home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


13

При каждом удобном случае Инджи задавала вопросы о запутанных отношениях, о семейных парах, о семьях, которые так переплелись ветвями, что трудно было отделить одну семью от другой, а настоящее от прошлого.

Но в Дростди она больше ни о чем не спрашивала, потому что первый же ее невинный вопрос о матери Матушки и об отношениях между Бергами и Писториусами был встречен ледяным молчанием. Служанки в кухне отворачивались, утыкались носами в кастрюли или яростно начинали начищать серебро. Датские доги удирали на улицу, а генерал отделывался сердитыми неопределенными звуками.

Матушка сидела и мечтала в эркере, выходившем в сад, на дубы, и бормотала что-то о своем ангеле-хранителе и о Благословенной Деве Марии. Поэтому Инджи искала других помощников. Но, зашнуровывая утром ботинки, смазывая руки и лицо солнцезащитным кремом и забрасывая рюкзак за спину, она прежде всего задавала себе вопрос, витавший на границе ее сознания с тех пор, как она, прикасаясь кончиками пальцев к чисто выбритым щекам Марио Сальвиати, вглядывалась в его лишенное выражения лицо, которое могло быть высечено из камня, а потом побито дождями и ветрами.

Этот вопрос, который — она понимала — был полубезумным, все же оставался обоснованным: неужели ты, глупая девчонка, влюбилась в старого, старого мужчину? В слепого? Ты, живущая тем, что другие люди вызывают с помощью цветов и образов? Ты ведь сама художница, Инджи Фридландер — и тебя привлекает человек, живущий в темноте, без красок, в ночи? Ты, которая не может пойти на горную прогулку без плеера, которая всегда окружена звуками и вздохами ветра — так почему ты влюбилась в безмолвие, в свою противоположность?

Где оканчиваются сочувствие и жалость, где начинается любовь? Где заканчивается любопытство к этому городу с его скрытыми тайнами и начинается влечение к одному из его обитателей? Разве это не простое олицетворение тайн, которые ты пытаешься разгадать? Она распекала себя с каждым взмахом щетки для волос.

Сегодня ее волосы трещали от электричества, трепеща от возбуждения ждущего ее дня. Факс, который она собиралась отправить в Кейптаун, скомканный лежал на туалетном столике.

Все сделалось таким далеким: Столовая Гора, оживленные улицы, музей и картины, вставленные в рамы, ее стол с компьютером, кипы почты и финансовых книг, факс, и сплетни об искусстве, и перехватывание денег в коридорах. А здесь, думала Инджи, так яростно расчесываясь, что кожа на голове порозовела, есть светло-вишневая бугенвиллея, и павлиньи хвосты, которые свешиваются с беседки, как водопад глаз, фонтан, от которого веет прохладой и мхом, и рыбки, мелькающие под солнечным блеском воды.

Здесь пахнет виноградом, гниющим на плитках внутреннего дворика, и вода из разбрызгивателей протягивается большими, изящными арками под дубами; и датские доги — если взять их с собой на прогулку, они трусят рядом счастливо и легко, иногда переходя на галоп, если унюхают что-нибудь интересное впереди.

И подъездная дорожка Дростди с ее соснами, образующими над головой свод, с запахом сосновых иголок и смолы; сотни голубей, которые воркуют, укрывшись от солнца; запахи с полей — пахнет землей, которую перевернул плуг; здесь тракторы и дружелюбные работники, которые опираются на лопаты, чтобы помахать ей, когда она проходит мимо.

Ей нравилась белая уличная пыль, казавшаяся прохладной по утрам, но безжалостно запекавшаяся под солнцем к одиннадцати часам и излучавшая жаркие волны к полудню, так что Гора Немыслимая кажется черной, а ее скалы — жестокими и темными, а небо наливается синевой, которой больше нигде не найти.

Ей нравилась праздность на веранде лавочника, и парочка бездельников, прибредавших каждое утро из Эденвилля, чтобы околачиваться там, время от времени перебираясь в тень у конторы адвоката Писториуса вслед за солнцем — все равно их приятели ожидали там консультации. Ей нравились запахи и шум перед магазином: влажный запах сахара, запах муки, и парафина, и табака, лязг старомодной кассы, покупательницы, бережно завязывающие сдачу в косынки и выходящие на веранду, чтобы отдышаться там немного, а потом вернуться обратно в магазин и сделать еще какую-нибудь небольшую покупку.

И пустынная железнодорожная станция, где Инджи иной раз садилась на скамейку на платформе, представляя себе прибытие поезда с юными военнопленными. Она воображала оживленных загорелых молодых итальянцев, наспех сколоченные скамейки с сидящими на них горожанами и фермерами, слышала свисток паровоза, опережающий появление поезда.

