home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 34

Водоворот

Настает полдень. Пять минут спустя падший идол выведен из зала в одну из комнат комитета вместе с друзьями: Сен-Жюстом, Леба, братом Огюстеном и другими: все признаны виновными, уже выдан ордер на их арест, и всех ждет один конец — гильотина.

В пять вечера заканчивается заседание Конвента. Депутаты заслужили обед и отдых и теперь спешат по домам, рассказать близким, что произошло. Тальен летит в Консьержери узнать о Терезе. Его к ней не пускают. Он еще не диктатор, и Робеспьер, хоть и уничтоженный, все еще правит… и живет.

Но с каждого церковного шпиля доносится звон набатного колокола, и мерный барабанный бой возвещает о памятном вечере.

В городе царит невообразимая суматоха. Люди бегут неизвестно куда, вопя, размахивая пистолетами и шпагами. Энрио, начальник муниципальной гвардии, едет верхом по улицам во главе своих жандармов, подгоняя коня как одержимый, стремясь освободить Робеспьера. Женщины и дети с воплями разлетаются в стороны, церкви, так долго пустовавшие, забиты пораженными ужасом людьми, пытающимися припомнить давно забытые молитвы.

Прокламации читаются на уличных углах, ходят слухи о поголовном убийстве всех заключенных. В обычный час по булыжникам улицы Сент-Антуан дребезжат колеса телег с осужденными. Публика, смутно сознающая, что происходит нечто необычное, хотя обвинительный декрет против Робеспьера еще не стал всеобщим достоянием, громко требует их освобождения. Зеваки окружают тележки и вопят: «Свободу осужденным!»

Но Энрио во главе жандармов налетает на них, не обращая внимания на требования, и угрожает пистолетами и саблей.

— Молчать! На гильотину! — орет он, и телеги продолжают свой скорбный путь.


Тем временем на чердаке одинокого дома по улице Ла-Планшетт Маргарита Блейкни слышала лишь слабые отзвуки суматохи и хаоса.

Вчерашним днем, долгим и жарким, ей казалось, что тюремщики чем-то необычайно взволнованы. Они метались туда-сюда по площадке перед ее дверью, постоянно перешептывались, но временами до нее доносились слово или фраза, неосторожно произнесенная громче, чем обычно. Она прижалась ухом к двери, но не уловила никакого смысла в обрывках разговора. И тут неожиданно различила голос капитана стражи. Он казался раздраженным и нетерпеливым и досадовал из-за того, «что приходится пропустить все веселье». Остальные солдаты с ним соглашались. Очевидно, все много пили, потому что голоса звучали хрипло, а языки заплетались. Часто речи прерывались непристойной песней. Время от времени она слышала стук сабо и надсадный кашель, словно стоявший за дверью человек был очень болен.

Но Маргарита по-прежнему ничего не понимала, и нервы были натянуты. Она потеряла счет времени, не знала, где находится. И не могла даже думать связно. В голове все мешалось, и когда за дверью вновь послышались скользящие шаги Шовелена вместе с бряцанием оружия и словами команд, она остро ощутила присутствие неутомимого врага, устроившего засаду на ее любимого.

В этот момент он специально повысил голос, чтобы она слышала.

— Завтра четвертый день, капитан. Я могу не прийти.

— В таком случае, если англичанина не будет к семи…

Шовелен коротко сухо рассмеялся.

— Приказы остаются прежними, гражданин. Но я думаю, что англичанин явится!

Несложно было понять: его слова означают смертный приговор для нее или мужа, а скорее всего для обоих.

Сегодня она весь день просидела у открытого окна, сложив руки в молчаливой непрерывной молитве, устремив взор на горизонт, прося об одной последней ночи вместе с возлюбленным, отважно борясь с отчаянием, стремясь надеяться и верить Перси…


В этот час центром притяжения стала площадь Отель-де-Виль, точнее — городская ратуша, где находились Робеспьер и его друзья, пребывавшие пока что в полной безопасности. Тюрьмы одна за другой отказывались принимать избранника народа: коменданты и тюремщики тряслись перед лицом столь ужасного святотатства. А жандармы, которым было приказано перевести павшего тирана в место заключения, терзались теми же угрызениями совести или страхом и по его же приказу увезли его в ратушу Отель-де-Виль.

