home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


2

Была карта, услышала Инджи, сидя над бокалом пива в пабе «Смотри Глубже», той самой пивной, которую открыл переводчик, решивший остаться в Йерсоненде после того, как столь нелепо разместил итальянских военнопленных. Его сын, также известный под именем Смотри Глубже, и заведовал этим баром, единственным питейным заведением во всем Йерсоненде. На карте было указано расположение Золотой Копи. Да, она услышала это жарким поздним днем, да только никто не знал, где карта. Ею могли владеть всего лишь три семьи.

Первой возможностью были Молои, потому что Проигравший, черный мятежный фельдкорнет, женился на Бабуле Сиеле Педи вскоре после ее прибытия в Йерсоненд верхом на быке. Инджи предположила, что, может быть, во время этого злосчастного путешествия из Педи в Йерсоненд Сиела выяснила, что мужчины собирались сделать с черной повозкой.

Далее, разумеется, шел фельдкорнет Рыжебородый Писториус, вскоре после своего появления в Йерсоненде женившийся на Гвен Вилье, отпрыске семьи гугенотов.

Третьей семьей, которая могла обладать картой, была семья Бергов, потому что Меерласт Берг встречал черную повозку тем субботним днем, когда измученные люди добрели до Йерсоненда.

О карте чего только не рассказывали, размышляла Инджи, поднося к губам стакан с холодным пивом. Где-то в полях Йерсоненда гудел трактор, на своей веранде лавочник звал работника, от станции медленно, с пыхтеньем, отходил поезд, увозивший тяжелый груз в Кару.

Завсегдатаи «Смотри Глубже» не привыкли к женскому обществу в пабе. Но, смирившись, они начали общаться с Инджи весьма откровенно. Самый упорный слух, которым делился с ней то один, то другой завсегдатай в разных стадиях опьянения, состоял в том, что во время рытья канала стремительной воды Большой Карел Берг наткнулся на Золотую Копь — или хотя бы на сундук с картой. Почему и испарился.

Второй слух заключался в том, что Меерласт Берг финансировал свое дело золотом Крюгера — все обширные фермы, выщипывание перьев у страусов, экспортные склады в доках Кейптауна, шляпную фабрику и дом моды в Европе, все школы манекенщиц и все свои заманчивые путешествия на пару с изысканной Ирэн Лэмпэк.

А третий, самый упорный, слух утверждал, что золотая карта лежит, забытая, где-нибудь в сейфе адвоката Писториуса, среди старых документов на имение, и составлена она не в виде нарисованной карты, а в виде рассказа с объяснениями. Однако в этом рассказе так много скандальных подробностей о путешествии черной повозки в Йерсоненд, в частности о том, как бойцы президента Крюгера обращались с Бабулей Сиелой Педи, что семья Писториусов никогда в жизни не обнародует этот документ.

Или возьмите Молоев: да они, может, сидят на деньгах! Тут пьянчуги придвигались ближе к Инджи, и она узнавала о горьком привкусе одиночества и межродственном скрещивании, о застарелой ненависти и подозрениях. Молои и революция… Кто выложил денежки для политических потрясений последних лет? Это же очевидно! Золото Крюгера, золото буров, и его так скандально, так недостойно использовали, чтобы буров же и уничтожить!

Инджи вывалилась из бара. День был в самом разгаре, а она так много выпила. Солнечный свет ослепил ее, и она потрясла головой. «Плимут» генерала медленно полз вверх по улице, со стороны Маленьких Ручек. Старик за мной следит, осенило вдруг Инджи. Когда бы я ни вышла на прогулку, очень скоро слышу рокот «Плимута», приближающегося из-за деревьев с той или другой стороны улицы, возникающего среди участков и домов, и он обязательно нагоняет меня. Инджи снова помотала головой. Генерал проехал мимо сквозь ослепительный свет и дрожащие миражи улицы. Он смотрел прямо перед собой, словно и не видел ее. Александр лежал на заднем сиденье. Голова дога покоилась на окне, он принюхивался к ветру. А на переднем пассажирском сиденье, рядом с генералом, раскинулся ангел, и выглядел он весьма довольным тем, как обстоят дела.