А все те события, что произошли здесь за долгие годы! — думала Инджи. Но воспоминания сделались такими потрепанными и обветшалыми, их разметал ветер. Страстные желания и надежды, ревность и предательство: вот какие слова возникали в голове Инджи, когда она шагала вверх по Дороге Вильяма Гёрда, энное количество раз мимо Маленьких Ручек, с наушниками в ушах, а волосы ее развевались на ветру.

Все кругом и кругом, вокруг всего города, шептались работники и старухи у калиток. Молодая мисс все ходит и ходит, все кругом и кругом. Вот опять идет, осматривает все вокруг, но непохоже, чтобы она чего-то добилась со Спотыкающимся Водяным — эти Берги глухи к иностранным деньгам, у них свои есть, они люди сами по себе.

Меня просто беспокоит то, как они обращаются со стариком, думала Инджи. Он живет, как пленник, а генерал охотится за тем, что он знает. Да еще и эта женщина без лица в задней комнате, рядом с Немым Итальяшкой. Поговаривают, что, когда она выходит на прогулку, она должна пройти вниз по коридору мимо угольной комнаты и прачечной, и мимо старых кладовых, и по лабиринту коридоров и комнат, бывших раньше жильем для рабов. А потом сквозь скрипучую старую калитку, сделанную из досок, сорванных с Четвертого Корабля, из досок, прибитых волнами к берегу и принесенных сюда. Первой вещью, сделанной из них давным-давно, была повозка, потом грубые платяные шкафы в первых мазанках, построенных фермерами, которые рискнули добраться досюда из Кейптауна; потом доски распилили, чтобы сделать двери.

И теперь все, что осталось от того корабля — эта калитка. Во всяком случае, так говорят в кухне, где, похоже, предпочитают говорить о калитке, чем о той несчастной женщине в комнате сзади. Они лучше заблудятся в собственной болтовне о делах давно прошедших дней, чем позволят выскользнуть хоть слову о ней, предпочтут протолкнуть тарелку с едой для нее под калитку и убежать прочь, как делает трижды на дню принцесса Молой. А потом бежит прочь по плиткам внутреннего дворика, и передник высоко задирается на ее ногах, убегает от женщины-призрака, и от страха руки ее покрываются мурашками, и она показывает их Инджи, затаив дыхание.

Вот эти мысли и привели Инджи в приемную адвоката. Было одиннадцать, и пешая ходьба вызвала у нее сильную жажду, так что она заскочила в магазин за кока-колой, и все повернули к ней вопрошающие взгляды и начали перешептываться.

И вот она прошла мимо медной таблички, гласившей: «Адвокатская контора Писториус. Уголовные, нотариальные, недвижимость, водное право», и толкнула дверь. Приемная была переполнена, служащий поднял на нее глаза. Инджи объяснила, что пришла с визитом вежливости, а не по делу, и ей сказали, что да, адвокат примет ее прямо сейчас, как удачно, что у него сейчас перерыв на чай.

Инджи уже видела рыжие волосы Писториуса, его веснушчатое лицо и манеры клерка, когда он шел по городу и кивал ей, думая о своем. Он не унаследовал вспыльчивого характера своего прадеда, фельдкорнета, или чопорности и сварливости деда, адвоката, взявшего к себе на службу Пощечину Дьявола. Эти качества заметно ослабли через поколения. Он такой пресный маленький человечек, думала Инджи, типичный провинциал, который ничего не может поделать и рабски придерживается догматов и условностей этого городишки.

Он был сыном младшей дочери Писториусов, Жанны, той, что мирно спала в своей постельке, когда ее сестрица Гвен выскальзывала из своей тотчас же, как заслышит храп отца и сонные вздохи матери. Он частично унаследовал осторожность матери; он просто идеальный человек для того, чтобы унаследовать семейную практику, думала Инджи, чтобы со всей дотошностью маленького городишки охранять сейф, набитый тайнами прошлого. Не больше, чем обычный бумагомаратель, человек, который никогда не сможет постичь исторической ценности своего собрания документов.

Он немного растерялся, завидев ее, особенно когда узнал, что это просто визит вежливости. В такой роли он чувствовал себя неуютно, в особенности потому, что был одет по-деловому, в темный костюм, присущий его профессии, и некий старомодный галстук.

— Просто поговорить? — удивленно уточнил он, когда служащий впустил Инджи в комнату и предложил ей чаю.

— Собственно, поболтать, — улыбнулась Инджи, протягивая ему руку. Она распарилась от быстрой ходьбы и все еще держала в руках свою колу. Наушники болтались у нее на шее. — Просто сказать «привет».

— О, пожалуйста, присаживайтесь.

Он начал перекладывать и поправлять документы на столе, но Инджи запротестовала:

— Не беспокойтесь, уж я-то хорошо знаю, что такое конторский беспорядок. Я работаю с художниками, не забыли?

— О… — он пригладил волосы.

— Вы давно здесь работаете?

Он рассмеялся.