Тщетно Конвент собирается снова. Тщетно Тальен требует, чтобы изменника Робеспьера и его друзей поместили под замок, но последние редактируют прокламации, рассылают гонцов по всем направлениям, в то время как Энрио и его жандармы, вселив ужас в сердца мирных граждан, встают кольцом у городской ратуши и объявляют Робеспьера диктатором Франции.

Солнце, окутанное вуалью тумана, начинает клониться к западу. Вокруг города словно расставлены невидимые барьеры, помогающие сдерживать возбуждение толпы. За этими барьерами царит неведение. Никто не знает, что творится. Только смутный страх проникает за городские ворота и сжимает людские сердца. Стражники у этих ворот совершенно не выполняют своих обязанностей. Мало того, донимают прохожих, выпытывая новости. Время от времени с разных сторон проезжают отряды муниципальной стражи с бешеными воплями: «Робеспьер! Робеспьер! Смерть предателям! Да здравствует Робеспьер!»

Они поднимают облака пыли, безжалостно топчут конями любое оказавшееся на пути препятствие, даже если оно живое. Угрожают мирным гражданам пистолетами, бьют женщин и детей плоской стороной сабель.

Как только они проезжают, повсюду собираются взволнованные группы.

— Во имя Господа, что происходит? — переговариваются люди.

Повсюду распространяются сплетни, слухи, предположения.

— Робеспьер — нынешний диктатор Франции!

— Он приказал арестовать членов Конвента!

— И казнить всех заключенных!

— Лично меня тошнит от вечных тележек с осужденными и гильотины!

— А по мне, так лучше покончить сразу со всеми!

— Робеспьер… Робеспьер… — доносится отдаленное эхо под аккомпанемент грохота подков по булыжникам.

Новости передаются из уст в уста. Покорное стадо раздувает эти слухи, оценивая происходящее как приближающийся катаклизм, оппортунисты считают нужным придержать языки, готовые присоединиться к побеждающей партии трусы сидят в укрытиях и кричат «Робеспьер!» орде Энрио или «Тальен!», когда оказываются вблизи от Тюильри.

Здесь снова собирается Конвент, которому угрожают Энрио и его артиллерия. Но члены великой Ассамблеи остаются на посту, верные призыву председателя.

— Граждане депутаты! — восклицает он. — Настал момент умереть, но не сдаваться.

И они сидят в ожидании артиллерийской канонады и спокойно объявляют мятежников вне закона.

Тальен, тронутый таким мужеством, вместе со своими сторонниками идет, чтобы встретиться лицом к лицу с пушкарями Энрио.

— Граждане солдаты! — восклицает он, и в его голосе резонируют нотки истинной отваги. — Покрыв себя славой на полях сражений, неужели теперь вы собираетесь опозорить себя перед лицом страны?

Он презрительно тычет пальцем в сторону опухшего от пьянства, покачивающегося в седле Энрио, который, побагровев от ярости, плюется подобно старому тюленю.

— Взгляните на него, граждане солдаты! — командует Тальен. — Он пьян и сам не знает, что творит! Какой человек в здравом рассудке посмеет отдать приказ о расстреле народных депутатов?

Пушкари напуганы декретом, поставившим их вне закона. Энрио, опасаясь мятежа в случае отдачи им нового приказа стрелять, пытается увести войска обратно в Отель-де-Виль, но отнюдь не все следуют за ним.

Тальен со славой возвращается назад, в зал заседаний Конвента. Гражданин Баррас, только что назначенный командиром Национальной гвардии и всех сил, находящихся в распоряжении Конвента, берет под свое начало верные войска, способные противостоять предателю Энрио и его наглым жандармам. Последние открыто восстали против правительства, но, черт возьми, гражданин Баррас с сотнями патриотов несколькими выстрелами быстро вразумляет их.


