home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 24

По приказу государства

Приемная, широкая и длинная, тянулась вдоль всей квартиры матушки Тео. Логово колдуньи и комната, где она беседовала с Шовеленом, выходили прямо в нее с одной стороны, а две жилые комнаты — с другой. На одном конце приемной было два окна, обычно плотно закрытых ставнями, на другом — входная дверь, ведущая на площадку и лестницу.

Приемная была пуста. Серые грязные стены и истертые скамьи словно издевались над Шовеленом. Матушка Тео, все еще дрожавшая от страха, следовала за ним по пятам. Он резко приказал ей уйти. Ее бормотание раздражало его, очевидный ужас перед чем-то неведомым неприятно действовал на нервы. Он упрекал себя за трусость и проклинал единственного в мире человека, имевшего власть довести его до такого состояния.

— Это, конечно, галлюцинация, — процедил он. — У меня в мозгу отпечатались смех, голос, выражения этого дьявола!

Он уже хотел подойти к входной двери и выглянуть на площадку, когда услышал, что его зовут. В проеме двери, ведущей в святилище колдуньи, стояла Тереза Кабаррюс, придерживая портьеру тонкой рукой.

— Гражданин Шовелен! Я ждала вас!

— А я, гражданка, — пробурчал он, — совсем о вас забыл.

— Матушка Тео оставила меня одну общаться с духами, — пояснила она.

— Вот как? — ехидно хмыкнул он. — И для чего же, позвольте спросить?

— Чтобы помочь вам, гражданин Шовелен, если моя помощь вам понадобится.

— Вот как? — рявкнул он и выругался. — Что ж, мне понадобятся любые руки, которые поднимутся против моего врага. Я нуждаюсь в вас, гражданка, в старой ведьме, в возчике Рато, в каждом патриоте, который будет следить за этим домом, куда мы привели единственную приманку, способную заманить золотую рыбку в наши сети!

— Разве я не доказала свою готовность, гражданин? — с улыбкой спросила Тереза. — Считаете, что это так приятно — отказаться от своей привычной жизни, своего салона, беспечного существования и стать вашей рабыней?

— Рабыней, которая вскоре своим величием превзойдет королеву, — подхватил он.

— Ах, если бы я так считала… — вздохнула она.

— Я уверен в этом так же твердо, как в том, что жив. Вам не нужен Тальен, гражданка. Он слишком ничтожен, слишком труслив. Но бросьте Алого Первоцвета на колени у колесницы Робеспьера, и даже корона Бурбонов будет вашей, если попросите!

— Это мне известно, гражданин, — сухо ответила она, — иначе меня бы здесь не было.

— Все козырные карты в наших руках, — увлеченно продолжал он. — Леди Блейкни у нас, и пока мы станем ее удерживать, английский шпион непременно придет за ней. Люди капитана Бойе стерегут ее дверь день и ночь, и их усердие подогревается обещанием щедрой награды. Но по опыту я знаю, что чертов Алый Первоцвет никогда не бывает так опасен, как в те моменты, когда мы уверены, что он у нас в руках. Его великолепные актерские способности — наше величайшее несчастье. Глаза смертного не способны увидеть его истинное лицо за маскировкой! Поэтому, гражданка, я потащил вас в Англию, поэтому столкнул лицом к лицу с ним и сказал вам: «Вот он, этот человек». С тех пор с вашей помощью мы нашли для него приманку. Я целиком доверяю вашему уму, вашим инстинктам. Теперь вы мой соратник и мой помощник, в каком бы обличье ни предстал перед вами Алый Первоцвет. А он предстанет, иначе просто не будет дерзким и наглым авантюристом, каким он мне известен, — чувствую, что вы по крайней мере его узнаете.

— Думаю, вы правы, — выдохнула она.

— И не считайте, что я не ценю жертв, которые вы приносите: тревога, необходимость постоянно следить за приманкой. Вы благородно согласились на все. Но помимо всего, именно вам предназначено передать Алого Первоцвета в наши руки.

— Надеюсь, это будет скоро, — устало вздохнула Тереза.

