home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

Прекрасная испанка

На улице Вильедо в луврском квартале Парижа стоит дом, каменный, пятиэтажный, с серыми ставнями на всех окнах и балконами из кованого железа, дом, неотличимый от сотен и тысяч других в каждом квартале Парижа. Днем в воротах обычно открыта маленькая дверь, позволяющая заглянуть в короткий темный проход и дальше, в комнату консьержа. Далее открывается двор, в который по всем четырем сторонам выходят закрытые ставнями окна, как слепые глаза. Неизбежные балконы кованого железа выступают по трем сторонам квадрата на всех пяти этажах. На перилах обычно висят коврики разной степени изношенности. Бельевые веревки, протянутые от ставни до ставни, обременены самыми фантастическими выставками семейного белья, лениво хлопающего на жарком ветерке, который один только и находит путь в каменный квадрат.

Слева от входа и напротив жилища консьержа имеется высокая стеклянная дверь, а за ней — вестибюль и главная лестница, откуда можно попасть в самые дорогие квартиры, те, которые выходят на улицу и, следовательно, более роскошные и более просторные, чем те, окна которых смотрят во двор. В последние можно попасть по двум задним лестницам, расположенным в дальних углах двора. Тут всегда темно как ночью и ужасно воняет. Квартиры, в которые можно попасть, поднявшись по этим лестницам, особенно те, что расположены на нижних этажах, страдают от недостатка света и воздуха, с трудом проникающих в каменный колодец и считающихся даром небесным.

Конечно, с наступлением темноты и ворота, и дверь закрыты, и если запоздалый жилец или гость хочет войти в дом, он должен позвонить в колокольчик, и консьерж дернет за шнурок, открывающий дверь. Гость или жилец обязан назвать консьержу свое имя, а также номер квартиры, в которую идет. Консьерж, со своей стороны, обязан хорошенько рассмотреть его, чтобы потом, если возникнет какая-то неприятность, опознать в полиции.

В ту апрельскую ночь, около полуночи, в дверь позвонили. Консьерж, гражданин Леблан, успевший сладко заснуть, машинально дернул за шнур. Вошел молодой человек без шляпы, в порванной куртке и грязных панталонах, пробежал мимо консьержа, назвав только одно имя, причем вполне отчетливо:

— Гражданка Кабаррюс.

Консьерж повернулся и что-то пробормотал в полусне. Его обязанностью было последовать за гостем, который забыл назвать свое имя. Но начать с того, что достойный консьерж очень устал и, кроме того, названное имя требовало особого отношения.

Гражданка Кабаррюс была молодой и всеми любимой особой. Даже в это тревожное время молодость и красота требовали определенных привилегий, с которыми не мог не считаться любой патриотически настроенный консьерж. Более того, к гражданке Кабаррюс гости являлись в любое время дня и даже поздно ночью, причем такие, с которыми спорить не стоило. Гражданин Тальен, популярный делегат Конвента, был, как всем известно, ее пылким обожателем. Говорили, что с той минуты, как он встретил в Бордо прекрасную испанку и она сумела смягчить его кровожадность, все его мысли были о том, чтобы завоевать ее милость.

Но он был не единственным, кто посещал унылую, неуютную квартирку на улице Вильедо, чтобы поклоняться королеве красоты. Гражданин Леблан не раз видел великого представителя народа, проходившего мимо его каморки в жилище прекрасной Терезы. И если очередной собеседник консьержа очень хотел знать подробности, тот намекал, что величайший в сегодняшней Франции человек был частым посетителем этого дома.

Но очевидно, благоразумнее всего было не совать нос в чужие дела и держать при себе то, что могло бы сконфузить высокопоставленных особ. А гражданин Леблан, беспокойно ворочавшийся сейчас на узкой кровати, видел во сне прелестную Кабаррюс и страстно мечтал оказаться на месте тех избранных, которым позволялось за ней ухаживать.


Итак, поздний гость спокойно пересек двор и без помех поднялся по черной лестнице, но даже это ободряющее обстоятельство не придало ему энергии. Он шел бесшумной, скользящей походкой, что уже вошло в привычку, и время от времени оглядывался, прислушиваясь, широко раскрыв глаза, с тревожно колотящимся сердцем. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота, руки тряслись… Держась за стены, он устало поднимался на третий этаж. Но, споткнувшись о ступеньку, растянулся на площадке и едва не ударился головой о дверь, на которой была выведена цифра 22.