Итак, в пять вечера, в то время когда Энрио еще раз собирает у стен Отель-де-Виль жандармов и остатки артиллерии, гражданин Баррас в сопровождении двух адъютантов отправляется набирать рекрутов. Он обходит городские ворота, желая убедиться, на каких верных солдат Национальной гвардии может положиться.

Шовелен на пути к улице Ла-Планшетт встречает Барраса у ворот Сент-Антуан, и тот взахлеб рассказывает новости.

— Почему вас не было на Ассамблее, гражданин Шовелен? — спрашивает он коллегу. — Такого великого момента ранее не было во всей истории страны. Тальен был великолепен, а Робеспьер — ничтожен! И если мы сумеем раздавить этого кровожадного монстра раз и навсегда, начнется новая эра цивилизации и свободы!

Он осекается, но тут же тяжело вздыхает:

— Но нам нужны солдаты, лояльные солдаты. Все войска, которые мы сможем собрать. У Энрио под командой вся муниципальная жандармерия, с мушкетами и пушками, и они повинуются любому приказу Робеспьера! Нам необходимы люди! Люди!

Но у Шовелена нет настроения слушать. Падение или триумф Робеспьера? Что они для него в этот час, когда занавес должен вот-вот опуститься в последнем акте его собственной ошеломляющей драме мести? Что бы ни случилось, кто бы ни остался у власти, месть принадлежит ему по праву! Английского шпиона в любом случае ждет гильотина. Он враг не чьей-то партии, а французского народа. И в этом нет сомнений. И какое имеет значение, если дикие звери Конвента вцепятся друг другу в глотки?!

Итак, Шовелен равнодушно слушает страстные тирады Барраса, и последний, озадаченный таким безразличием, хмурясь, повторяет:

— Нужно собрать все войска, какие только возможно! Под вашей командой всегда есть несколько надежных солдат. Где они сейчас?

— У них задание, — сухо отвечает Шовелен. — Наши дела не менее важны, чем склока между Тальеном и Робеспьером. Это вы озабочены, чью сторону принять!

— Прошу прощения! — взрывается Баррас.

Но Шовелен уже не обращает на него внимания. Часы на соседней церкви только что пробили шесть. Еще час — и смертельный враг окажется в его руках! У Шовелена нет и капли сомнения в том, что дерзкий авантюрист придет в одинокий дом на улицу Ла-Планшетт. При всей его ненависти к англичанам Шовелен знает, что тот не пожертвует безопасностью жены ради спасения собственной жизни.

Поэтому он поворачивается спиной, оставляя Барраса кипеть от злости и сыпать угрозами. Но, пройдя несколько шагов, спотыкается и едва не падает на сидящего на земле человека. Тот прислонился к стене и жует соломинку. Колени подняты к самому носу, красный колпак надвинут на глаза, слишком длинные руки обхватывают икры.

Нервы Шовелена натянуты до предела, и настроение не из лучших. Мужчина, застигнутый врасплох, бормочет проклятия и заходится лающим кашлем. Шовелен опускает глаза и видит алую букву «М» на вспухшей и багровой коже.

— Рато! Что ты здесь делаешь?

— Я закончил работу у матушки Тео, гражданин, — униженно бормочет тот. — И присел отдохнуть.

Шовелен пинает его носком сапога.

— Тогда иди отдыхай в другом месте, — шипит он. — Городские ворота — не приют для бродяг.

После этого акта ненужной жестокости он успокаивается и быстро проходит сквозь ворота.

Баррас, немного заинтересовавшийся этой сценой, все это время стоит рядом. Но теперь, когда угольщик плетется мимо, один из адъютантов Барраса громко замечает:

— Неприятный тип этот гражданин Шовелен, верно, друг?

— О, это вы точно, — с готовностью отвечает Рато. И с упрямой настойчивостью болтуна, которого все еще терзает обида, сует под нос гражданина Барраса руку с клеймом.

— Видите, что он со мной сделал?