— Скоро, — твердо заверил он. — Я смею в этом поклясться! А пока что, гражданка, во имя вашего будущего и во имя Франции заклинаю вас внимательно следить за пленницей. Наблюдайте и слушайте! Подумайте о том, как высоки ставки! Поставьте Алого Первоцвета на колени, гражданка, и Робеспьер будет вашим рабом, а не жертвой страха перед англичанином. Робеспьер боится Алого Первоцвета! Его терзает суеверная убежденность в том, что английский шпион станет причиной его падения. Все мы видели, как он ведет себя в последнее время. Он больше не посещает комитеты. Больше не ходит в клубы. Сторонится друзей, и его взгляд исподтишка постоянно старается проникнуть за некую воображаемую маскировку, под которой он попеременно боится и надеется обнаружить своего смертельного врага. Он страшится покушений, нападений из-за угла. В каждом рядовом члене Конвента, поднимающемся по ступенькам трибуны, он опасается найти Алого Первоцвета под новой, непроницаемой маской! Ах, гражданка! Какое бы влияние на Робеспьера вы получили, если бы благодаря вашей помощи его страхи могли утонуть в крови мерзкого англичанина!

— Ну кто бы мог подумать такое, — неожиданно раздался насмешливый голос. — Клянусь, дорогой Шовелен, сегодня вы еще красноречивее обычного!

Как и услышанный ранее смех, голос, казалось, исходил из ниоткуда, приглушенный облаками благовоний матушки Тео или толщиной дверей и гардин. Странный. И все же человеческий.

— Клянусь Сатаной, это невыносимо! — воскликнул Шовелен и, не обращая внимания на тихий вскрик Терезы, едва не потерявшей сознания от ужаса, бросился к входной двери. Она была закрыта на засов. Он рывком распахнул ее и выскочил на площадку.

Отсюда узкая каменная лестница, сырая и мрачная, крутой спиралью вела как наверх, так и вниз. В доме было только два этажа. Он возвышался над давно заброшенными кладовыми, куда с улицы вели большие двойные двери.

Единственным источником света на лестнице было маленькое, прорезанное в крыше оконце, с грязными, вероятно, никогда не мытыми стеклами, так что ступеньки выше первого этажа были погружены в почти полную тьму. Шовелен на секунду поколебался. Хотя он не был трусом, все же не хотелось спускаться по темной лестнице, где, возможно, ждал в засаде враг.

Но нерешительность длилась не более секунды. В следующую минуту он пожал плечами, подумав: «Ба! Убийство в темноте? Не в стиле англичанина!»

В нескольких ярдах от того места, где он стоял, по другую сторону двери находился сухой ров, окружавший Арсенал. Оттуда по первому зову выскочат человек десять или больше — его волкодавы, которым он полностью доверял. Они сделают свою работу быстро и надежно… если только он сумеет добраться до двери и позвать на помощь. И хотя этот проклятый Первоцвет ловок и неуловим, все же и его можно поймать!

Шовелен сбежал вниз, всмотрелся в полумрак и увидел крошечный огонечек, метавшийся в разные стороны. Постепенно Шовелену удалось различить, что это высокая сальная свеча, которую держит чья-то грязная рука. Свет выхватил лохматую голову, увенчанную красным колпаком, и широкую спину под драной голубой фуфайкой. Шовелен услышал топот тяжелых сапог по камням, и наконец до него донесся гулкий, захлебывающийся кашель. Свет тут же исчез, сменившись непроницаемой тьмой. Но почти мгновенно две узкие полоски света очертили входную дверь. Что-то побудило Шовелена крикнуть:

— Это ты, гражданин Рато?

Конечно, это было глупостью. И в следующий момент ему ответили. С неподражаемой издевкой голос, который он так хорошо знал, жизнерадостно откликнулся:

— К вашим услугам, месье Шамбертен! Что я могу для вас сделать?

Шовелен выругался, отбросив всяческую сдержанность, и ринулся вниз так быстро, как позволяли дрожащие ноги. Не добежав трех ступеней до низа, он приостановился, словно обратившись в камень, хотя любоваться особенно было нечем: все тот же огонек, та же немытая лапа, державшая свечу, лохматая голова в засаленном красном колпаке… Фигура неизвестного выглядела неестественно огромной, и мерцающий свет отбрасывал причудливые тени на его лицо и шею, придавая гротескную величину носу и подбородку.

Шовелен вскрикнул и, как разъяренный бык, бросился на идущего. Тот, временно обездвиженный приступом кашля, от неожиданности упал, уронив свечу и по-прежнему жалобно кашляя. Правда, одновременно пытался дать волю своим чувствам, хрипя проклятия.

Шовелен, смутно пораженный собственной силой, а может, как раз слабостью противника, надавил коленом на грудь последнего, схватил его за горло, заглушив ругательства и кашель, сменившийся мучительными стонами.

— Значит, к моим услугам, благородный Первоцвет? — хрипло пробормотал Шовелен, чувствуя, что скромные запасы сил иссякают, как струйка воды из дырявого бочонка. — Что вы можете сделать для меня? Погодите, пока не окажетесь связанным и с заткнутым ртом, тогда вам будет не до мерзких проделок!