Инджи потерла глаза и посмотрела назад. Солнце пылало в красном пыльном облаке. Несколько человек перед баром глазели на нее. Пыльное облако перед ней подымалось все выше. Инджи не понимала, что происходит; она только знала, что все эти истории берут над ней верх и что ей необходимо срочно позвонить в музей искусств или хотя бы послать туда факс.

Она решила вернуться в Дростди и пошла к Верблюду, свернула налево, на Дорогу Изгнания, потом направо, к Кровавому Дереву, а уж оттуда зашагала по направлению к плотине. Когда она проходила мимо Кровавого Дерева, с ней поравнялся большой черный «Мерседес» и теперь полз рядом в облаке пыли.

Гудвилл Молой в черном воскресном костюме опустил окно. Стекло было тонировано, но в баре «Смотри Глубже» ткнули пальцем:

— Вот эта черная сверкающая машина принадлежит Гудвиллу Молою. Он катается туда-сюда и важничает перед нами.

У него оказалось такое большое лицо, что целиком заполнило окно в машине.

— Мисс Фридландер, я полагаю? — улыбнулся Гудвилл с обаянием, что принесло ему положение первого человека в городском совете Йерсоненда. — Могу я подвезти вас?

У Инджи невольно вырвалось:

— Нет, благодарю вас, — но ее уже охватило очарование Гудвилла: несмотря на отказ, он продолжал улыбаться.

— Жара, — заметил он. — Совершенно немилосердная.

— Ну, хорошо. Это очень любезно с вашей стороны.

Она обошла машину. Дверца со стороны пассажирского места уже была открыта.

Гудвилл не случайно встретил Инджи. К нему обратились из столицы с просьбой оказать содействие молодой ассистентке, работавшей на нового чернокожего художественного директора Национальной Галереи.

Он попросил своего сторонника, посыльного адвоката Писториуса по имени Быстрая Педаль, приглядывать за девушкой. Когда освободили Манделу и жители Эденвилля воспользовались своими новыми муниципальными правами — выбрали Гудвилла в городской совет, он завербовал Педаль, чтобы тот сообщал ему обо всех событиях в деловых кругах Йерсоненда, состоявших преимущественно из белых.

Когда Быстрая Педаль позвонил и сказал, что Инджи Фридландер только что вышла из «Смотри Глубже» и ведет себя странновато — топчется на месте в клубах пыли, поднятой «Плимутом» генерала, с видом, будто встретила привидение, Гудвилл прыгнул в свой «мерс» и рванул с места. К Инджи он подъехал медленно, нарочито спокойно. Она брела по улицам Йерсоненда, потная и «под мухой», вовсе не уверенная в том, что действительно видела ангела.

Гудвилл знал, что жители Эденвилля говорят, будто девушка из города очевидно глуповата. Джонти Джек несет ей всякую чушь, генерал мистифицирует ее, пьянчуги из белых фермеров, что вечно околачиваются в баре, чего только не наплели ей про историю Йерсоненда.

— В такое пекло не стоит рисковать, — отеческим тоном предупредил ее Гудвилл. Прежде, чем она успела сказать, что ей не нравится, когда с ней обращаются, как с беспомощной маленькой девочкой, он продолжил: — Насколько я понимаю, у вас здесь очень важное задание. — Инджи обратила внимание на прекрасный черный костюм и на энтузиазм Гудвилла. Но она не собиралась позволить захватить себя врасплох человеку, намерившемуся опекать ее. Инджи решила задать ему вопрос, первым пришедший ей в голову:

— Правда, что Бабуля Сиела Педи была вашей бабушкой?

Он резко взглянул на нее.

— Юная леди интересуется историей Йерсоненда?

Инджи кивнула. Гудвилл подъехал к дереву напротив школы и остановился, не заглушая двигателя. Жужжал кондиционер. Инджи вдруг подумала, что они могут видеть детей на игровой площадке, а сами — и мэр, и она — скрыты за тонированными стеклами «Мерседеса».

