home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

Когда на смену этой ужасной ночи пришел рассвет, черные повязки, которые люди из черной воловьей повозки повязали друг другу на глаза, превратились в стаю черных скворцов, которые годами кружили над тростниковой изгородью за Перьевым Дворцом Меерласта. В летние дни они слетались на ветви фигового дерева, растущего во дворе адвокатуры Писториуса.

Каждый житель Йерсоненда знал, что скворец — птица без стыда и совести.

Никто не стал бы использовать скворца в качестве символа для семейного герба или печати.

Скворец — это совсем не то же самое, что голубь, который олицетворяет мир, или журавль, символизирующий достоинство, или ласточка, которая обозначает смену сезонов, или сова, воплощающая в себе мудрость.

Скворец — это птица, несущая с собой дурное предзнаменование, напасти и сплетни. Скворцы летают шумным роем, с криками накидываются на любые посевы, уничтожают все съедобное и тут же уносятся прочь.

Местные жители, считали, что в качестве Кары Господней скворцы должны будут напоминать им в течение всей жизни о том, что случилось в ту ночь на Полях Печали, возле Золотой Копи.

«Им» — конечно, имелось в виду фельдкорнету Писториусу, Меерласту Бергу и их потомкам. Каждый знает, что можно сколько угодно пытаться расстрелять этих черных бестий из духового ружья или катапульты; но они сидят себе, как ни в чем не бывало, невредимы, словно бы и вовсе они не из плоти и перьев, а просто обрывки ночной тьмы или траурной одежды.

Бармен указал Инджи на стаю черных скворцов, назвав их «птицами-покрывателями», когда они пронеслись над городом, наполняя воздух пронзительными хриплыми криками.

— Птицы-покрыватели? — переспросила Инджи, но он тряхнул головой и исчез за стойкой, чтобы залить за воротник, в то время как посетители думали, что он ищет влажную тряпку, колет лед или нарезает лимоны дольками.

— Мне больше ничего не известно, — сказал бармен, — да и то немногое, что я знаю, это в основном местные сплетни да кривотолки.

Он перегнулся через барную стойку, обдав Инджи запахом перегара.

— Здешний народ тоже ничем не лучше скворцов. Вечно судачат, ссорятся, постоянно стремятся нагадить друг другу на головы…

Он усмехнулся.

— Я так понимаю, — Инджи решила воспользоваться тем, что бармен был явно в настроении поболтать, — что здешние жители не хотят разговаривать о событиях прошлых лет.

Он снова ухмыльнулся, протирая стакан белым полотенцем.

— Они берегут силы для того дня, когда золото таки найдется. Каждый надеется урвать себе часть. Даже всего лишь пара монет может круто изменить жизнь многих, из тех, кто живет в этом захолустье.

— О? — Инджи задумалась на мгновение, взболтав мутную пену в своем стакане. — Вы хотите сказать, что люди до сих пор верят в эту историю о кладе? Они действительно надеются…

— Они думают о золоте каждый божий день. Для них это уже давно стало значить намного больше, чем просто золотые слитки.

— Что же тогда? — спросила Инджи.

Он снова потряс головой, в то время как два молодых фермера вошли в бар, стуча по полу тяжелыми ботинками. От них несло потом и овечьей шерстью. Шумно поприветствовав бармена, они присели за стойку. Инджи допила свой напиток, попрощалась, кивнула другим посетителям и отправилась прочь.

Она шла по следам черной воловьей повозки и не знала этого — но, тем не менее, — они поднимались вверх по дороге, на которую она ступила; и что Меерласт вместе с Молоем-фельдкорнетом ждали ее, а рыжебородый Писториус щурился потому, что он мог разглядеть человека с деревянной ногой и широкополой шляпой с белоснежным пером, но от его взгляда так же не ускользнула и другая, расплывчатая фигура. Может быть, это было из-за того, что солнце светило ему прямо в глаза, но это совершенно точно была молодая женщина в странной одежде.

Он потряс головой и подумал, что это уж слишком.

