home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


14

Год, проведенный фельдкорнетом Писториусом в вельде, с черной повозкой, запряженной быками, очень обострил его инстинкты. И, стоя рядом со своими людьми под деревьями и глядя на Меерласта на веранде, он шестым чувством понимал, что все идет не так.

Сиела исчезла с чернокожим фельдкорнетом Молоем, пообещавшим ей ванну и чистую одежду; Меерласт Берг мерил шагами веранду, хромая на черной деревянной ноге и не отрывая взгляда от черной повозки.

Фельдкорнет Писториус знал, что над ним, его людьми и повозкой витает слабый запах соли и разложения, походивший на запах мяса, подсоленного и провяленного с тимьяном и кориандром, однако от этого запаха рот не наполнялся слюной, потому что в нем угадывался запах человеческой плоти. Со временем вонь от детских ручек сделалась еще сильнее.

Она проникла в нашу одежду, думал Рыжебородый Писториус, мы вдыхаем и выдыхаем ее. Он припомнил фермерских псов, обездоленных, когда британские войска сжигали дотла фермерские дома и амбары, отправляя женщин и детей в концентрационные лагеря. Во время блужданий черной повозки по равнинам эти псы учуяли запах и стали преследовать их, боясь подобраться поближе, но в своем одиночестве буквально привязанные к ним запахом мяса и соли. Свора выросла до дюжины псов, они рассыпались веером и трусили за повозкой, вывалив языки. Всадники пытались отогнать их, они отбегали, но обязательно возвращались.

Конечно, имелся риск, понимали солдаты, что псы выйдут из-под контроля — возрастало их количество, возрастала и дерзость. Они брели от одной разоренной фермы к другой, и все новые псы присоединялись к своре. По ночам они сворачивались в клубок за кругом, образованным светом костра, иногда исчезали на пару дней, чтобы загнать овцу, сбежавшую от выжигавших землю британских патрулей. Овцы дичали и прятались в каменистых холмах, и однажды Рыжебородый видел, как псы, умелые, как свора диких охотничьих собак, напали на овцу и разорвали ее на части. Через день-два они возвращались, чуть успокоившись, с раздутыми брюхами, и лениво отходили в сторону, когда люди пытались прогнать их.

Однажды настал день, когда в отряде вспыхнул спор — куда идти дальше; они спорили о возможности столкнуться со шпионами; о том, как трудно разбить вечером лагерь после того, как они находили пересохшее русло, где можно спрятать повозку, замаскировав ее колючими ветвями.

Деревянная нога Меерласта постукивала по веранде, на горе выли шакалы, а Рыжебородый вспоминал, как ему пришлось вытащить маузер и выстрелить в ближайшего пса — главного в своре, того, что рискнул подойти к повозке совсем близко. Пес, помесь риджбека и восточно-европейской овчарки, завизжал, упал, перекатился в пыли и остался лежать, подергиваясь. И тогда прорвалась долго сдерживаемая ярость и разочарование, мужчины начали палить в собак, а Сиела визжала и просила их прекратить. Псы кинулись врассыпную, мужчины верхом помчались вдогонку. К тому времени, как они пришли в себя, тридцать три пса лежали на равнине и на склонах близлежащего горного хребта. Некоторые еще были живы, и ему, фельдкорнету Писториусу из президентской охраны ЮАР, пришлось подойти к каждому и лично добить их.

Он шел там, по равнине, и думал о руках, гладивших этих собак, о верандах, на которых они когда-то лежали, о детях, с которыми эти собаки когда-то плескались в речках или играли в мяч.

В ту ночь Сиела утешала его, словно гнев ее давно прошел, словно она здесь для того, чтобы заботиться о нем, словно она любит его, но он понял это лишь на следующий день, когда они оглянулись и увидели ворон, круживших над трупами собак.