— Как же можно не заинтересоваться? — спросила она. — Я еще никогда не бывала в месте, где прошлое никуда не исчезло. Его можно понюхать, пощупать и попробовать на вкус.

— Слишком много времени под африканским солнцем, — мягко пожурил ее Гудвилл. — Юной леди необходимо носить шляпу. Это солнце может размягчить мозги.

— Так как насчет вашей бабушки, господин мэр?

Гудвилл посмотрел в сторону.

— Вы слышали, что я сказал о важнейшем проекте, которым вы заняты?

— Я услышала вас, — отозвалась Инджи, замолчала и уставилась на здание школы.

— Да, это правда. — Гудвилл тронулся с места. Можно точно сказать, что эту девушку лестью не проймешь. Там, в большом городе, думал он, они такие пресыщенные. Он решил не упоминать, что построил эту школу. — Разрешите, я устрою вам экскурсию по моему городу?

Инджи просияла.

— Это просто чудесно!

Они ехали, и Инджи вспоминала то утро, когда она сидела за столом, занятая статистическими данными и транспортными расходами, и тут позвонила спикер парламента. Спикер, индианка с материнской серьезностью учительницы математики, нуждалась в ее помощи, чтобы убрать старые картины.

Инджи поспешила в парламент, где рабочие уже суетились в фойе, снимая огромные старые картины, писанные маслом, которые остались от предыдущего правительства. Очистили старый подвал, и картины собирались отнести туда. Инджи стояла рядом со спикером и смотрела, как выносят в подвал памятные вещи: огромные письменные столы красного дерева со встроенными микрофонами и скрытыми магнитофонами, старые церемониальные мечи и знамена, пулеметы, вырезанные из слоновой кости, медали и кипы книг для посетителей в кожаных переплетах, в которых оставили вычурные подписи генералы из Южной Африки и лорды из Британии.

— Три четверти этого хлама уже украдено, — объясняла спикер, — мне кажется, будто новые политики почувствуют, что победили, только когда смогут водрузить какой-нибудь из этих безвкусных предметов на свой стол.

Воздух был насыщен безотрадным запахом плесени, веселые крики уборщиков эхом отдавались в коридорах. Они стояли около веревочного ограждения и ждали, когда снимут и уволокут в подвал последнюю громадную картину — помпезное изображение последнего кабинета апартеида. Инджи заметила, что подвал — неподходящее место для хранения картин, воздух там слишком сырой. Все делается наспех, посетовала она. Эти вещи, возможно, и относятся к неприятному историческому периоду, но они все же культурные памятники прошлого. Спикер пообещала, что они придумают что-нибудь другое — возможно, создадут музей упущений и правонарушений.

Спикер также упомянула, что президент распорядился выгравировать новый символ власти с инкрустацией из золотой фольги и бриллиантов, без колониального подтекста, которым грешит старый.

У президента начинается диспепсия, бросила спикер, поправляя сари, когда этот имперский символ власти каждый день лежит у него прямо под носом.

— Не мог бы художественный музей организовать это для нас? Может, выдающийся художник из отдаленных районов? В идеале — чернокожая женщина с резцом в руке, обладающая природным чутьем к национальным символам?

…Инджи вздохнула и посмотрела в окно.

— Что за вздохи? — осведомился Гудвилл.

— Все вдруг стали интересоваться искусством, — отозвалась Инджи.

— Но мы же ценим наших художников! Они — наша гордость!

— О, совершенно верно, господин мэр. Пожалуйста, расскажите мне о вашей бабушке, Сиеле Педи.

Гудвилл улыбнулся и показал в окно.

— Посмотрите, это Кровавое Дерево. Вы о нем знаете?

Инджи кивнула.

— Слышала.