На какой-то момент показалось, что он опять лишится сознания. Ужас и облегчение, противореча друг другу, творили хаос в его замутненном мозгу. У него не хватало сил, чтобы встать и позвонить. Оставалось слабо стучать в дверь потной ладонью.

Но вскоре дверь открылась, и несчастный буквально вполз в прихожую, к ногам высокого привидения в белом, держащего над головой маленькую настольную лампу. Призрак издал тихий вскрик, совершенно человеческий и, несомненно, женский, поставил лампу на маленькую консоль и, поспешно отступив дальше в прихожую, потащил за собой полуживого молодого человека, с силой отчаяния цеплявшегося за его белое одеяние.

— Я пропал, Тереза! — жалобно простонал он. — Спрячьте меня, ради Бога… хотя бы на ночь!

Тереза Кабаррюс нахмурилась и казалась скорее озадаченной, чем гостеприимной.

— Пепита! — громко позвала она наконец и в ожидании ответа оставалась неподвижной. Недоумение уступило место выражению страха. Однако молодой человек, несмотря на свое состояние, продолжал стонать и молить ее об убежище.

— Молчите, глупец! — повелительно воскликнула она. — Дверь все еще открыта! Всякий, кто идет по лестнице, может услышать! Пепита, где ты?

На этот раз голос ее был куда резче. Почти сразу же из темноты появилась старуха и воздела руки к небу при виде лежащей на полу фигуры. Вне всякого сомнения, она разразилась бы громкой нотацией, но молодая хозяйка немедленно велела ей закрыть дверь.

— А потом помоги гражданину Монкрифу добраться до дивана в моей комнате, — продолжала красавица. — Дай ему чего-нибудь подкрепляющего и позаботься, чтобы он придержал язык!

Быстрым, почти брезгливым рывком она освободилась от конвульсивной хватки молодого человека, пересекла маленькую прихожую и ушла, предоставив несчастного Монкрифа заботам Пепиты.


Терезе Кабаррюс, получившей развод у бывшего мужа, маркиза де Фонтене (чем была обязана декрету Законодательного собрания, позволявшего, даже поощрявшего распад семей эмигрантов, которые отказывались вернуться во Францию), в 1794 году исполнилось двадцать три. Эта женщина, возможно, была в зените своей красоты, и под ее чары подпадало немало мужчин. Историки пытались понять, в чем заключалась ее сила, но, очевидно, не красота бросала мужчин на колени. Вряд ли стоило искать в маленьком овальном лице, остром подбородке и полных, чувственных губах следы той прелести, которая, как нас уверяли, превосходила красоту других женщин ее времени. Но и в темных бархатных глазах тщетно было искать выражение живости ума и одухотворенности, которое могло покорить Тальена ее воле и даже выманило Робеспьера из раковины аскетизма. Оба пали добровольными жертвами ее чар.


Но кто окажется настолько смелым, чтобы анализировать очарование — это скрытое качество, признанное всеми, но имеющееся у немногих? Тереза Кабаррюс, должно быть, обладала им в огромной степени, а кроме того, отличалась полным равнодушием к чувствам своих жертв, что оставляло ее разум свободным и позволяло добиваться собственных целей, пока мужчины блуждали в лабиринте ревности и страсти, отбросив приличия, порядочность и отдаваясь кипевшей в крови жажде самоуничижения.

В этот момент, в окружении скудной обстановки своей скромной квартирки, она казалась рассерженной богиней. Ее фигура, вне всякого сомнения, могла считаться идеальной, великолепные пропорции были подчеркнуты покроем модного платья — шедевра простоты. Оставалось жалеть лишь о том, что ткань прятала прекрасно вылепленный бюст, хотя и оставляла нескромно открытым округлое бедро в облегающем нижнем белье телесного цвета. Иссиня-черные волосы были уложены по новой моде, скопированной с древних греков, и скреплены дорогой повязкой. Маленькие голые ножки были обуты в атласные сандалии. Ее можно было бы назвать воистину прелестной, если бы не выражение надменного недовольства, смешанного со страхом и портившего гармонию ее изящных, немного детских черт.

Пепита скоро вернулась.

— Ну? — нетерпеливо осведомилась Тереза.

