home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


12

Со временем Лоренцо Пощечина Дьявола превратился в «темного итальянца» — не только из-за пылающей красной клубничины на правой щеке, но и из-за слуха, что щека у него покраснела, потому что он наотрез отказался повиноваться библейскому указанию подставлять вторую щеку.

И, разумеется, была та ночь, когда его пылающая красная щека подожгла подушку. Никто не знал, что в ту ночь он лежал под своей простыней не один. Пламя лизнуло его подушку, когда он держал в объятиях дочь адвоката Писториуса — одну из дочерей, которых оскорбленная миссис Писториус утащила со скамеек на станции в день прибытия итальянцев.

Итальянская страсть, как говорили горожане, это ужасная страсть. К такому выводу горожане пришли в первую же неделю после приезда молодых военнопленных, потому что с ними в сдержанный маленький городишко влилась некая средиземноморская энергия. Сильные молодые парни, они слишком долго оставались затворниками: сначала на грузовом судне, потом в тюрьме Зондервотер, а потом в поезде, далеко от дома; их чресла разрывали рыси, как говорится в пословице в этой части света.

В субботу после обеда они выходили поразмяться на улицу, боролись друг с другом и все присматривались, чем бы заняться. К счастью, дело никогда не доходило до нанесения ущерба, они выпускали пар с помощью борьбы, игры в карты, походов на Гору Немыслимую и долгих бесед об Италии.

Но в тех домах Йерсоненда, где жили молодые женщины, нередко колыхались занавески, почти незаметно, когда мимо проходили оживленные молодые люди. Их высокие голоса и непонятный язык проливались на крыши домов, как иностранный дождь.

По своей наивности пара-тройка из них попыталась приударить за девушками из Эденвилля или девушками из других цветных семей, но очень скоро они поняли, что здесь, в Йерсоненде, есть вещи, которые делать можно, и есть вещи, которые делать нельзя.

Существовала стеклянная стена: можно смотреть на людей с другой стороны, и они тебя видят, но если протянуть руку, она стукнется о невидимый, но непроницаемый барьер, созданный белыми йерсонендцами.

Они были очень привлекательными молодыми людьми — от коренастого Немого Итальяшки до элегантного блондина, который стал замечательным охотником. Только Лоренцо, темный итальянец, Пощечина Дьявола, был неоспоримо уродлив; он бродил по шикарному дому Писториусов, подволакивая ногу, приостанавливался перед семейными портретами фельдкорнета Писториуса, чью рыжую бороду с появлением фотографии подкрашивали вручную.

Лоренцо поместили в заднюю комнату, как можно дальше от девочек, но с самого начала, рассказывали Инджи, он и Гвен Писториус положили глаз друг на друга. Никто не знал, родилась ли ее любовь из жалости, но Писториусы держали своих дочерей в такой изоляции и строгости, с ленточками в волосах, скромными платьицами и занятиями в воскресной школе, что чего еще можно было ожидать? Что-то должно было случиться, и Гвен, старшая из двух девочек, дала себе волю, как выражались в Йерсоненде.

И только подумать, что она дала себе волю с темным итальянцем, вздыхали сплетники и мысленным взором видели очаровательное личико Гвен, пылающее рядом с лицом Лоренцо, с его темной головой и этой багровой щекой. А вот правдой было то, что, лежа в объятиях своей возлюбленной во время тайных свиданий у Запруды Лэмпэк, в песчаных овражках под городской плотиной — или где там еще они могли украсть минутку — Лоренцо слышал истории, от которых у него голова шла кругом.

Особенно его пленили рассказы о фельдкорнете Рыжебородом Писториусе, деде Гвен. Волосы и брови старого фельдкорнета поседели, но его рыжая борода по-прежнему полыхала от сознания своей греховности и страсти, вызванной исключительно недостижимой жаждой крови — по словам горожан.

Лоренцо время от времени вывозил его на прогулку в инвалидном кресле, и они составляли престранную пару. Красные близнецы, вот как их называли — пламя бороды и пощечина дьявола — и за ними тянулись две узкие полоски от колес и косолапый волочащийся след сразу за отпечатком здоровой ноги.

Писториусы много не разговаривали и навсегда останутся чужаками в этой части света, не только потому, что фельдкорнет Писториус появился в Йерсоненде впервые в конце войны, с черной повозкой, запряженной быками, но и потому, что их образ жизни отдалял их от остальных.