Баррас хмурится.

— Так вы осужденный? Как же получилось, что вы на свободе?

— Я вовсе не осужденный, — угрюмо протестует Рато. — И я ни в чем не повинный и свободный гражданин Республики. Но вот помешал гражданину Шовелену, и почему? Он вечно полон всяких интриг…

— Вот именно, — угрюмо кивает Баррас. Но предмет недостаточно интересен, чтобы полностью его заинтересовать. У него столько важных дел!

Он уже успел кивнуть своим людям и повернулся спиной к чумазому угольщику, сотрясаемому очередным приступом кашля. Тот, не в состоянии говорить, протянул грязную руку и дернул депутата за рукав.

— Что еще? — грубо рявкает Баррас.

— Если соизволите послушать, гражданин, — хрипит Рато, — могу рассказать…

— Что?

— Вы спрашивали гражданина Шовелена, где найти солдат Республики, чтобы взять их на службу…

— Так и есть.

— Так вот, — продолжает Рато с выражением злобной хитрости, исказившей его уродливое лицо, — я все скажу.

— Ты о чем?

— Я ночую вон в том пустом складе, — с энтузиазмом продолжает Рато, показывая в том направлении, где исчезла худощавая фигура Шовелена. — Наверху живет ведьма, матушка Тео. Вы знаете ее, гражданин?

— Да-да! Думал, ее послали на гильотину, когда…

— Ее выпустили из тюрьмы, потому что она шпионит на гражданина Шовелена.

Баррас хмурится. Конечно, его это не касается, и грязный возчик вызывает в нем неприятное чувство брезгливости.

— К делу, гражданин, — коротко велит он.

— Под командой гражданина Шовелена находится около дюжины солдат, и сейчас они в этом доме, — ухмыляется Рато. — И все — национальные гвардейцы.

— Откуда ты знаешь? — резко перебивает Баррас.

— Прошу прощения, — сухо отвечает угольщик, — я чищу им сапоги.

— Где этот дом?

— На улице Ла-Планшетт. Но там есть еще один вход со стороны склада.

— За мной! — коротко командует Баррас обоим адъютантам. И идет вперед, не заботясь о том, следует ли за ним Рато. Но угольщик старательно шаркает своими сабо, едва поспевая за троицей. Он сует кулаки в карманы рваных штанов, успев показать остальным, куда идти.


Тем временем Шовелен свернул к дому матушки Тео и, не поздоровавшись со старой колдуньей, стоявшей в вестибюле, поднимается на верхний этаж, где повелительно окликает капитана Бойе.

— У нас еще есть полчаса, и меня тошнит от этого ожидания. Позвольте мне прикончить эту аристо здесь и сейчас, — говорит тот. — Мы все хотим узнать, что творится в городе, и повеселиться вместе с остальными!

— Полчаса, гражданин, — твердо напоминает Шовелен. — Вы ничего не пропустите, но уж точно потеряете свою часть десяти тысяч ливров, если пристрелите женщину и не сумеете поймать Алого Первоцвета.

— Ба! Да он и не придет! — отмахивается Бойе. — Слишком поздно! Он спасает собственную шкуру!

— Клянусь, он придет, — уверяет Шовелен, словно в ответ на собственные мысли.

Маргарита слышит каждое слово. Значит, ее ожидает смерть от рук этой отвратительной швали. Еще полчаса, и… если только…

Но мысли путаются; она не может сосредоточиться. Испугана? Нет, она не боится. Потому что уже смотрела смерти в лицо. Тогда в Булони. А есть вещи и похуже смерти. Например страх, что больше она никогда не увидит мужа… в этой жизни… Осталось всего полчаса, и он может не прийти. Она молится, чтобы он не пришел. Но если и придет, какие у него шансы? Бог мой, какие шансы?

