home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава двадцать третья

— Все это не похоже на старые добрые времена, — сказал Каллен, — но я не испытываю особой ностальгии по ним, потому что я не из тех людей, которые считают, что музыка кончилась вместе с Делл Вайкингз.

Вера улыбнулась. Она вспомнила лишь вещь «Пошли со мной».

— Ностальгия — это признак неудовлетворенности настоящим. Ты так не считаешь?

Радиопередача. Ностальгия — это здоровая тяга к прошлому или пинок в зад настоящему? Слушайте следующую передачу с участием Лэрри Кинга.

— Мне понравились фильмы с твоим участием. Особенно «Назад на восток». Этот фильм опередил свое время.

— Спасибо. Рада слышать это от тебя. Да, этот фильм опередил свое время.

— «Неудачники», «Обоснованные сомнения», «Бриллиантовый город», «Враг моего врага», «Изгиб» — все эти фильмы опередили свое время.

— Спасибо, — она была польщена. — Боже! Ты смотрел эти фильмы, о которых уже стали забывать. Ты всегда любил ходить в кино.

— Теперь я хожу в кино примерно раз в месяц, — сказал Каллен. — После развода я ходил в кино два-три раза в неделю… Помнишь фильм «Джулия и Джим»?

Она замолчала. Возможно, это уже не ностальгия, а месть.

— Конечно.

— Одно время я смотрел его каждый год, когда наступала весна. Я читал роман «Великий Гэтсби», смотрел фильм «Джулия и Джим», и ко мне вновь возвращалась молодость. В основе обоих фильмов — насильственная смерть.

Вера подалась вперед, сидя на своем стуле, молитвенно сложив руки.

— Ты больше не смотришь этот фильм и не читаешь «Гэтсби»?

Каллен тоскливо улыбнулся:

— Я познакомился с Трюфо. Я работал тогда в отделе по расследованию убийств. Одна женщина, являющаяся членом общества любителей кино при Линкольн-Центре, проходила как свидетель по одному убийству. Я беседовал с ней, и все это кончилось тем, что она пригласила меня на прием, который давался в честь французских режиссеров. Одним из них оказался Трюфо. Я поднапрягся, припомнил несколько французских фраз, набрался наглости и сказал ему, что «Джулия и Джим» — это мой самый любимый фильм. Он слегка смутился и был, возможно, несколько раздражен тем, что к нему пристает какой-то иностранец, чей французский язык так же плох, как его английский. Но более всего, я полагаю, ему не хотелось обсуждать эту раннюю работу. Совсем недавно он поставил новый фильм, который считал своим лучшим. Теперь он, разумеется, мертв, но я думаю, что не смотрю этот фильм так часто, потому что он считал его не самой большой своей удачей… Или, может быть, я ошибаюсь? Бывает так, что ты заканчиваешь работу над кинофильмом и знаешь, что это не лучшая твоя работа?

Вера задумалась. Ее взгляд скользил по предметам, находящимся в комнате, как будто она пришла в гости и видит все это впервые. Она избегала смотреть в глаза Каллену, так как он явно сбивал ее с толку. То он говорит о каком-то убийстве, а то переходит на обсуждение кинофильмов.

— В создании фильмов принимает участие много людей, — она наконец посмотрела на него. — Режиссер — особенно в Европе, где делают авторское кино, — вносит в создание фильма более весомый вклад, чем кто-либо еще, поэтому вполне резонно для него считать эту работу своей, и при этом последнее произведение является для режиссера самым лучшим. Зачем ты пришел сюда, Джо? — ее все еще сжатые руки простерлись к нему как бы умоляюще: — Ты ведь не собираешься… Ты не…

Потребовалось всего несколько секунд для того, чтобы Каллен понял, что звук, заглушивший голос Веры, раздался в самом доме, ибо этот звук — вскрик, вопль, визг, он не знал, как назвать его, — был таким резким и звонким, что задрожал фарфор, завибрировала мебель. Это был уличный звук, звук джунглей. Ему дважды приходилось слышать подобный звук.