Он смотрел, как Инджи шла по пыльной дороге, на Меерласта, кланяющегося и снимающего шляпу, так что перо касалось пола, и думал: «Только до этих пор, Господи, но не дальше…»

Той ночью, после того как его люди, извинившись перед Меерластом, все же связали ему руки за спиной, но так, чтобы это не причинило ему вреда, он направил своего коня в галоп, на поиски Сиелы Педи, в то время как черная воловья повозка со скрипом тронулась с места.

Был уговор, что после того как они покроют достаточно расстояние, и сделают столько поворотов, сколько нужно, чтоб хорошенько запутать Меерласта, один из его людей, отправится верхом обратно, чтоб встретить Писториуса сразу по возвращении от Сиелы Педи.

Потом они должны были вновь воссоединиться с остальными.

По пути Рыжебородый думал о том, что он скажет Сиеле. Вновь и вновь он бормотал извинения, мольбы, объяснения. Он добавлял строки из Библии, спорил и цитировал законы и книги по юрисдикции, вспоминал старые поговорки, в то время как его глаза сверкали от стыда и раскаянья.

Он приехал в Йерсоненд в два часа ночи. Он слышал, как стая собак, сопровождавшая черный воз, громила город, разоряя все вокруг. Дикий лай и рычание разносилось повсюду. Он наткнулся на жалкие останки нескольких городских собак. Одна из них была все еще жива, и Писториус остановился, чтоб перерезать ей горло. Ему подумалось, что немногим уткам и гусям суждено пережить эту ночь, но хотелось надеяться на то, что стая удовлетворит голод до того, как доберется до овец.

Он без труда нашел то место, которое в будущем станет известным как Перьевой Дворец Меерласта. Его лошадь оказалась напротив маленького тихого домика с белым фронтоном, и он ощутил невыносимое желание развернуться и исчезнуть, вернуться в Трансвааль, в родные места, навсегда забыв обо всем, что случилось.

Позже, в течение всей своей жизни, он будет часто возвращаться к этому моменту, к этим пятнадцати минутам сомнения и всех тех эмоций и мыслей, что обуревали его; он будет вспоминать о том, как почти поддался страху и сиюминутному желанию сбежать.

Однако ему был дан знак свыше, заставивший его принять решение остаться: падающая звезда, которая мерцающей стрелой пронеслась по черному ночному небу. Лай собак вдалеке был единственным звуком, который нарушал тяжелую тишину, в тот момент, когда он, сидя верхом на лошади, поднял глаза и увидел эту звезду, и след от нее, похожий на огромное страусовое перо.

Полет этого небесного пера по ночному небу стал для Писториуса предзнаменованием; он должен остаться в Йерсоненде, подумал он, начать новую жизнь здесь, не ветреную как у пушинки, а как следует пустить корни в этом городке, как дерево или камень. В любом случае, кому-то нужно было охранять золото. Если это должен был быть он и человек с деревянной ногой, так тому и быть. Он впился каблуками в бока лошади и объехал вокруг дома, к черному входу. Спешившись и погладив до смерти напуганного сторожевого пса, которому по счастью удалось избежать встречи со стаей обезумевших собак, он негромко постучал в дверь.

Прошло достаточно много времени, прежде чем дверь открылась и заспанная служанка выглянула наррку.

— Я ищу женщину по имени Сиела, которая приехала с нами.

Девица сонно посмотрела на него.

— Она с Молоем.

— Где он сейчас?

— Эденвилль. Дом с двумя парадными. — Она указала рукой направление.

— Спасибо.

Он хотел уже было уйти, но перед этим добавил:

— Смотри, не вздумай никому говорить о том, что я был здесь.

Он предупреждающе приподнял палец и провел другой рукой по своему маузеру.

— Если кто спросит, отвечай, что это был какой-то бродяга. Я ясно выразился?

Она испуганно кивнула и захлопнула дверь. Сон с нее как рукой сняло.

Он вернулся в седло, внезапно осознав, что время уже далеко за полночь. Послав коня в галоп, он быстро добрался до Эденвилля, где без труда обнаружил описанный служанкой дом. Жилые дома в этом поселке тесно прижимались друг к другу, загоны для домашней птицы прилегали прямо к ним, а так же рядом ютилась пара соломенных хижин, наспех сделанных по примеру тех, что строили на северо-западе. Дом Молоя, единственный из всех, был построен из светлого камня. Он постучал.