В ее измученном мозгу мелькают воспоминания о его мужестве, хладнокровии, поразительной дерзости и удачливости. Она думает и думает… если он не придет… а если придет…

Где-то далеко церковные часы пробили полчаса… Осталось всего коротких тридцать минут…

Вечер очень душный, похоже, разразится гроза, и по городу разлито красное марево. В воздухе пахнет так, словно повсюду скопились огромные потеющие толпы. И сквозь жару, духоту, перекрывая грубый хохот собравшихся за дверью негодяев, доносится отдаленный рокот грома.

И тут Бойе, капитан этого сброда, громко восклицает:

— Позвольте мне покончить с аристо, гражданин Шовелен. Я хочу поскорее уйти.

Дверь ее комнаты неожиданно распахивается.

Окно позади Маргариты открыто, и она обеими ладонями упирается в подоконник. В лице ни кровинки, глаза сверкают, но голова гордо вскинута. Она молится. Молится из последних сил.

Распоясавшийся капитан в своем потрепанном, засаленном мундире встает на пороге. Но Шовелен тут же отталкивает его и, в свою очередь, смотрит на пленницу, невинную женщину, которую преследует с такой неустанной ненавистью. Маргарита не сжимается от страха. Ни на секунду. Смерть стоит перед ней в обличье этого человека, бесцветные глаза которого мстительно прищурены. Смерть ждет ее в обличье этих ничтожных солдат в грязных лохмотьях, которые держат в немытых руках мушкеты.

«Мужество! Только мужество! Боже, дай сил умереть с достоинством. Как хотел бы… ах, если бы он знал!»

Шовелен что-то говорит, но она не слышит. В ушах стоит звон от воплей, но она не понимает, что именно кричат мужчины, ибо все еще молится, чтобы Господь даровал ей отвагу.

Шовелен замолчал. Должно быть, это конец! Слава Богу, у нее хватило храбрости молчать и не дрогнуть.

Теперь она закрывает глаза, потому что вокруг повсюду разлит красный туман, и она чувствует, что может упасть прямо в этот туман…


Глаза Маргариты по-прежнему закрыты, но она обрела способность слышать. Снизу доносятся крики, которые с каждой секундой становятся громче. Крики и топот десятков ног, прерываемые свистящим и лающим астматическим кашлем. Потом — чей-то голос, резкий и повелительный.

— Граждане солдаты, страна в вас нуждается! Мятежники отринули ее законы! К оружию! Каждый, кто останется здесь — предатель и дезертир!

— Во имя Республики, гражданин Баррас! — властно восклицает Шовелен.

Но другой легко берет верх.

— Вот как, гражданин Шовелен? Вы смеете стоять между мной и долгом? По приказу Конвента каждый солдат должен немедленно явиться в местный комиссариат. Впрочем, может быть, вы на стороне мятежников?

Маргарита наконец открывает глаза. В широко распахнутую дверь она видит фигуру Шовелена с лицом, искаженным яростью, которой он не смеет дать волю. Рядом стоит Рато, повязанный вместо пояса трехцветным шарфом. Круглое лицо совершенно побагровело, а в правой руке он сжимает тяжелую дубинку, явно собираясь ударить противника. Эти двое, похоже, сцепились не на жизнь, а на смерть. Тут же толпятся солдаты, в дальнее окно по-прежнему вливается красноватый свет.

— Итак, граждане солдаты… — продолжает Баррас, невежливо поворачиваясь спиной к Шовелену, который, побелев как полотно, бросает последнее зловещее предостережение:

— Предупреждаю, гражданин Баррас, что, уводя этих людей с поста, вы становитесь пособником врага нашей страны и должны будете ответить за это преступление.

Он так убедителен, так тверд и исполнен столь сокрушительной злобы, что Баррас на мгновение колеблется.

— Хорошо, — восклицает он, — я уступлю вам, гражданин Шовелен. Оставлю здесь пару человек до заката. Но потом…

Секунду-другую все молчат. Тонкие губы Шовелена плотно сжаты. Но тут Баррас пожимает плечами и добавляет:

— Я пренебрегаю долгом, идя на это, и ответственность падает на вас, гражданин Шовелен. Вперед, молодцы!