— Бедный месье Бертран очень болен, — ответила старуха с нескрываемым сочувствием. — У него лихорадка… несчастный малыш! Постель для него — единственное место…

— Он не может оставаться здесь, как тебе прекрасно известно, Пепита, — сухо парировала надменная красавица. — Наши с тобой головы в опасности, причем каждую минуту, в продолжение которой он остается под этой крышей, опасность эта возрастает.

— Но не можешь же ты вышвырнуть больного на улицу посреди ночи?

— Почему нет? — холодно отчеканила Тереза. — Ночь так прекрасна и тепла! Почему нет?

— Потому что он умрет на твоем пороге, — пробормотала старая Пепита.

Тереза безразлично пожала плечами.

— Он умрет, если уберется, а мы — если останется, — медленно выговорила она. — Вели ему уйти, Пепита, пока не пришел гражданин Тальен.

Дрожь прошла по телу старухи.

— Уже поздно, — запротестовала она. — Гражданин Тальен сегодня ночью не явится.

— Явится, и не только он. Тот, другой, — тоже. Ты сама знаешь, Пепита, эти двое договорились встретиться сегодня у меня.

— Но не в этот час!

— После заседания Конвента.

— Уже почти полночь. Они не придут, — упрямо настаивала Пепита.

— Они условились встретиться здесь и обсудить некоторые дела, касающиеся их партии, — так же твердо объяснила гражданка Кабаррюс. — Они обязательно сдержат слово. Поэтому попроси гражданина Монкрифа уйти. Оставаясь здесь, он подвергает опасности свою жизнь.

— В таком случае делай грязную работу сама, — угрюмо пробурчала старуха. — Я не стану участвовать в безжалостном убийстве.

— Ну… если для тебя жизнь гражданина Монкрифа дороже моей… — начала Тереза. Но договорить не успела. Слова замерли на губах.

В дверях показался Бертран Монкриф, по-прежнему нетвердо стоящий на ногах, с блуждающим взором.

— Вы хотите, чтобы я ушел, Тереза, — просто сказал он. — Вы, разумеется, не думаете, что я способен подвергнуть вас опасности? Боже! — добавил он со страстным пылом. — Вы же знаете, я с радостью отдам за вас жизнь!

Тереза пожала плечами.

— Разумеется, Бертран, разумеется, — бросила она с легким нетерпением. — Но умоляю вас не декларировать героизм в этот поздний час и не устраивать трагедий. Вы должны сами видеть, что случится, если кто-то застанет вас здесь, и…

— И я ухожу, Тереза, — серьезно заверил он. — Мне вообще не следовало приходить. Я был глупцом, — с горечью добавил он. — Но после того ужасного скандала я был ошеломлен и едва понимал, что делаю.

Морщинка раздражения появилась на гладком лбу женщины.

— Скандал? — немедленно переспросила она. — Какой скандал?!

— На улице Сент-Оноре. Я думал, вы знаете.

— Нет… я ничего не знаю, — жестко отрезала она. — Что случилось?

— Они обожествляли этого зверя Робеспьера.

— Молчите, — хрипло перебила она. — Никаких имен!

— Они обожествляли кровожадного тирана, а я…

— А вы поднялись с места, — перебила она, и на этот раз смех ее был полон презрительной иронии, — и разразились пространной яростной речью. О, я знаю! Знаю! Вы и ваши «фаталисты», или как там вы себя называете! А эта страсть к мученичеству… Бессмысленно, глупо, эгоистично! О Боже! Как эгоистично! А потом вы являетесь сюда, чтобы потащить меня с собой в пропасть несчастий, на гильотину, на эшафот…

Она почти задыхалась, и маленькие белые руки в каком-то жалком и странном жесте поднялись к шее, стали гладить ее и ласкать, словно оберегали от жуткой участи.

Бертран попытался умиротворить ее. Из них двоих он был более спокоен. Казалось, опасность его отрезвила. Он забыл о том, что ему грозит смерть, которая уже поджидает в засаде, возможно, на пороге этого дома. Теперь он меченый. Мученичество больше не мечта, а мрачная реальность. Но об этом он не думал. Тереза в опасности из-за его бездумного жестокого эгоизма. Он думал только о ней. А Регине, истинному и верному другу и былой возлюбленной, не было места в его мыслях рядом с этой изящной волшебницей, одна близость которой казалась уже раем.