— Моя бабушка Сиела впервые заговорила о черной повозке, запряженной быками, только на смертном одре. — Гудвилл опять остановился, на этот раз под деревом рядом с Дростди. Он рассказал Инджи, как Бабуля Сиела, пылая жаром, с потом выплеснула на смертное ложе все свои невзгоды. Она говорила, как в бреду, и все время возвращалась к черной повозке и к тому времени в вельде. После того, как молодые кавалеристы, как она их называла, захватили ее в плен в тот день подле Педи, они посадили ее на быка и пустились в путь.

Спокойный голос Гудвилла — он вполне мог сделать карьеру на радио — разворачивал перед Инджи историю Бабули Сиелы. Она рассказывала, что слышала вой и причитания из своего поселка, даже когда черная повозка добралась до вершины горы, а мужчины ее народа несколько дней преследовали повозку в надежде, что кавалеристы в черном отпустят ее.

Они держались на расстоянии, стояли неподвижно и тихо, как алоэ на холмах, и исчезали, если кто-нибудь из кавалеристов открывал по ним огонь. Через час они снова появлялись, уже на другом холме. Но через несколько дней пути внутрь страны ей пришлось столкнуться с правдой лицом к лицу: они ушли. Они повернули назад.

— Я одна, — сокрушалась Бабуля Сиела на смертном одре. — Одна.

И вовсе не Рыжебородый Писториус начал распускать похотливые шутки о том, как она день за днем ехала, расставив ноги, верхом на быке, сказала она, а другой из них. Но именно Рыжебородый следил за ней вечерами у костра пристальнее, чем другие. И вечер за вечером ей приходилось втирать мазь в рану от ремня на его плече.

Он первый отозвал ее в сторонку в жаркий день в середине Великого Ничто, когда быки, тяжело дыша, лежали в тени, а повозку спрятали под колючими ветвями. В деревьях стрекотали цикады, уставшие люди сидели кружком, рассуждая о ходе войны.

Я думала о повозке, говорила Сиела, а голова ее лихорадочно металась по пропотевшей насквозь подушке; я думала о том, как золото из повозки блестит под убийственным солнцем, когда Рыжебородый брал меня позади агавы; я думала, как золото будет отражать солнечный свет, если убрать брезент; эта темная повозка; эта черная повозка; похоронные дроги, вот чем она навеки стала для меня; и пыль, как вода, не за что ухватиться; а потом камень, который я схватила, которым попыталась ударить его, но он был слишком сильным, слишком яростным, слишком обезумевшим от одиночества; и потом я заплакала и принесла воды.

На следующий день был другой. А через три дня снова Рыжебородый.

— И так жестоко они обращались со мной почти год, — повторил Гудвилл слова своей бабушки Сиелы. — Со временем мы стали называть друг друга по именам, потому что слишком хорошо узнали друг друга. Они делились мною, как свои рационом — столько-то дней на каждого.

А когда мы приехали в Йерсоненд, они вышвырнули меня, как потаскушку, и за все прожитые здесь годы никому бы и в голову не пришло, что Рыжебородый знает меня. Я встречала его часто-часто, и на улице, и в лавке, но он всегда отворачивался. Он был занят, становился большим человеком, лидером города. А я была постыдным воспоминанием — я, Бабуля Сиела Педи, приехавшая в этот город верхом на быке много лет назад.

Гудвилл вздохнул и посмотрел на Инджи.

— Теперь вы понимаете, почему нам так нужны прекрасные статуи и картины, — тихо произнес он.

— Я бы хотела вернуться домой, — сказала Инджи. — Вы извините меня?

— Нет, — ответил Гудвилл. — Подождите. Есть кое-что еще.

Инджи тряхнула головой.

— У меня голова кружится.

— Самая тяжелая вина Рыжебородого… — продолжал Гудвилл, не обращая на нее внимания, и, как показалось Инджи, излишне громко — его низкий голос заполнял машину. Может, он всегда так разговаривает, а может, три пива в баре на скорую руку и неестественный кондиционированный воздух «Мерседеса» так подавляют ее. Да еще «Плимут» генерала ползет вдоль улицы, как предостережение, праздный, грохочущий.

Гудвилл Молой заговорил так, словно его к этому вынудили.

— Самая большая вина Рыжебородого в том, что под тем мемориалом на углу захоронены только четыре детские ручки.