Его жертва издала последний конвульсивный стон и теперь лежала с раскинутыми руками без движения на каменном полу. Шовелен ослабил хватку. Он действительно обессилел, буквально купался в поту и дрожал крупной дрожью. Но он торжествовал! Его злейший враг, увлеченный собственными проделками, переоценил свою огромную силу! Этот притворный приступ кашля лишил его сил свободно дышать, а неожиданное нападение доделало все остальное. Шовелен победил могучего англичанина своей находчивостью и предусмотрительностью.

Перед ним лежал Алый Первоцвет, ухитрившийся принять обличье Рато, беспомощный и сломленный хитростью человека, которого не раз обманывал. Над которым не раз издевался. Но теперь всем интригам, унижениями и разочарованиям пришел конец. Он, Шовелен, свободен, и вся честь поимки Алого Первоцвета принадлежит ему.

Голова сильно закружилась в предчувствии славы. Он поднялся, но потерял равновесие и едва не упал. Тьма сгустилась вокруг него. Только два узких лучика света проникали сквозь неплотно прилегавшую к раме дверь. И кое-как озаряли заброшенную кладовую: с одной стороны ряд пустых бочонков, с другой — груда мусора. Посередине все еще лежала неподвижно гигантская фигура, облаченная в лохмотья. Шовелен бросился на свет, к двери, повозился с засовом и, открыв его, почти вывалился наружу.


Улица Ла-Планшетт, как обычно, была пустынной. Только через секунду-другую Шовелен заметил прохожего и во всю глотку позвал на помощь. Прохожего он немедленно отрядил к Арсеналу:

— Во имя Республики! — торжественно объявил он.

Но крики уже привлекли внимание часовых. Вскоре с полдюжины членов Национальной гвардии уже мчались по улице. Они мигом оказались рядом с Шовеленом, который хоть и по-прежнему задыхался, но своим обычным категорическим, не терпящим возражений тоном дал им поспешные наставления.

— Внутри на земле лежит человек. Схватите его и свяжите покрепче.

Мужчины распахнули двойные двери. В кладовую ворвался свет. Человек, еще недавно лежавший на полу, пытался встать, но мешал очередной приступ кашля. Кто-то, узнав его, рассмеялся:

— Да ведь это старина Рато!

Остальные дружно подняли его за руки. Он был беспомощен, как дитя, а лицо налилось нездоровым фиолетовым румянцем.

— Он сейчас умрет, — бросил другой, равнодушно пожав плечами.

Но на самом деле они по-своему жалели его. Он был одним из них. В старине Рато не было ни капли голубой крови!

Они прислонили его к бочонку, и он так и остался сидеть. Приступ постепенно проходил. Теперь у него хватало дыхания, чтобы ругаться. Подняв голову, он встретился глазами с взглядом гражданина Шовелена, устремленным на него.

— Будь ты проклят, собака, — начал он, но не успел договорить: его, ослабевшего от кашля, одолело головокружение. Кроме того, Шовелен едва не задушил его, напав в темноте и швырнув на землю.

Мужчины, окружившие пленника, ежились при виде гражданина Шовелена, в эту секунду удивительно походившего на смерть. Щеки и губы бескровны, волосы стоят дыбом, глаза почти бесцветны. Трясущаяся рука с пальцами-когтями вытянута вперед, словно он старается отогнать некий кошмарный призрак.

Состояние, подобное трансу, владевший им страх и ощущение полнейшего бессилия продолжались всего несколько секунд. Сами мужчины были перепуганы. Не в силах понять, что случилось, они посчитали, что гражданин Шовелен, которого все знали в лицо, неожиданно потерял разум или попал во власть дьявола. Старина Рато был самым безобидным на свете человеком и не мог бы испугать и ребенка!

К счастью, напряжение ослабело, прежде чем кем-то из них овладела паника. Шовелен взял себя в руки могучим усилием воли, на которое способны только сильные натуры. Нетерпеливо проведя рукой по лбу, он отмахнулся, словно пытаясь отогнать демона ужаса, им овладевшего. И продолжал всматриваться в Рато пристально, изучающе… И тут, словно его вдруг осенило, он спросил ближайшего к нему гвардейца:

— Сержант Шазо… он тоже в Арсенале?

— Да, гражданин!

— Немедленно приведите его сюда.

Гвардеец повиновался. Следующие минут десять прошли в молчании. Рато, измученный, все еще не пришедший в себя, невнятно бормотал ругательства. Он по-прежнему сидел, прислонившись к бочонку, и тревожно следил за каждым движением Шовелена. Последний метался по каменному полу, как разъяренный тигр в клетке. Время от времени он останавливался, чтобы взглянуть в сторону Арсенала или осмотреть темные углы кладовой и разбросать ногой очередную груду мусора.

