

— Вот как, — прервал его Алимов, — а Гарбуз почему-то думает иначе.

— Как иначе?

— А вот так. Считает, что это нам не нужно.

— Роман Петрович, поясни.

— Час назад нам представилась возможность воспользоваться телефоном. Мы позвонили в штаб. Вас не было, и к аппарату подошел Гарбуз. Мы доложили ему, что в районе Виленского вокзала крутится много подозрительных людишек. Есть среди них и откровенные жулики, мошенники и воры, но есть и такие, кто исподтишка проводит пропаганду и агитацию против большевиков. Гарбуз выслушал нас и говорит: «Все это чепуха. Мы берем на себя слишком много. Влезли в эту трясину преступности и хотим чистенькими из нее выбраться. Вынуждены теперь базарами, вокзалами заниматься, как будто другой работы у нас нет». А насчет этих явно кем-то подосланных агитаторов вроде и не слышит.

— Да, что-то непонятное, — потеребил бородку Михайлов. — Ладно, товарищи, разберемся. День сегодня был тяжелый, Гарбуз, наверное, устал. А сейчас — новое задание.

Он рассказал о визите в милицию жены полковника Гриденберга, о загадочном доме, куда ее заманили, и о том, при каких обстоятельствах там было упомянуто имя Данилы.

— Вам надо каким-то образом проникнуть в этот дом и выяснить, не ведет ли действительно оттуда ниточка к Даниле. Заодно поинтересуйтесь, что нужно от этих цыган Антоновой. Говорят, будто у семьи Антоновых много ценностей и денег. Ну, а что касается Гарбуза, то я поговорю с ним.

Михайлов и Соня направились через сад к ажурному мосту, чтобы выйти к Магазинной улице, а Алимов с Шяштокасом — в противоположную сторону.

Долго шли молча. Соня устала и не была расположена к беседе. Михайлов думал о Гарбузе. Старый товарищ, проверенный, как говорится, временем и делом, не раз в последнее время высказывал противоречивые суждения. Он, Михайлов, веривший Гарбузу беспредельно, как-то не сразу обратил на это внимания. И сейчас, размышляя, Михайлов как бы шел по следам собственной жизни. Снова вспомнились годы ссылки, затерявшийся в тайге поселок Манзурка. В жарких спорах с эсерами и анархистами его, Михайлова, всегда поддерживал Гарбуз. «Нет, здесь что-то не то. Не может быть, чтобы Гарбуз не понимал нашей роли в борьбе с преступностью. Завтра же еще раз поговорю с ним. Пусть почитает на этот счет Маркса, Энгельса и обязательно Ленина».

Так в молчании и прошли большую часть пути. Когда до штаба осталось каких-нибудь два квартала, из арки им наперерез шагнули трое. В темноте трудно было рассмотреть лица. Один из них, не тая злорадства, сказал:

— Ну что, гражданин-товарищ Михайлов, встретились?

И второй голос, чуть тоньше и с хрипотцой:

— Смотрите-ка, он не один, а с кралей! Жаль, что темно, не рассмотришь толком эту птичку...


ЕГО ФАМИЛИЯ ВЕНЧИКОВ | Приказ №1 | КВАРТИРАНТЫ