— Столько, сколько себя помню. Я еще ребенком приходил сюда, чтобы заточить отцу карандаши и подшить документы. Поэтому мне показалось разумным изучить юриспруденцию и последовать по его стопам. Мой прадед…

— Да, я вижу, его вывеска до сих пор висит снаружи…

Он пожал плечами.

— Какой смысл снимать ее, да будь я хоть Тербланш. Нас все знают, а клиенты не из города бывают у нас крайне редко.

— И мне кажется, что подобного признания достиг ваш прадед фельдкорнет Писториус. — Инджи по красивой дуге швырнула банку из-под колы, и та с грохотом упала в корзинку для бумаг. Адвокат подпрыгнул, то ли от ее слов, то ли от грохота, она не поняла.

— Да… — выдавил он, и тут принесли чай. Они молча сидели, пока средних лет секретарша не разлила чай и не удалилась с понимающей улыбкой. Да ведь он не женат, сообразила Инджи, так что сегодня же вечером женщина посвятит всех своих друзей в подробности того, как городская девица посетила богатого молодого наследника.

— Типичный маленький городок, — заметила она, — напичкан сплетнями. — Это опять испугало адвоката. Инджи обратила внимание на то, что все ее замечания оказываются для него совершенно неожиданными.

— Да, — промямлил он, отхлебнув горячего чая. — Я думаю, это своего рода дух общества. Люди заботятся друг о друге.

— Вы в этом уверены?

Он вопросительно посмотрел на Инджи и поставил чашку, сказав вдруг довольно бесцеремонно:

— Вы очень критичны для постороннего человека.

Инджи не могла не обратить внимания на резкость в его голосе. Она махнула рукой и увидела, как вспыхнули его глаза при виде браслетов на запястьях.

— Это просто шутка, не стоит беспокоиться. — Она бросила взгляд на документы, разбросанные по столу. — Я знаю, что вас ждут клиенты. Вы очень занятой человек. Но я надеялась, что вы сможете мне кое в чем помочь.

Он вскинул брови.

— Мне показалось, это был просто визит вежливости?

— Может, мне стоит сначала оплатить вопрос? — пошутила Инджи.

Он засмеялся.

— Я постараюсь помочь. В чем именно?

Инджи нахмурилась, вздохнула и молча стала разглядывать свои ладони. Она почувствовала, что адвокат устремил взгляд на ее майку, и бессознательно подергала себя за волосы.

— Ну же? — Теперь он играл привычную роль.

— Дростди. — Инджи замолчала, надеясь, что он хоть что-нибудь произнесет, но не дождалась и продолжила, тщательно подбирая слова. — Очень странное место. Старый дом, конечно, прекрасен, но…

Она подняла глаза и увидела, что адвокат напрягся. Он вертел в пальцах ручку, и одно его веко дергалось.

— Да?

Инджи опять помолчала.

— Я… — Она заколебалась. — …я говорю то, чего не следует говорить?

— Собственно, вы пока еще ровным счетом ничего не сказали, мисс Фридландер, кроме того, что это прелестный дом.

— Да, действительно прелестный. И в нем живут такие интересные люди…

— Интересные — да, это, бесспорно, правильное слово. — Он снова засмеялся, довольный тем, что чаша весов склонилась в его сторону.

— Ну… я…

Адвокат внезапно наклонился вперед с решимостью, полностью перечеркивающей его прежнее чиновничье поведение.

— В чем, собственно, состоит ваш вопрос?

Инджи посмотрела в бледно-голубые глаза, на веснушки, окружающие слишком розовые губы. Рука, державшая ручку, замерла. Он ждал. Из приемной доносились голоса Звонил телефон. От чашек с чаем медленно поднимался пар. На стене висел диплом в рамочке.

— Там есть старик… — запинаясь, выговорила Инджи, сердясь на себя за то, что создает проблему на пустом месте.

— Марио Сальвиати. Мистер Марио Сальвиати, — повторил он с расстановкой, тоном, который Инджи не вполне поняла.

Она кивнула.

— Да… и…

— И…?

Инджи говорила тихо, словно была на исповеди, словно озвучивала то, что долго скрывала, что хранилось у нее где-то глубоко внутри.

— И женщина без лица.

Он бросил ручку и выпрямился.

Снаружи снова раздались голоса, потом постучали в дверь. Адвокат бросил резко и быстро:

— Войдите!

Вошла секретарша.

— Вам нужно идти в суд, звонил прокурор, слушание начнется через полчаса.

— Приготовьте мне, пожалуйста, дело.

Секретарша начала суетиться, шумно выдвигать стальные ящики шкафчика для документов, и Инджи больше ничего не смогла спросить. Она дрожала. После поспешного рукопожатия ей пришлось снова выйти на солнцепек, под пытливые взгляды.


предыдущая глава | Долгое молчание | cледующая глава



Loading...