Фельдкорнет привык на севере к совсем другой жизни; люди здесь не такие, чувствовал он. В Йерсоненде он держался отстраненно, но позаботился о том, чтобы укрепить свое положение в обществе.

Он был не тем человеком, с которым можно пропустить пару стаканчиков. Они такие же открытые, как сейф в их конторе, говорили о Писториусах, и может быть, причина их поведения заключалась в том, что лежало запертым в сейфе; в их огромном состоянии, известном только по слухам, и в том, что произошло в ночь, когда черная повозка подъехала к дому Меерласта.

Звучали выстрелы. На веранде на следующее утро обнаружились пятна крови, и служанкам Меерласта пришлось их быстро замывать. И никто больше не видел черной деревянной ноги — говорят, ее то ли сожгли, то ли наскоро закопали, потому что ее расщепило пулей и залило кровью Трансвааля.

Все это нашептывали в ухо Лоренцо сладкие губки умопомрачительной Гвен Писториус, едва достигшей девятнадцатилетия, обладавшей изысканным телом и лукавством, которое щедро возмещало сдержанные вечера в гостиной с адвокатом Писториусом, укрывшимся за газетой. Его жена вязала крючком у лампы, а старый фельдкорнет клевал носом в инвалидном кресле у камина и пускал слюни в бороду. В здоровой руке он держал полупустой бокал с коньяком, который опасно накренялся, так что Лоренцо приходилось быть начеку и спасать коньяк. Дочери в своей комнате играли на арфе или расчесывали волосы, проводя по ним щеткой пятьсот раз.

Лоренцо приходилось то и дело притаскиваться из кухни с белым полотенцем, перекинутым через руку, чтобы поставить пепельницу возле локтя адвоката Писториуса; он отвечал на телефонные звонки и доливал коньяк старому фельдкорнету, пока миссис Писториус не поднимала брови, давая понять, что старику достаточно, а потом Лоренцо должен был наполнить ванну для миссис Писториус, приготовить полотенца, отвезти старого фельдкорнета в его комнату и помочь ему лечь в постель.

В один из таких вечеров, когда рыжая борода мазнула его по щеке, и Лоренцо в очередной раз удивился необыкновенной легкости старика, поднимая его с кресла, его вдруг озарило: нужно обращать больше внимания на бессвязное лопотанье фельдкорнета, может, даже подтолкнуть его одним-двумя вопросами, а еще лучше — помочь ему восстановить здоровье. Один уголок рта старика опустился ниже другого, а одна рука так скрючилась в запястье, что напоминала клешню дьявола.

Лоренцо сел у кровати старика и задумался: мы оба красные — у тебя борода, у меня — дьявольская щека; мы оба калеки — я косолапый, у тебя изуродована рука и провисает щека. Но ты старик, а я молод. Твоя жизнь почти окончена, а меня никто не полюбит из-за моей внешности. Даже Гвен не любит; ей нравятся мои итальянские сказки, мои рассказы о войне, моя изуродованная нога, которую она трет о свои груди, чтобы утешить меня; ей нравится, как я стараюсь понять, чего она от меня ждет, нравится, как я страдаю от резкого, властного обращения мадам. Нет, это все твоя щека, говорит Гвен Писториус, твоя пылающая римская щека — прижмись ею ко мне, поцелуй меня, Лоренцо. О, Лоренцо! Но сидя там, у постели старика, он думал: ее любовь ко мне улетучится, как ветер.

Подвернется привлекательный молодой африкандер, какой-нибудь приличный клерк, который будет учиться у ее отца, и все увидят, как удобно заполучить его, чтобы продолжить семейную традицию. Ему доверят сейф: все дела о праве собственности, все старые завещания, и усадьбы, и текущие дела, все письма и документы, историю юрода в виде тяжб, письма-запросы, судебные повестки, пожелания на смертном ложе, долговые обязательства и продажу акций — все это можно передать молодому человеку, который осмотрительно возьмет на себя ответственность за тайны, капризы и страсти Йерсоненда.

Все это он уже слышал, там, в гостиной, пока из комнаты девушек раздавались звуки арфы, а старый фельдкорнет сидел перед камином и держал бокал под опасным углом, и Лоренцо снова приходилось поправлять его, а мадам вязала крючком, вся из себя бешено разочарованная, а адвокат Писториус за своей газетой вздыхал над падением цен на шерсть мериносов и на золото.