И, не удостоив взглядом своего расстроенного коллегу, идет вниз, сопровождаемый капитаном Бойе и солдатами. На некоторое время воцаряется суматоха: крики солдат, звон сабель и мушкетов, хлопанье дверьми. Потом все постепенно отдаляется в направлении ворот Сент-Антуан. И вновь повисает тишина.

Шовелен стоит в дверях, спиной к комнате и Маргарите, и конвульсивно сжимает кулаки. Силуэты двух оставшихся солдат все еще видны. Они стоят по стойке смирно с мушкетами в руках. Между ними и Шовеленом маячит высокая нескладная фигура мужчины в лохмотьях, покрытых сажей и угольной пылью. Ноги сунуты в сабо, руки вытянуты по бокам, чуть повыше левого запястья краснеет уродливое клеймо, как у заключенного.

Сейчас его сотрясает приступ кашля. Шовелен коротко велит ему отойти в сторону и смотрит на часы церкви Сен-Луи. Сейчас они пробьют семь.

— Итак, граждане солдаты… — командует Шовелен.

И в ту же секунду летит спиной вперед в комнату, теряет равновесие и падает. Дверь мгновенно захлопывается, отделяя его от солдат. С другой стороны комнаты доносится скрежет. Потом — тишина.

Маргарита, затаив дыхание, не сразу понимает, что жива. Минуту назад она готовилась к смерти, и вот теперь…

Шовелен с трудом встает и с яростным криком бросается к двери. Но по инерции пролетает дальше, чем следовало бы: дверь снова открывается, и он утыкается в грудь возчика угля, чьи длинные руки обхватывают его, поднимают и несут, как охапку соломы, к ближайшему креслу.

— Вот так, дорогой месье Шамбертен, — учтиво говорит возчик. — Давайте устроим вас поудобнее.

Оцепеневшая Маргарита зачарованно наблюдает, как грязные пальцы ловко обматывают веревкой руки и ноги беспомощного врага и заглушают рычание его собственным трехцветным шарфом.

Она едва смеет верить глазам и ушам.

Этот уродливый немытый бродяга в рваных штанах, с огромными мускулистыми ручищами, заклейменный как преступник, это…

— Я должен просить прощения у вашей милости. Сейчас я омерзителен.

Ах, этот голос, дорогой, дорогой веселый голос! Возможно, немного усталый, но… звенящий смехом и одновременно по-детски пристыженный! Маргарите кажется, что это ангелы открыли для нее врата рая! Она ничего не говорит… и едва может двигаться. Все, на что она способна, — протянуть ему руки.

Но он не подходит. Зато снимает уродливый колпак и медленно опускается на одно колено.

— Ты не сомневалась, дорогая, что я приду? — шепчет он.

Она качает головой. Последние дни были кошмаром, хотя с самого начала не следовало бояться.

— Ты простишь меня? — молит он.

— Простить? За что?

— Эти дни. Я не мог прийти раньше. Ты была в безопасности. Этот злодей ждал меня.

Она вздрагивает и закрывает глаза.

— Где он?

Муж легкомысленно смеется. И тонкой, покрытой пылью рукой показывает на жалкую фигуру Шовелена.

— Взгляни на него! Ну не забавная ли фигура?

Маргарита осмеливается посмотреть на врага, привязанного к креслу, с замотанным шарфом ртом, и с отвращением отворачивается.

А через секунду она оказывается в объятиях мужа.

— Любимый, через что тебе пришлось пройти, — шепчет она, едва сдерживая рыдания.

Он смеется как школьник, благополучно вышедший сухим из воды после очередной проделки.

— Клянусь, все было несложно. Если бы не мысли о тебе, я бы искренне наслаждался этой последней стадией чудесного приключения. После того как Шовелен приказал заклеймить настоящего Рато, желая легко отличить его от меня, пришлось подкупить ветеринара, чтобы он проделал то же самое со мной. Это было несложно: за тысячу ливров он заклеймил бы собственную мать, а я предстал перед ним в роли ученого, проводящего эксперимент. Он не задавал вопросов. И с тех пор, когда Шовелен оглядывал мою руку, я едва не вопил от удовольствия, видя его довольное лицо.