— Я ухожу, — повторил он. — Тереза, любимая, попытайтесь меня простить. Я глупец, преступный глупец. Но последнее время… поскольку я считал, что вы… вы ко мне равнодушны, что все надежды на будущее не что иное, как бессмысленные мечты, поскольку, я, кажется, потерял голову… и не понимал, что делаю! Поэтому…

Он осекся, стыдясь собственной слабости, но был слишком горд, чтобы позволить ей увидеть, как сильно она заставила его страдать. Поэтому он наклонился и поцеловал подол прозрачного одеяния. Сейчас он казался таким красивым, несмотря на потрепанную одежду и удрученное лицо, таким молодым и пылким, что даже эгоистичное сердце Терезы было тронуто, как всегда, когда аромат идеальной любви достигал ее утонченных ноздрей. Протянув руку, она мягким, почти материнским жестом убрала с его лба спутанные каштановые волосы.

— Дорогой Бертран, — уклончиво пробормотала она, — только такой глупый мальчик может подумать, что мне все равно!

Он уже приходил в себя. Близость опасности придала ему мужества, в котором он так нуждался, и теперь он без колебаний повернулся, чтобы уйти. Но она, женщина молниеносно меняющихся настроений, уже схватила его за руку.

— Нет-нет, — хрипло прошептала она. — Подождите, пусть Пепита проверит, нет ли кого на лестнице.

Ее маленькая рука держала его железной хваткой, пока Пепита, покорная и молчаливая, ковыляла через прихожую, чтобы выполнить приказ госпожи. Но Бертран все же сопротивлялся. О, итог всей его жизни — эта борьба между ними! Он пытался освободиться из этого сладостного плена, сделавшего его нечувствительным ко всему, что он считал дорогим и священным: его любви к Регине, верности и чести. Какой контраст: он, слабый и податливый, мученик, готовый к самопожертвованию, и она, сгусток женских капризов, тронутая его сантиментами всего лишь на мгновение, но при этом руководствующаяся соображениями амбиций или личной безопасности.

— Вам придется уйти, Бертран, к сожалению. Гражданин Тальен может появиться в любую минуту… он или… или другой. Если они вас увидят… Бог мой!

— Они посчитают, что вы выгнали меня из дома, — просто пояснил он. — Что, кстати, будет чистой правдой. Я умоляю вас отпустить мою руку. Пусть лучше они встретят меня на лестнице, чем здесь!

Послышались торопливые шаги старухи. Бертран снова попытался освободиться, на этот раз — успешно, и Тереза едва сдержала отчаянный крик, когда он быстро выскочил в прихожую и бросился к двери. Но вошедшая Пепита с силой толкнула его обратно.

Тереза поднесла к губам носовой платочек, чтобы не дать внезапному крику вырваться на волю. Она последовала за Бертраном и сейчас стояла в дверях, как ожившая статуя ужаса.

— Гражданин Тальен, — поспешно пробормотала Пепита. — Он уже на площадке. Идите сюда.

Не ожидая приказа госпожи, она потащила Бертрана за руку по узкому темному коридору, заканчивавшемуся крохотной кухонькой. Втолкнула его туда и заперла за ним дверь.

— Не дай Бог, найдут его здесь! — пробормотала она.

Гражданка Кабаррюс не сдвинулась с места. Широко раскрытые от ужаса глаза безмолвно вопрошали старуху, можно ли принять гостя. Пепита жестами успокоила ее, молча показав на коридор и изобразив поворот ключа в скважине. Ее сморщенные губы едва шевелились, но все-таки она сумела неожиданно властно прошептать:

— Самообладание, капустка моя, иначе подвергнешь опасности себя и всех нас.

Усилием воли Тереза сумела взять себя в руки. Очевидно, предостережение старухи нельзя игнорировать, и к тому же оно было весьма своевременным. Гость уже нетерпеливо стучался в дверь. Взгляды хозяйки и служанки на секунду встретились. Тереза быстро изобразила присутствие духа, а Пепита разгладила передник, поправила чепец и шагнула к двери.

— Наконец-то один из гостей! — объявила Тереза достаточно громко, чтобы слышал посетитель. — Открой поскорее, Пепита!


Глава 7 Две интерлюдии | Коварство и честь | Глава 9 Страшный час



Loading...