А сейчас фельдкорнет Писториус повернулся к своим людям и вздрогнул, свежим глазом увидев их лица: казалось, изнеможение настигло их только сейчас, когда появилась возможность закончить странствия. Переполненный усталостью, которая так долго, незамеченная, копилась в нем, он изучал их лица. Как близко он узнал их всех за прошедший год! Их причуды, их взаимные предательства, их привязанности, их антипатии. Сначала они были соратниками, потом стали друзьями, потом дружба рухнула из-за напряжения и трудностей, потом они стали ненавидеть друг друга, а теперь превратились в команду жертв.

— Чего вы хотите? — спросил он и увидел на их лицах глаза голодающих бродячих псов, жаждущих, чтобы их погладили, мечтающих о знакомых домашних запахах, о привычных семейных ритуалах. Он увидел страх перед вельдом, перед диким пространством и лишениями. Он вспомнил, что в гражданской жизни все они были достойными молодыми людьми — юристами, преуспевающими фермерами, бухгалтерами; гордостью Республики.

И он понял, что они поставлены на колени, уничтожены, а по тому, как они украдкой следят друг за другом, мог точно сказать, что это больше не люди, а звериная стая. Вы охотитесь в стае, думал, он, глядя на них. Это бесприютные бродяги, которыми я командую, которые странствовали со мной и в чьем уничтожении я, их офицер, сыграл свою роль; военное отребье со шлюхой верхом на быке, они целый год насиловали женщину, молча терпевшую все это за кустами и скалами, а теперь исчезнувшую с чернокожим фельдкорнетом, а мы понятия не имеем, какой платы она потребует.

— Пойдем дальше? — спросил он. Они смотрели на него, но не видели; они наблюдали друг за другом, они дышали в унисон, как стая, они… Он поднял маузер и направил на них. Они отпрянули.

— Чего вы хотите? Закопаем золото или потащимся дальше?

Он чувствовал запах их пота, их беспокойство по поводу решения, которое требовалось принять. Над ними нависла уставшая тень старого президента; они думали о женщинах в концентрационных лагерях, которые отрезали ручки у своих детей перед тем, как завернуть их трупы в брезент, засыпать их гашеной известью и предать земле. Они думали о матерях, которые отдали им эти маленькие ручки, чтобы засолить их. Он чувствовал, как детский мизинчик царапает ему желудок.

И тогда он повернулся к Меерласту.

— Мистер Берг!

— Да, фельдкорнет. — Мужчина в экстравагантной шляпе подошел к нему. Куда-то исчезла хромота — он шел со вновь обретенной уверенностью.

— Куда вы поведете нас?

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что нам нужно найти потайное место. — Рыжебородый посмотрел на своих людей, сообразил, что все еще целится в них, и опустил ствол. — Сначала нужно закопать золото.

— Выше в Горе Немыслимой есть пещера бушменов.

Но Рыжебородый помотал головой.

— Нет, в пещере начнут искать в первую очередь.

— Дальше на юг есть выступ.

— А там во вторую очередь.

Меерласт потер глаза.

Он на добрую голову возвышался над уставшими мужчинами вокруг. Я могу стереть их с лица земли одним щелчком, подумал он, словом или жестом. Они походят на сорняки, дрожащие от ветра, эта жалкая команда, в чьей повозке находится золотой резерв республики — можно в это поверить? Потом вгляделся в напряженные ярко-синие глаза фельдкорнета и решил: пожалуй, лучше действовать осмотрительно.

— Есть еще старая копь…

— Нет, старая копь — это третье на очереди место.

— Так где же?

Один из людей шагнул вперед.

— Невозможно спрятать повозку такого размера.

Меерласт показал на небо.

— Сегодня нет луны. Мы можем передвигаться молча.

Еще один пробурчал предупреждающе:

— Предательство.

— Боже, — пробормотал Рыжебородый, — это государственный резерв…

— Нужно разделить его на четыре части и спрятать каждую по отдельности.

Рыжебородый полыхнул глазами.

— Ты с ума сошел? Мы этого не сделаем! Как ты собираешься охранять четыре клада?

