home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

Джонти Джек стоял перед Спотыкающимся Водяным. Как будто я стою перед исчезнувшим отцом; словно напротив матери. Ах! Как много значит для меня эта скульптура! Отец, да, и мать тоже. А теперь Спотыкающийся Водяной стал насестом для ангела, он появляется, садится ему на голову и гадит, а я должен тщательно его вытирать и удивляться маленьким мышиным черепам, семенам, птичьим коготкам в помете мужчины в перьях, и все это надо убирать постепенно, и чистить, и натирать коровьей мочой, чтобы рыбак приобрел более глубокий бронзовый оттенок, чем даже под яростным солнцем.

Нет, водяной — безусловно, отец; только глянь, как он бежит; посмотри, как он разбегается, отвернувшись прочь, направляется в ту сторону, повернувшись спиной к Йерсоненду. Испарившийся Отец. Джонти сел на складной стул перед скульптурой.

— Да, гребаный папаша, — бормотал он иной раз скульптуре, а потом: — Скорбящая мама, — когда вдруг замечал что-то от Летти Писториус в мягких линиях тела, ищущего убежища, или в жестах, слишком неуверенных для этого мира. — Да, посмотри-ка сюда, одно бедро и плечо, эта мягкая, исполненная боли линия: маленькая Мать Отчаяния.

Это происходило, когда он напивался до слезливого отчаяния, погружался глубоко в стаканы — особенно если пил бренди и настой из конопли слишком быстро одно за другим, чтобы прогнать прочь тревогу за неоформившееся дерево у себя под руками; тогда Джонти садился и вот так смотрел на Спотыкающегося Водяного. Потом снова принимался трудиться над деревом. Через несколько дней после того, как он выбросил неудавшуюся скульптуру Инджи, Джонти положил новый кусок дерева на козлы. Должен возникнуть образ. Джонти крутил дерево, поднимал его за один конец и взвешивал в руках. Что кроется внутри? Сегодня это просто кусок дерева. Оно пахнет лесом, и ветром, и солнцем — и больше ничего. Он оборвал с дерева кору и с удовольствием скормил ее плите.

— Горите, вы, ублюдки, — говорил он, словно потребность вырезать что-нибудь из этого обрубка улетучится вместе с дымом, когда кора свернется в языках пламени.

С приездом Инджи для Джонти словно так многое вскрылось: все ее вопросы, и придирки, и наблюдение. Он все еще постоянно подглядывал за ней в телескоп. Каждое утро в одно и то же время она выходила из Дростди с рюкзачком за плечами, с удовольствием размахивая руками. Она привнесла сюда столь многое, о чем Йерсоненд давно забыл: живое любопытство, а не угрюмую назойливость йерсонендцев. Нет, это были простодушные вопросы, словно она застряла в лабиринте и вынуждена энергично спрашивать, чтобы отыскать выход.

Он смотрел, как она машет работникам, опиравшимся на лопаты, чтобы поглазеть ей вслед, и сплетничающим между собой о том, кто она такая, чего хочет и как далеко зайдет «с этим чокнутым Джонти Джеком из Кейв Горджа».

Джонти смотрел, как она идет вдоль по улице Капитана Вильяма Гёрда, как останавливается, чтобы поболтать с начальником станции — это уже вошло у нее в привычку. Обычно она скидывала рюкзачок со спины и стояла над ним, расставив ноги, с кружкой кофе, предложенной начальником. Джонти смотрел, как мужчина в черном кителе жестикулировал, разговаривая с Инджи, а она слушала и кивала Да, думал Джонти, история Инджи Фридландер и жителей Йерсоненда — это совсем разные истории. У нее есть сноровка, и эта уязвимость, и невинные вопросы…

Иногда она приводила Джонти в бешенство. И все равно он понимал, что ее глаза наполняются искренними слезами, если она слышит печальную историю о каком-нибудь йерсонендце, и смеется, когда рассказывают историю со счастливым концом. И, что особенно важно, ее настойчивость в покупке этой скульптуры очень мягкая и вежливая. Почти как бабочка на ладони, думал Джонти, она настаивает так ласково, так нежно.

И тут же начинал поносить себя за то, что думает о ней так романтично. Конечно, она и сама художница, он понимал это, но все же одна из тех, кто сбился с пути в большом городе, запутавшись в ответственности и управлении искусством. Он знал, как обстоят дела с музеями и художественными коллекциями в это время перемен и приспособления к новому правительству: бесконечные встречи и кипы документов, непрекращающиеся споры о политике, урезании бюджета и позитивных действиях; новая бюрократия, расхваливающая новые инициативы, но все это очень быстро становится таким же тягостным и сбивающим с толку, как и предыдущая толпа бумагомарателей.

Это было убийственным временем для художников, которые часто оказывались втянутыми во все это против своей воли. Инджи была одной из них — одной из нового поколения, только что из университета, исполненная решимости помочь изменениям в обществе. Да, печально думал Джонти, в эти дни никто не присоединяется к освободительному движению, просто становятся бумагомараками — вот и все, что осталось от борьбы.