Потом он слышал, как миссис Писториус вывязывала свои мечты дочерям. Двое мужчин не обращали особого внимания на ее занятия, и как только старинные часы били девять, адвокат Писториус склады вал газету, выбивал трубку, подходил к старику в инвалидном кресле и — что никогда не переставало удивлять Лоренцо — целовал его в щеку.

Потом он выходил постоять на веранде, послушать, как в ущельях Горы Немыслимой воют шакалы. Или наклонял голову набок и прислушивался к смеху из Эденвилля, где люди собирались вокруг своих очагов с куда большим жизнелюбием, чем в доме Писториусов.

Лоренцо нежно опускал старика на кровать и чувствовал, как его клешня неуклюже стискивает ему плечо. У фельдкорнета в руке еще сохранилась сила, но он не мог ею пользоваться из-за кривизны. Золотая клешня, шептались в городе, та самая, которой он захлопнул крышку над монетами и запер замок перед тем, как их засыпали землей, и гладко притоптали ее, а ветер, и дожди, и дикие животные уничтожили все следы, и теперь никто-никто не знает, где находится Золотая Копь.

Эта клешня захлопывала дверцу сейфа, говорили люди, и прятала за ней все городские скандалы; эта клешня перелистывала бумаги, указывала в судах и нажимала на спусковой крючок во время тех диких лет в вельде с отрядом буров-ополченцев.

Эта клешня, которую старик каждую ночь подносил ко рту, когда его борода пламенела на подушке, а глаза смотрели поверх нее, и веки опускались, и мизинец этой клешни он сосал, как будто это детская пустышка.

О да, история о детских ручках тоже дошла до Лоренцо, и в первую ночь он с изумлением смотрел, как старик дремлет с пальцем во рту. Когда он сонно засопел, рука выпала изо рта, и палец, мокрый от слюны, лег на подушку.

Теперь Лоренцо сидел на его постели и рассматривал коллекцию вещей, которые, видимо, были личной собственностью фельдкорнета. И это все, что осталось в конце целой жизни? — думал Лоренцо. Их вечно несущая вздор мамаша уже наложила лапу на все остальное, а дочери приведут сюда странных молодых людей, которые и станут владеть всем этим, в то время как старик, создавший все это своим трудом, будет лежать здесь, забытый всеми.

Никто не пытался вовлечь его в разговор, потому что их смущала парализованная сторона его лица, или у них вызывала отвращение его клешня, или теперь, когда он стал безопасным, они, наконец-то, позволили себе испытывать к нему гнев за все те годы унижений, когда они появлялись на свидетельском месте перед пламенеющей рыжей бородой и черной мантией, перед человеком, чей голос выстреливал, как маузер, во время завершающих прений, за его непреклонные судебные повестки, за потерю так долго ожидаемого наследства, потому что он убеждал своих клиентов написать завещание в пользу другого человека. А может быть, дело было в ревности к деньгам и положению, усердию и решимости, да мало ли что еще собирается за целую жизнь в обществе по отношению к одному из его членов.

Лоренцо убрал руку от лица старика. Наклонился и всмотрелся в старого фельдкорнета. Он слышал тихие звуки, которые извлекали из арфы ручки Гвен. Слышал, как мадам плюхнулась в ванну, как мочился адвокат Писториус — жалкая струйка. Потом снова посмотрел на старика. Почему бы просто не спросить тебя? — подумал он. Но передумал. Не сегодня. Позже. Когда силы вернутся к тебе, старик. И Лоренцо решил посвятить себя излечению старого фельдкорнета. На это ушло много месяцев преданности и упражнений, упорства и борьбы рыжебородого старика, державшего руку на плече итальянца. Но постепенно они преодолели последствия первого удара фельдкорнета Писториуса, и старик чудесным образом снова начал ходить, хотя и прихрамывал немного. И только через некоторое время второй удар вернет его в инвалидную коляску.

А пока Лоренцо поднялся на ноги, задул лампу и закрыл за собой дверь, потом обошел дом, направляясь в свою комнату. Он отпер окно и слегка приподнял раму, чтобы через час очаровательная ручка Гвен Рубэкс Писториус легко смогла поднять ее выше, а Лоренцо будет лежать в постели и дожидаться ее — совершенно обнаженный и горящий, как угли. На ее теле выместит он свою жажду страстного отмщения. А она примет это, как стихийную кару.


предыдущая глава | Долгое молчание | cледующая глава



Loading...