Инджи ошеломленно смотрела на него.

— Не пять?

Она читала надпись, высеченную на высоком гранитном обелиске, надпись, гласившую, что пять ручек пяти детишек, умерших в концентрационных лагерях, положены сюда, дабы покоиться в мире, потому что нет возможности отвезти их королеве Англии.

— Пять Маленьких Ручек, — читала она вслух, — которые больше не играют, а, обвиняя, указывают пальчиками на империю и на преступления Англии.

Гудвилл рассказал ей, что однажды ночью Рыжебородый Писториус отпер свинцовую шкатулку и выкрал одну ручку. Во время их долгого путешествия, за несколько месяцев до того, как они добрались до Йерсоненда, он во время стоянки отыскал сангому, женщину, покрытую львиной шкурой, с гремящими гадальными костями, глубокими вздохами и пеной у рта. Она должна была помочь ему освободиться от рабской зависимости от женщины, более полугода ехавшей вместе с ними верхом на спине быка.

Сангома пообещала ему, что сделает это, и спросила, куда они направляются со своей черной повозкой. Рыжебородый рассказал и о золоте, и о ручках в свинцовой шкатулке. Женщина с жадностью потребовала:

— Ты должен вернуться, фельдкорнет, и принести мне одну из этих маленьких ручек. Это могущественное средство. А взамен я вылечу тебя и вырву эту рысь из твоих чресл. Я сниму твое вожделение к чернокожим женщинам.

Рыжебородый Писториус вынул одну маленькую ручку из свинцовой шкатулки, думая, что его никто не видит. Но Бабуля Сиела следила за ним.

Она задумалась, для кого же сангома собирается варить снадобье-мути из этих маленьких пальчиков? Это, должно быть, богатые люди, попавшие в большую беду. Мути из ребенка очень дорого стоит. А в какой порошок истолкут эти ногти? — гадала Бабуля Сиела. Чтобы оживить чью-то любовь? Чтобы принести забвение тому, кого мучит прошлое? Заново соблазнить любовника, возлежащего с другой женщиной? Вылечить рак?

Только один маленький пальчик сварила сангома для Рыжебородого вместе с сильнодействующими травами.

— Человеческая плоть. Ешь! — шипела сангома. — Великое мути…

До конца своих дней Рыжебородый нес на себе бремя этой вины, этой кражи, этого каннибализма. Он знал, что теперь ребенок никогда не обретет покоя в своей могиле, в концентрационном лагере на севере. Маленький мальчик будет вечно скитаться, потому что потерял свою ручку ради колдовства, потому что человек, ставший богатым и важным, живет с маленьким пальчиком в своем желудке, притворяясь невинным.

Потому что если ты съешь человеческую плоть, переварить ее ты не сможешь. Ты будешь носить ее внутри себя вечно — вот почему из нее получается такое сильнодействующее мути. До самой его смерти люди из Эденвилля называли его «Розовенький», и каждое утро своей жизни по дороге в контору адвоката он шел в обход и останавливался на какое-то время около монумента. Белые считали, что это знак уважения, но цветные знали: этот человек несет бремя страшной вины.

— Спасибо, — сказала Инджи, открывая дверцу «Мерседеса». По жаркому солнцу она добежала до Дростди, толкнула тяжелую парадную дверь и остановилась, запыхавшись, в похожей на пещеру гостиной с головами животных на стенах, мечами, тяжелой мебелью и книгами в кожаных переплетах.

Пахло корицей, слышались приглушенные голоса служанок из кухни. Пронзительно вскрикивал попугай, трещал передатчик генерала. Инджи помчалась в свою комнату.

— Пусть ангелы ведут нас! — услышала она крик генерала из кабинета.

Тогда Инджи закрыла голову подушкой и стала дожидаться, когда успокоится сердцебиение.

— Не забывай, зачем ты здесь, — шепнула она себе. — Ради скульптуры. Ради Спотыкающегося Водяного.


предыдущая глава | Долгое молчание | cледующая глава



Loading...