Он сделал еще глоток бренди. Да пошла ты, подумал он мрачно. Отрегулировал телескоп и увидел, как Инджи, выйдя со станции, направляется к пабу «Смотри Глубже». Это заставило его почувствовать собственную уязвимость, и он сделал большой глоток. Она многое узнает в этом месте, это уж точно. О нем. О его отце, Испарившемся Кареле. О матери, Летти Писториус. Обо всех тех вещах, которые лучше оставить невысказанными, просто воплотить в скульптурах. Потому что искусство может удержать прошлое куда лучше, чем вся писанина историков.

Как можно постичь общину, подобную Йерсоненду, если смотреть исключительно на даты, и насильственные перемещения, и законы, и факты? Нет, думал Джонти, салютуя кружкой ветру, деревьям и каменистым утесам горы. Нет, ты приди в мой сад скульптур, там ты найдешь истинную историю. Только глянь, как эти клоуны и сучковатые полукровки смотрят друг на друга, эти одноглазые обрубки среди камней, эти куски жести, и металла, и страусиные перья, и пластиковый мусор, и металлические обрезки, и дерево, и краска, и китч, и серьезность, и грусть, и несовершенство. Просто приди и прогуляйся по моему саду образов, и почувствуй на своих плечах ветер, и аромат солнца на камне, и знай, что ты далеко от художественных журналов и модных теорий.

Приди в мой сад скульптур, и ты найдешь там страдание, и слезы, и кровь, да, все эти старомодные понятия — о, я могу растолковать тебе все это, Господи, прости меня, я попытаюсь подражать совершенству Спотыкающегося Водяного, я буду пытаться день и ночь, посмотри, как одинок я сам; мне нечего показать, кроме преданности и честности. Он злобно усмехнулся: о Боже, как бренди вдохновляет меня на напыщенные речи о моем искусстве!

И разве история Йерсоненда — это и не история художника? Разве Марио Сальвиати не бунтовал против близорукости своей статуей Благословенной Девы Марии? А до него — люди Титти Ксэм, рисовавшие на стенах пещеры; и капитан Вильям Гёрд, чьи рисунки висят во дворце; и Меерласт Берг и его жена-модельер, Ирэн Лэмпэк — в мире моды своего времени разве не перешагнули они через старые рамки линии и трактовки, изящества и текстуры?

В Йерсоненде были свои художники, да. Они всегда перешагивали через условности, так что история Йерсоненда в каком-то смысле дань его художникам — этим летописцам печали и аллегорий. Да, художники оставили свой след на здешнем ландшафте… возможно, Инджи Фридландер тоже это сделает. Кто знает, что она создаст?

Джонти все перекатывал и перекатывал кусок дерева на коленях, прижимал его к телу. Оно сопротивлялось, твердое и бессловесное, тяжелое, как свинец. Джонти отбросил его прочь, выругался и вошел в дом. Порывшись там немного, снова вышел наружу. Обрубок откатился к Спотыкающемуся Водяному, и Джонти стал разглядывать оба куска — блестящий, боговдохновенный водяной, неумолимо притягивающий к себе взоры. И — у его ног — простое бревно.

Он подтянул стул к телескопу, чтобы сидеть удобно, и навел на резкость.

Забудь о Гребаном Папаше и Скорбящей Маме, приказал он себе, наблюдай лучше за девушкой. Посмотри на эту красивую грудь, чтобы потом вырезать ее голыми руками. Посмотри на ее лицо, как она высоко несет его, на этот флорентийский нос, посмотри на ее волосы, струящиеся по ветру. Инджи!

Я все еще люблю ее, понял Джонти Джек, потому и сижу здесь, глядя на нее. Но он решил давным-давно, задолго до того, как поселился здесь, что любовь несовместима с жизнью без компромиссов. Любовь требует столько компромиссов, что в них можно потерять себя. Любовь требует своего рода жертвенности, которая противоречит самой сути созидательности — импульсивности и эгоизму. Ты должен выбрать, решил Джонти много лет назад, любовь или искусство.

Именно поэтому он сознательно сопротивлялся запаху пота Инджи, когда она поднялась на Кейв Гордж с порозовевшими щеками и остановилась перед домом. Возможно, сегодня она опять придет. Джонти знал, что может очаровать ее. Он покорит ее беседой и соблазнит во время прогулки по горам. Он разбудит ее подавленное стремление созидать и заставит ее расцвести. Он возьмет ее руку в свою и будет рисовать на ней воображаемые линии, или попросит ее посмотреть ему в глаза, чтобы увидеть цвета и текстуру, о которых она давно забыла.

По тому, как она говорила и смотрела, Джонти понял, что она готова полюбить — мужчину, группу людей, или город, или прошлое. Инджи Фридландер, осенило его, стремилась к убежищу, к тому, чтобы принадлежать кому-нибудь. Она искала родину, и ее любопытство было тревожной просьбой о праве на жизнь. Сможет ли она обрести дом здесь? Что сможет рассказать ей город и его история? Какие уроки извлечет она отсюда, ослепленная своей любовью к жизни?

Джонти улыбнулся, увидев, как она скользнула в тень, под крышу перед пабом. Инджи собиралась поговорить со «Смотри Глубже», этим неисправимым сплетником. Он знал это. И он, Джонти почувствовал себя обделенным. Ревность! — подумал он, поворачиваясь опять к Спотыкающемуся Водяному и куску дерева у его ног. Держись своих обрубков, предостерег он себя.


предыдущая глава | Долгое молчание | cледующая глава



Loading...