Наконец он довольно вздохнул. Солдат вернулся вместе с товарищем, тяжеловесным, на вид очень сильным коротышкой.

— Сержант Шазо! — резко воскликнул Шовелен.

— Явился по вашему приказанию, гражданин, — ответил сержант и по знаку Шовелена проследовал в дальний угол комнаты.

— Слушайте меня внимательно! — властно объявил Шовелен. — Только нагнитесь ко мне. Не желаю, чтобы эти дурни нас подслушивали!

Убедившись, что они с сержантом достаточно далеко от остальных, он показал на Рато и быстро объяснил:

— Отведите этого болвана в кавалерийские бараки. Найдите ветеринара. Скажите ему…

Он осекся, словно не в состоянии продолжать. Губы тряслись, лицо было пепельно-серым. Шазо, ничего не понимая, терпеливо выжидал.

— Этот олух, — уже спокойнее продолжал Шовелен, — связан с шайкой опасных английских шпионов. Особенно с одним, высоким, мастером всяческих трюков, который использует Рато в качестве двойника. Возможно, вы слышали…

Шазо кивнул.

— Знаю, гражданин, — мрачно ответил он. — Братский ужин на улице Сент-Оноре. Приятели говорили, что никто не смог отличить Рато — возчика угля, от Рато-англичанина.

— Именно! — сухо обронил Шовелен, уже успевший взять себя в руки. — Поэтому я хочу знать наверняка. Ветеринар, поняли? Он клеймит кавалерийских лошадей. Пусть поставит тавро на руке этого олуха. Одну букву. Вечную метку.

Шазо невольно ахнул.

— Но, гражданин… — начал он.

— Что еще? — рявкнул Шовелен. — На службе у Республики не может быть «но».

— Знаю, — пристыженно пробормотал Шазо, — но все это так странно…

— В Париже каждый день случаются вещи куда более странные, друг мой, — процедил Шовелен. — Мы клеймим коней как собственность государства; почему же не людей? Придет время, когда Республика может потребовать клеймения каждого ее гражданина по приказу государства — в знак полной лояльности.

— Не мне спорить с вами, гражданин, — пробормотал Шазо, беззаботно пожав плечами. — Если прикажете мне отвести Рато к ветеринару в кавалерийские бараки и заклеймить как скотину, почему бы…

— Не как скотину, гражданин, — перебил Шовелен. — Прежде всего вы вольете в гражданина Рато бутылку лучшей водки за счет правительства, а когда он будет беспробудно пьян, приложите клеймо к его левой руке. Одну букву. Да пьяный бродяга ничего не почувствует!

— Как прикажете, гражданин, — безразлично пробормотал Шазо. — Я тут ни при чем и делаю, как мне велят.

— Как всякий хороший солдат, гражданин Шазо, — заключил Шовелен. — И я знаю, что могу доверять вашей скромности.

— О, что касается этого…

— Само собой ясно, что иначе никак нельзя. Пока что, друг мой, берите болвана и объясните все ветеринару.

Он вынул из кармана вощеную дощечку для письма и, нацарапав несколько слов, подписался с тем элегантным росчерком, который позволял определить его почерк на множестве тайных приказов, исходивших от Комитета общественного спасения в течение двух лет его существования.

Шазо взял письменный приказ и сунул в карман, после чего повернулся и отдал команду своим людям. Те снова подняли на ноги беспомощного Рато. Он охотно пошел с ними. И вообще был готов на все, лишь бы поскорее отсюда убраться, подальше от этого тощего дьявола, с осунувшимся лицом и пронизывающим взглядом бесцветных глаз. Поэтому он безропотно позволил себя увести.

Шовелен смотрел вслед маленькому отряду: шестеро мужчин, астматик и замыкающий сержант перешли на другую сторону улицы Ла-Планшетт и направились к кавалерийским баракам в квартале Бастилии.

Довольно кивнув, Шовелен тщательно закрыл двойные двери и, снова оказавшись в темноте, на ощупь добрался до лестницы и поднялся этажом выше.


Оказавшись на площадке первого этажа, он уже хотел толкнуть дверь, ведущую в квартиру матушки Тео, но дверь открылась сама, словно под напором невидимой руки, и голос с издевательской интонацией откуда-то из-за спины учтиво предложил:

— Позвольте мне, месье Шамбертен?


Глава 23 Мыши и люди | Коварство и честь | Глава 25 Четыре дня



Loading...