home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


СОЛДАТ, Я ТЕБЯ ЗНАЮ

До небольшой, расположенной в трех километрах от передовой деревушки, где находился штаб пехотной дивизии, представители Всероссийского земсоюза добрались пешком. На удивление, не встретили ни одного поста. Михайлов, как старший по службе, представился командиру дивизии — болезненному и хмурому полковнику, а затем с его согласия беседовал со штатскими, побывал в строевой части. На это ушел весь остаток дня. На постой Михайлова и его спутников определили в дом Пупко. Сопровождавший их поручик рассказывал:

— Хозяин полтора года назад умер. В доме сейчас живут его жена и сын. Сын этот... Знаете, руки у него золотые. Но лучше я помолчу, сами увидите.

Они остановились у довольно большого дома. За калиткой с причудливыми резными узорами возвышалась большая деревянная фигура старика с гуслями. Напротив нее, через тропинку — женщина с серпом, а у входа в дом, по обе стороны двери — гладиаторы. Они словно охраняли вход. Уже стоя на крыльце, Михайлов заметил еще две фигуры: веселого черта и шляхтича с уморительно самодовольной физиономией.

— Чья это работа? — удивленно поинтересовался он.

— Увидите, — улыбнулся поручик и первым ступил за порог. В большой светлой комнате их встретила пожилая, по-крестьянски одетая женщина.

— Ну вот, Михалина Ивановна, и постояльцы, о которых я вам говорил.

— Гостям всегда рады, — сдержанно улыбнулась хозяйка, внимательно посмотрела на каждого из вошедших и указала на резную вешалку: — Раздевайтесь, проходите, я сейчас ужин приготовлю.

— Я оставлю вас, господа, — козырнул поручик. — Уверен, что здесь вам будет хорошо.

Он ушел, а Михайлов и его попутчики завороженно осматривали комнату: пол — словно луг с цветами, и на потолке чьими-то талантливыми руками вырезаны васильки да ромашки, а между ними ангелы порхают. Не переставая удивляться, гости разделись и прошли в следующую комнату. Там еще больше было резных работ.

— Кто все это сделал? — спросил у хозяйки пораженный Михайлов. Та, очевидно, уже привыкла к таким вопросам и потому ответила буднично:

— Сын мой, Апполинарий.

— А где он?

— На окопах. Скоро придет. Да вы садитесь, отдыхайте с дороги, а я ужином займусь.

Хозяйка говорила не торопясь, с достоинством. Едва она вышла в кухню, как в прихожей послышались шаги — пришел сын хозяйки. Потом было слышно, как он умывался. Через несколько минут Апполинарий вошел в комнату и представился. Высокого роста, худощавый, волосы русые, курчавые, на переносице — очки.

— Так это ваши творения? — с улыбкой спросил Михайлов, пожимая Апполинарию руку.

— Мои, — смутился парень. — В свободное время немного режу.

— А где вы работаете?

— В школе, преподаю рисование.

— А ваша матушка сказала, что вы на окопах.

— Сейчас вот — с окопов. Время такое, что надо и фронту помогать.

Они сели на украшенную резьбой скамью. Михайлов сказал:

— У вас, Апполинарий, необыкновенный талант, и вам обязательно его надо развивать. Какое у вас образование?

— Закончил два класса частной гимназии, а также четырехклассное училище.

— По нынешним временам это не мало, но все равно вам надо во что бы то ни стало учиться дальше. Я непременно поинтересуюсь, где вам можно будет продолжить образование. — Михайлов достал из кармана небольшую записную книжку. — Позвольте, запишу ваш адрес.

— А нас все знают, — улыбнулась вошедшая с дымящимся чугунком хозяйка — Достаточно написать: «Ивенец, Пупко». К нам люди со всей округи, как в музей, ходят.

— Вообще-то, наша улица Койдановской называется, — смущенно добавил парень.

После ужина, несмотря на сильную усталость, Михаил Александрович еще долго разговаривал с Аппо— линарием. Узнал, что его старшие братья — Станислав и Эдвин — на фронте, а сестра Стефания замужем и живет отдельно.

— Нет, Апполинарий, я себе не прощу, если не позабочусь о том, чтобы твой талант служил людям.

Апполинарий Пупко смущенно и недоверчиво улыбался. Откуда ему было знать, что пройдет время и Михаил Александрович выполнит свое обещание.

— Спасибо, — только и ответил он. — Вам бы отдыхать надо, устали ведь.