Фельдкорнет Молой открыл дверь, и Писториус мгновенно осознал две вещи: первая заключалась в том, что, судя по выражению его глаз и лица, Молой знал что-то о той гнусной истории, что произошла с бурским офицером и женщиной по имени Сиела Педи, а вторая, что он — Писториус, находился сейчас на его территории.

Стены небольшою дома были выкрашены в зеленый цвет, и Писториус не ожидал увидеть, что он был вполне неплохо обставлен. Сиела сидела за столом возле мерцающей свечи. Она выглядела так, словно избавилась от какой-то тяжелой ноши, тяготившей ее, или, может быть, это Писториусу только показалось.

Пару секунд все трое обменивались взглядами. В комнате повисло тяжелое молчание: женщина за столом, со свечой, отбрасывающей ее огромную тень на стену, чернокожий фельдкорнет, замерший, все еще держась за ручку двери, и рыжебородый Писториус, чувствующий себя нарушителем спокойствия.

— Сиела, я хочу поговорить с тобой.

— Что ж, говори, — ответила девушка, и он не увидел ни гнева, ни страха в ее глазах.

Она просто сидела на своем месте, возможно, слишком утомленная и истощенная всеми теми ужасами, которые ей пришлось пережить после того, как ее похитили.

— Мы можем побеседовать наедине?

Дом был слишком маленький, и потому все трое понимали, что единственная возможность для приватной беседы была только снаружи. Молой отступил в сторону, пропуская Сиелу.

В такой ранний час темнеющая громада горы выделялась на фоне ночного неба.

Молой вернулся внутрь и закрыл дверь. Двое остановились возле лошади Писториуса. Сиела выжидающе скрестила руки на груди.

— Сиела, я думаю, что нашему каравану стоит сейчас затаиться здесь на какое-то время.

Она кивнула, но ничего не ответила.

— Я могу устроить тебя на работу в дом Меерласта Берга. В кухонной пристройке…

Она резко подняла на него глаза.

— Нет!

— Я предлагаю тебе возможность получить достойную работу и жилье, а ты…

— Я остаюсь здесь.

Она была намерена твердо стоять на своем.

— Сиела… — он придвинулся ближе.

— Разве того, что ты получил, недостаточно?

— Сиела… я…

Она посмотрела ему в глаза.

— Я знаю, что ты спас меня от множества несчастий и невзгод в первый раз. И позволь мне сказать: несмотря на то, что ты все это заварил, ты всегда вел себя достойнее остальных. Эти… эти… псы!..

— Сиела.

Лай бешеной стаи разносился на много миль вокруг. Внезапно раздался выстрел. Кто-то пытался прогнать мародеров из своего курятника: они услышали куриное квохтанье, а потом звук захлопывающейся на железную задвижку двери.

— И я знаю, — добавила она тихо, отвернувшись от него, — что у тебя ко мне есть… чувства.

— Чувства?

— Да.

Она все еще стояла, повернувшись к нему спиной.

— Да… чувства к этой чернокожей девушке.

Фельдкорнет Писториус заглянул в самую глубину своей души. Нет. Он подумал, нет, я ничего не чувствую. Я не должен ничего чувствовать, потому что у меня есть другие обязательства: у меня впереди другая жизнь. Я должен покончить с этим делом, раз и навсегда. Все должно закончиться здесь и сейчас.

— Если ты хоть словом обмолвишься кому-нибудь, — сказал он, и его слова обрушились на ее плечи, словно удары кнута, — о том, что произошло по дороге, я пристрелю тебя, как собаку, а потому вложу пару монет в твою мертвую руку. Я имею полномочия казнить любого, кто посмеет украсть казенные деньги.

Он поднял глаза на черный силуэт горы. Господи, дай мне силы.

— И скажи Молою, что это касается его в той же степени. Я не знаю, что ты ему успела наболтать, но я вижу, что он что-то знает. Скажи ему, что Рыжебородый пристрелит его, как помойного пса. И ему тоже достанется немного золота. Посмертно.