Она молча прижимается губами к его заклейменной плоти.

— Ради всего святого, миледи, не волнуйтесь из-за таких пустяков! Я буду всегда любить этот шрам, напоминающий о славных временах, и еще потому, что это первая буква вашего дорогого имени.

Перси склоняется и целует подол ее платья. И только после этого вкратце рассказывает, что произошло за эти дни.

— Только рискнув жизнью прекрасной Терезы, я смог спасти твою. Никакая иная причина не могла бы подбить Тальена на открытое восстание.

Обернувшись, он смотрит на неподвижного врага, глаза которого полыхают яростью, и горько вздыхает:

— Я сожалею лишь об одном, месье Шамбертен: что после этого вечера мы больше никогда не померимся силами. Ваша проклятая революция мертва… и я рад, что не поддался искушению убить вас. А ведь мог поддаться и лишить гильотину столь ценной добычи. Победители, вне всякого сомнения, гильотинируют многих из вас, дорогой месье Шамбертен. Завтра падет Робеспьер, потом его друзья, приспешники, подражатели… и вы окажетесь среди остальных. Какая жалость! Вы так часто меня развлекали! Особенно когда велели заклеймить Рато и посчитали, что отныне его всегда можно будет узнать. Подумайте об этом, дорогой месье! Помните нашу веселую беседу в кладовой под домом и мой донос на гражданку Кабаррюс? Тогда вы смотрели на мою руку с клеймом и были весьма довольны. Но донос был, конечно, фальшивым! Это я подсунул письма и лохмотья в комнату прелестной Терезы. Но смею поклясться, она не затаит на меня зла, потому что я выполнил обещание. Завтра, когда упадет в корзину голова Робеспьера, Тальен станет величайшим во Франции человеком, а его Тереза — некоронованной королевой. Подумайте обо всем этом, дорогой месье Шамбертен! Время у вас еще есть. Кто-нибудь рано или поздно придет сюда и освободит вас и солдат, которых я оставил на площадке. Но никто не освободит вас от гильотины, когда придет время, если только я не…

Он не закончил. Остаток фразы утонул в задорном смехе.

— Интересная мысль, не считаете? Обещаю, что подумаю над этим…


На следующий день Париж обезумел от радости. Давно улицы не выглядели более веселыми, такими многолюдными. Зеваки торчали в окнах, толпились на городских крышах.

Семнадцать часов агонии неизвестности закончились, тиран был повержен. Несчастный, сломленный, искалеченный, онемевший, терзаемый и оскорбляемый всеми кому не лень. Да! Тот, кто вчера был избранником народа, посланцем высших сил, теперь сидел, вернее, лежал на телеге для смертников, с раздробленной челюстью и закрытыми глазами. Его душа уже отлетала к берегам Стикса. Его освистывали, проклинали женщины и дети, те, кто еще недавно его превозносил.

Конец настал в четыре часа дня, под торжествующие возгласы пьяной от радости публики, восклицания, отдавшиеся эхом по всей Франции. Это эхо не смолкло и по сей день.

Но Маргарита и ее муж почти ничего не слышали. Они весь день провели в покое и уединении в тихом домике на улице Ланьер, который сэр Перси считал своим укрытием, особенно в столь трудные времена. Здесь им прислуживали Рато и его мамаша, которые теперь были богаты на всю оставшуюся жизнь.

Когда над ликующим городом собрались вечерние тени, церковные колокола звонили, а пушки стреляли, тележка рыночного торговца овощами, управляемая достойным фермером и его женой, подкатила к воротам Сент-Антуан. Сидевшие в тележке не вызвали ни подозрения, ни особого интереса. Документы, казалось, были в порядке, но если бы и не были, кого это касалось в такой счастливый день, когда тирания была раздавлена и люди посмели снова стать людьми!


Глава 33 Катаклизм | Коварство и честь |



Loading...