Михайлов прошел в комнату, где уже мертвым сном спали его спутники. Лег, сомкнул глаза, но перед взором его продолжали стоять деревянные фигуры, которые, казалось, вот-вот оживут. Постепенно мысли переключились на главную цель поездки, и он обеспокоенно подумал, что нет точной договоренности о предстоящей завтра встрече с местными большевистскими руководителями.

Но волнения оказались напрасными. Как только робкое зимнее утро заглянуло в окно, в комнату постучали. Первым, как был в кальсонах и босиком, бросился к двери Чарон. «Ишь, какой прыткий!» — подумал Михайлов, надевая сапоги.

В комнату вошли два солдата. Первый, высокий и худой, как жердь, громко сказал:

— День добрый в хату. Кто здесь есть из Земсоюза?

— Вот мы и будем, — быстро ответил Чарон.

— А кто старший? — спросил солдат.

Михайлов, уже одетый в свой полувоенный костюм, сказал:

— Я старший. Подождите, пожалуйста, в сенях, я сейчас выйду.

Солдаты, громко стуча смерзшимися на морозе башмаками, вышли. Михайлов заметил Чарону:

— Вы бы, Евсей Маркович, штанишки натянули, а то ненароком сестра милосердия или еще какая дама заглянет.

Он вышел в сени.

— Здравствуйте, товарищи! Я — Михайлов. Сколько будет дважды три?

— Семь, — ответил высокий. — А по-вашему сколько?

— Девять.

— Правильно, — заулыбались солдаты. — Здорово, товарищ!

Тот, что был пониже, с улыбкой на давно не бритом лице, доложил:

— Давно вас ждем. Хотят солдаты услышать правдивое слово. А то чего только офицеришки наши не наговаривают: и что большевиков всех переловили да в каталажку пересадили, и что Ленин продался немцам и австриякам, и его помощники даже воюют против нас.

— И что, люди верят этой болтовне?

— Мы, конечно, не верим, но, товарищ дорогой, и среди солдат разный народ есть.

— Ясно. У меня к вам просьба: никому, кроме меня, не называйте своих и других фамилий, а также номера частей, в которых служите. Это для конспирации. Скажите, где бы мы могли спокойно поговорить?

— Об этом позаботились, — ответил высокий солдат. — Здесь недалеко есть хата, которую с приближением фронта хозяева бросили и уехали.

— Великолепно, — потер руки Михайлов. — Сейчас я только потороплю своих товарищей и пойдем.

Он вернулся в комнату и увидел, что все трое уже одеты.

— Молодцы, что не заставили ждать. Идемте!

В пустой, как гумно, давно не топленной хате долго не задерживались — только распределили обязанности.

— Со мной пойдет Евсей Маркович, — сказал Михайлов. — Ты, Николай, — с Петром. Сопровождать нас будут эти товарищи. Помните, выступаем на передовой. Солдаты устали, многие в растерянности, не знают, что делать, кому доверять. Поэтому разговор надо вести правдивый и простой. Листовки и прокламации оставлять там, где будете выступать. — Он посмотрел на Чарона. — Я вас беру с собой потому, что опыта выступлений в войсках у вас нет. Присмотритесь, возможно, придется и одному бывать среди солдат.

— Да-да, спасибо, я понимаю, — быстро проговорил Чарон и, не удержавшись, спросил: — А как быть со сведениями о местных партийных организациях? Прикажете, как и в Могилеве, мне снова заниматься этим вопросом?

— Об этом — несколько позже, а сейчас пошли. — Михайлов поднялся.

Метель разгулялась вовсю, и высокий солдат, сопровождавший Михайлова и Чарона, кутаясь в свою куцую, болтающуюся на худых плечах шинель, удовлетворенно сказал:

— Погода-то словно по заказу, офицеры меньше шастать по окопам будут.

В небольшой балке, закрытой с трех сторон лесом, собралось человек двести. На подступах к месту собрания стояли наблюдатели. Для оратора была приготовлена «трибуна» — два поставленных друг на друга больших ящика из-под снарядов. Михайлов ловко взобрался на них и поднял руку:

— Товарищи! Я привез вам, фронтовикам, привет и сочувствие большевиков и трудового народа Минщины!