Сиела Педи осталась стоять одна, в то время как мужчина оседлал своего коня и галопом умчался в ночь. Затем дверь открылась, и Молой отвел ее внутрь дома. Он чувствовал, что с ней произошло что-то ужасное, но и представить себе не мог, что это было еще хуже, чем все то, через что ей пришлось пройти.

Он приготовил ей кофе, в то время как Писториус бешено гнал коня через поля.

Черный жеребец пронесся сквозь сон Инджи Фридландер, пока она спала в своей кровати. Она не знала, откуда взялся этот конь и куда направлялся, она не узнала всадника с его пылающей рыжей бородой, но копыта так страшно грохотали во сне, что она проснулась в холодном поту.

Это был сон, подумала она, сон о лошадях и чем-то ужасно страшном. И о других животных тоже. Мужчина и женщина, да, и любовь, которая не смеет быть названной по имени, извращенная, искалеченная любовь. Трагическая любовь, потерянная, вызванная обстоятельствами и одиночеством, и уничтоженная ими же.

Она встала с кровати, не в силах снова заснуть, и подошла к окну, сложив руки на груди.

Она вгляделась в ночное небо и метеор, вспыхнув в темноте, рассыпался по черному покрывалу дождем из мерцающих искр.

Похоже на перо страуса, подумала она. Но все исчезло так же быстро, как и появилось.

Я обязательно докопаюсь до правды, подумала Инджи, а также пойму, какое я имею отношение ко всей этой истории. Почему у меня такое чувство, будто бы события давних лет разворачиваются передо мной в данный момент, словно они имеют какое то особенное, тайное значение для меня и для всех, кто меня окружает?

Может быть, призраки прошлого не могут оставить эти места в покое, потому что никто так и не разобрался до конца в том, что же на самом деле произошло?

Возможно, то, что так и осталось незавершенным в прошлом, теперь упрямо пытается возродиться в настоящем? Этот город до отказа набит страданиями, жестокостью и жадностью, его отравляют сплетни и кровосмешение, и в то же время столько всего остается невысказанным и неясным.

Каждый день жара накрывает эти улицы, фермы и небольшие хижины полыхающим покрывалом, все те же голуби воркуют в ветках деревьев, и все те же камни лежат, раскаленные солнцем. Такое чувство, будто бы все здесь ничуть не изменилось с тех пор, как произошла история с черным возом, и останется таким же монотонным еще множество лет. Но под кажущимся спокойствием и обыденностью бурлит энергия подавленных воспоминаний и печалей.

Я должна снова начать рисовать, подумала Инджи, снова проваливаясь в сон.

Ее правая нога дернулась, пока она спала, и конь Писториуса ощутил каблук всадника на своем боку. Писториус без труда обнаружил то место, где он оставил повозку. Его товарищ спал, прикрыв шляпой глаза, а лошадь щипала траву неподалеку.

— Хаки! — гаркнул Писториус, бедняга испортил воздух с перепугу, но принял боевую позицию — маузер наизготовку, быстрее молнии.

— Слезайте с лошади, фельдкорнет! — вскрикнул парень, все еще в полусне. — Они подхватят вас там, наверху!

Пока они ехали в темноте, Писториус пристально искал глазами приметы, по которым можно было бы запомнить дорогу. Опыт подсказывал ему, что силуэт скалистого холма, который ты запомнил ночью, может выглядеть совсем иначе при дневном свете, но он так же был способен представить себе, как будет выглядеть ночной пейзаж днем.

Он присматривался к деревьям, но понимал, что деревья высыхают или их можно срубить, так что он обратил свой взгляд к суровым скалистым выступам и к высохшему несколько столетий назад ложу реки, к виднеющемуся вдалеке гребню горы.

Они добрались до верхушки холма, возвышающегося над черным возом. Лунный свет блестел на стременах, ружейных стволах и призрачных рогах волов, впряженных в воз. Фельдкорнет Писториус знал, что сейчас он проводит большим пальцем руки по острому, точно бритва, краю клинка.

Когда Инджи проснулась утром и откинула в стороны занавески, стая шумных черных скворцов пронеслась над Дростди по пути к адвокатской конторе Писториуса. Дурные птицы, подумала она, и повернулась к зеркалу, чтоб расчесать волосы.


предыдущая глава | Долгое молчание | cледующая глава



Loading...