Тут еще один спросил:

— А с чего ты решил, что мы можем доверять этому?

Теперь все взгляды устремились на Меерласта, пошатывавшегося на своей деревянной ноге. Тот взмахнул шляпой; слишком величественный жест для подобного случая, подумал Рыжебородый. И человек этот слишком экстравагантен — весь его дом излучает страсть, любовь к деньгам. Слишком демонстративно — как те внезапно разбогатевшие семьи в Трансваале, что нашли на своей земле золото.

Осторожно, подумал он. Осторожно.

— Я… — начал Меерласт.

— Нас направили к нему надежные люди, — напомнил Рыжебородый. — Нас заверили, что он вполне достоин доверия. — Он взглянул на Меерласта. — Мы должны закопать золото в самом заурядном месте, где никому и в голову не придет его искать. Где нет никаких ориентиров. На Божьей голой земле.

— На Божьей голой…? — переспросил Меерласт.

— Да, — отрезал Рыжебородый. — И мы продумаем план, чтобы быть уверенными, что ни у кого не будет всей информации о том, где золото.

— И как ты собираешься это сделать? — поинтересовался один из его людей. Они нетерпеливо ерзали в темноте. Появилась вечерняя звезда, из свежеполитого огорода неподалеку повеяло илом и растениями.

— Бог знает, — спокойно ответил Рыжебородый. — А мы должны все проделать правильно. Война в один прекрасный день закончится, и тогда все взоры обратятся на нас. Вы это понимаете?

— Да, — ответили они в один голос.

— Только двое будут знать, где золото, — продолжал Рыжебородый. — Ты и я. — Он показал на Меерласта. — Но ни у тебя, ни у меня не будет полного знания.

— Как…

— У тебя есть черная ткань? — спросил Рыжебородый Меерласта. — Нам нужны повязки на глаза. И чтобы хватило всем, в том числе и нам с тобой.

— И фельдкорнету-кафру, — добавил Меерласт.

— Зачем?

— Он возвращается сюда. Он забрал вашу… — Меерласт замялся. — Он забрал вашу… женщину туда, где о ней позаботятся.

Рыжебородый отвернулся.

— Принеси повязки. — Он стоял и смотрел в ночь, слушая, как волочится по траве деревянная нога Меерласта, как он хромает по веранде и по деревянным полам в доме. В сыром огороде квакали лягушки. На горе снова завыл тот же шакал. Он потер лицо, и рука показалась ему холодной на пылающих щеках.

Слишком долго; слишком долго и слишком далеко. Слишком много навалили нам на плечи. Когда старый президент отдавал нам свой приказ, он уже не мог мыслить ясно. Война играет с людьми такие шутки: ты и не понимаешь, как она разъедает твою рассудительность, будто вода разрушает стены канавы, и все рушится раньше, чем ты успеваешь это понять. О Господи, помоги нам сегодня. Помоги нам чтить нашу республику, помоги нам принять верное решение. Искупи наши грехи. Господи, спаси нас.

— Господи, спаси нас. — Он услышал негромкое эхо, поднял глаза и увидел темные лица вокруг. Все они шептали то же самое. Он почувствовал, что борода его стала мокрой от слез.

— Господи, спаси нас, — тихонько повторил он, пошел к веранде, поднялся по ступенькам и вошел в ярко освещенный дом с книгами, изящной мебелью, охотничьими трофеями и прочими признаками денег и утонченности.

Игнорируя бокалы, он взял хрустальный графин с шерри, стоявший на серебряном подносе около масляной лампы. Он не знал, что Меерласт следил за ним от входной двери, когда жадно пил прямо из графина, и шерри стекало ему в бороду, смешиваясь со слезами. Черные повязки, которые Меерласт наспех нарезал из куска траурной ткани, свисали у него из рук, как мертвые скворцы.

Каждый уже решил, что остальные члены отряда должны умереть.


предыдущая глава | Долгое молчание | cледующая глава



Loading...