По рядам, словно шелест, прошел тихий говор. А Михайлов продолжал:

— Царь и его холуи — помещики, банкиры, заводчики и фабриканты — день ото дня долдонят, что эту несправедливую братоубийственную войну нужно вести до так называемого «победного конца». Они произносят тосты за победу «русского оружия» в ресторанах, на разного рода приемах, купаясь в роскоши и бесясь от жира. Но скажите, так ли уж эта война нужна простому народу? — Михайлов неожиданно обратился к стоявшему невдалеке пожилому солдату: — Вот скажи, отец, нужна тебе война?

Солдат смутился — надо же, ни с того ни с сего оказался в центре внимания, — но быстро нашелся и злым простуженным голосом ответил:

— Эта война нужна разве что вшам, которые скоро сожрут меня заживо, а я хотел бы еще на деток своих поглядеть, их у меня пятеро, да и женку обнять.

Кто-то из солдат помоложе звонко подхватил:

— Как немца или австрияка в рукопашной!

Вокруг засмеялись, а солдат, к которому обратился Михайлов, громко крикнул:

— Правильно говорит товарищ офицер! На какой хрен нам эта война, что она дает? Царю она нужна да богатеям всяким, панам! И нашим, и германским.

— Верно говорит солдат! — Михайлов поднял руку, и толпа затихла. — Здесь, вблизи передовой, расположены замки князей и прочих богачей, таких как Друцкие, Соколинские, Святополк-Мирские. Видели, поди, их?

— Видели, видели! — закивали солдаты. — Там обычно штабы и генералы размещаются.

— Правильно! И вы думаете, противник не знает об этом? Еще как знает! Но ему, а точнее вражеским командирам, не хочется своих же бить. Какой резон богачу богача бить? Для них лучше, чтобы солдаты — русские и немецкие рабочие и крестьяне убивали друг друга. Пока льется кровь, кто станет думать о революции? Им дела нет до того, что вас ждут жены и дети, что погибнет на фронте кормилец семьи. Для них главное — капитал...

Когда Михайлов кончил выступление, со всех сторон посыпались вопросы. Отвечая на очередной вопрос, Михайлов обратил внимание на одного солдата: «Уж не Крылов ли?» Лицом солдат был очень похож на Антона Михайловича, а еще больше — на вихрастого пацана с фотографии, которую показывала Елена Петровна.

И вдруг он, тот солдат, поднял руку:

— Скажите, вы большевик?

— Да, большевик.

— Значит, не из начальства. А откуда вы знаете все, что говорите?

В толпе засмеялись: «Ему на блюдечке сведения подают», «Нет, ему генералы рассказывают», «А может, он ясновидец?»

— Откуда знаю, спрашиваешь? А ты, браток, вступай в партию и тоже будешь многое знать и во многом разбираться.

И вдруг у Михайлова мелькнула озорная мысль. Он мысленно приделал пацану с фотографии реденькие светлые усики — получилось точь-в-точь это лицо, что с победным видом оборачивалось то к нему, Михайлову, то к товарищам.

— Может, и ясновидец. Хочешь, докажу?

— Как ты докажешь?

— А очень просто. Ты меня видишь впервые?

— Да.

— И я тебя тоже раньше не видел, а вот возьму и назову твои имя и фамилию.

— Ну да! — заинтересовался солдат. Все замерли. «А вдруг это не Крылов, вот конфуз будет», — подумал Михайлов. Но отступать было некуда, и он уверенно сказал:

— Ты — Алексей Крылов, из Минска. Там тебя мать и отец дожидаются. Верно?

Солдат стоял бледный как полотно. Чуть слышно выдохнул:

— Верно. Откуда ты знаешь?

Поднялся хохот, все задвигались. Солдаты обступили Крылова и весело заглядывали в его обескураженное лицо. Смеялся и Михайлов. Затем он спрыгнул с ящиков и подозвал Крылова. Коротко объяснил ему, что к чему, рассказал о родителях. Алексей спросил:

— Ты мне скажи одно: если я убегу с фронта, сможешь мне в Минске помочь укрыться?

— Смогу, Алексей.

После этого Михайлов и Чарон побывали еще в пяти местах. Когда затемно возвратились в гостеприимный дом Пупко, там их уже дожидались Дмитриев, Солдунов и сопровождавший их солдат. Дмитриев мял в руках листок бумаги. Это была телеграмма из комитета Земсоюза: господину Михайлову надлежало срочно прибыть в Минск для встречи приезжающей невесты.

После короткого совещания было решено: Дмитриев и Солдунов продолжат выступления среди солдат, а Михайлов и Чарон едут в Минск.


В МОСКВЕ | Приказ №1 | ЕСТЬ ЗАЦЕПКА