Однажды, в те дни, когда он еще носил форму, ему пришлось охранять территорию возле горящего здания, не подпуская к нему всяких идиотов. Неожиданно дом накренился, и пожарный, который заметил это, крикнул громким и пронзительным голосом, предупреждая своих товарищей об опасности. Через некоторое время после этого, когда он уже работал в штатской одежде, Каллен сам издал подобный звук, увидя, как подозреваемый в совершении преступления человек направил на его напарника Джеки Ларуссо, который только что обыскал бандита и ничего не нашел, небольшой крупнокалиберный пистолет. «Джеки!» — вскрикнул тогда, завопил или завизжал Каллен. Вновь слыша этот крик каким-нибудь сонным летним воскресеньем, ни с того ни с сего, грезя наяву или поднимаясь в переполненном лифте в здании уголовного суда, стоя рядом с преступниками, беспринципными адвокатами и работниками суда, он отчетливо слышал свой крик и грохот пистолета тридцать восьмого калибра, из которого стрелял Джеки, после того как револьвер преступника дал осечку.

Но хватит ностальгии, которая является признаком того, что вы разочарованы настоящим. Раздавшийся теперь крик, вопль, визг, безусловно, принадлежал женщине, ибо являлся криком и воплем отчаяния, которые издают матери, когда их детям угрожает опасность.

И тотчас же наверху, на лестнице, которая находилась в заднем углу гостиной и вела на второй этаж, появилась Лайза Стори. Она так вцепилась в железные перила, что, казалось, могла оторвать их от лестницы. «Если она специально надела джинсы и просторную джинсовую рубашку, чтобы почтить память убитого мужа, то такая „траурная одежда“ пришлась ей очень даже к лицу», — подумал Каллен. Вид у нее был как у модели, рекламирующей джинсы.

— Клэр пропала, — вымолвила она.

Вера, уже начавшая подниматься по лестнице, остановилась в нерешительности: то ли подниматься выше, то ли сказать Лайзе, чтобы она спускалась. вниз. Потом она решила позвать Ники.

Ники вошла в комнату и сообщила:

— Она знала, что он здесь, — она окинула взглядом Каллена. — Я увидела ее, стоящую на лестнице и подслушивающую. Я отвела ее в комнату и отлучилась всего на несколько секунд. Когда я вернулась, она исчезла.

Каллен, который уже не сидел, положив ногу на ногу, но еще и не встал, сказал:

— Одну секунду. Как вы можете так…

Он не закончил свой вопрос, потому что Вера, сев на перила, съехала по ним вниз, как будто была ребенком, и направилась в задний конец дома. Он встал и последовал за ней. К черту! Когда большинство верит, что это твоя вина, значит, это твоя вина.

Они миновали небольшой коридор, потом еще один, размером поменьше, прошли через чулан, вышли в совсем уже крохотный коридорчик. Вера шла быстрой, спортивной походкой. Они оказались в кладовой: куртки, ботинки, инструменты для работы в саду, всякий старый хлам. Вера открыла дверь в сад, и их обдало жаром летнего дня.

Она вновь повела себя словно ребенок — схватилась обеими руками за перила и стала прыгать по деревянным ступеням крыльца, пока не оказалась на выгоревшей, несмотря на все усилия садовника, траве.

Каллен, который всегда считал себя спортсменом, прыгнул сразу через три ступени, не держась за перила, и чуть было не сломал себе ногу. Прихрамывая и задыхаясь, он последовал за Верой, которая мчалась вперед с легкостью газели, оторвавшись от него на довольно приличное расстояние.

Он пересек сад, стараясь не наступать на клумбы, где росли гортензии, — Джозеф (Змей) Каллен, выросший на асфальте большого города, считал, что все цветы, кроме роз и тюльпанов, которые мог отличить любой идиот, называются гортензиями, — пролез через небольшой, очень узкий лаз в заборе и вышел к маленькому, зацементированному дворику шестиэтажного жилого дома, который выходил на Семьдесят первую улицу.

Вера, Вера Стори, звезда киноэкрана, стояла на коленях, обнимая Клэр Лангуа, которая, свернувшись калачиком, сидела у стены.

Безусловно, это была Клэр, ибо кто же еще мог там быть? Но, когда она наконец поднялась и позволила Вере провести себя через эту дырку в заборе, а затем через залитый солнцем сад и ввести в дом, где ее ожидали мать и Ники, Каллен не смог бы с уверенностью сказать, что видит перед собой Клэр.

Она побрила свои волосы, оставив лишь совсем маленькую, напоминающую пиявку, косичку на затылке. Косичка была выкрашена в черный цвет косметическим карандашом, которым красят брови. Она пользовалась краской для ресниц и бровей, а также тенями. Из-под черной котоновой рубашки с короткими рукавами выглядывал черный лифчик. На ней также надеты были чулки или колготки в сеточку и высокие ботинки. На левой руке у нее был посеребренный медный кастет, а на правой — пять перстней в виде черепов. В правом ухе у нее висела свастика, а с левого свисал болт.


* * * | Внутренние дела | * * *