home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


14

Любезная Эдит сидела под перечным деревом в обители Ордена Безмолвия. Откуда-то издалека доносились звуки города, напоминая стайки странных птиц, проносившиеся над самым горизонтом: вопли школьников, вышедших на перемену, призывные крики слугам поверх садовых заборов, голоса фермеров, переговаривающихся с рабочими. Для Эдит, уже привыкшей к осторожным шорохам, затаенному дыханию и безмолвным молитвам у ног Святой Девы, каждый звук был подобен яркой птичке. Словно пестрый зимородок над городской запрудой. Словно оранжевый виреон в тростниковых зарослях. Словно ярко-зеленая нектарница, трепеща крылышками подлетавшая к миске с подсахаренной водой, которую она всегда ставила на подоконник в своей комнате в Перьевом Дворце. Здесь Эдит узнала, что молчание есть дисциплина, убеждение, мир, вселенная-Бог. Она часто приходила сюда посидеть под перечным деревом и слушала щебет ярких птичьих стай, служивших голосом миру по ту сторону забора. Голоса, как она обнаружила, были облечены в плоть. У голосов был теплое дыхание, ласкавшее ухо и делавшее тебя человеком. И Любезная Эдит сидела на скамейке, которую мать-настоятельница назвала — Решение.

Решение была сделана руками матери-настоятельницы: она обожала плотничать и сделала прекрасные стулья, стоявшие в крошечной комнатке позади кухни. Она поставила Решение в самом дальнем уголке сада обители, потому что знала, что отсюда слышны голоса Мира — с большой буквы — во всей своей чистоте.

Скамейка была установлена здесь и названа Решением потому, что здесь сидели только неофиты Ордена, новички, собравшиеся принести обет молчания. Но до того им предстояли три месяца испытательного срока, перед тем, как обет будет принят безвозвратно и женщина станет полноправным членом Ордена Безмолвия.

Это были новички вроде Любезной Эдит, которые приходили посидеть сюда, когда тишина в комнатах, коридорах и капеллах Ордена начала отдаваться в их головах звенящим аккордом, превращаясь в нарастающий оглушительный рев, когда они начинали сходить с ума от желания услышать хоть какой-то звук — ласковый голос, смех или плач.

Это были молодые девушки, которые все еще продолжали говорить во сне, иногда громко вскрикивая, так что все сестры, вздрогнув, просыпались и, соскользнув с постели и на коленях выпрашивали у Господа поддержки для юной сестры, которая не может контролировать себя во сне.

Наказанием за разговоры во сне были дополнительные часы уборки, стояния на коленях перед статуей Христа, стирки и глажки. Почти каждая совершала время от времени этот грех, и только мать-настоятельница и две-три из самых старых сестер могли из года в год жить, даже не бормоча под нос, с плотно сомкнутыми днем губами, открывши во сне рот с вялым, мертвыми языкам.

По ночам к Эдит стали приходить сны о том, что к ней обращаются люди, но она не слышит ни слова. Рты открываются, языки двигаются, на лицах отражается нетерпение, люди хмурятся, они принимаются кричать на нее, артерии на шее вспухают от гнева, но она не слышит ни слова, потому что перед ней — толстая стена из стекла. Ей снился хор, в котором она пела; сотня ртов синхронно открывается в песне, дирижер ведет хор, театрально жестикулируя и взмахивая руками, но при этом стоит гробовая тишина.

Сейчас она сидела на Решении и прислушивалась к крикам школьников. Она слышала, как они дразнятся, хихикают и бранятся, и ей хотелось схватить звуки — ей, которая так боялась всегда, что люди станут насмехаться над ее неловкостью — и прижать голоса к груди, как теплых пушистых кроликов.

Ей хотелось гладить их, хотелось забрать их с собой в ее тихую комнату с кроватью с белыми простынями и двумя серыми одеялами, с маленьким комодом, с кувшином и миской для умывания, с маленькой чашей со святой водой на стене, распятием, статуэткой Святой Девы, с фарфоровой ночной вазой под кроватью, с полкой для сандалий, со ставнями и подоконником.

Она хотела расставить звуки там, разбросать их по комнате как цветы. Ей хотелось сделать ожерелья из жемчужин смеха, чтобы повесить их всем на шею, а матери-настоятельнице вложить в руки большой теплый звук, такой, чтобы можно было его обнять и прижать к себе.

Новенькая стоит во Вратах Безмолвия, думали старшие сестры и внимательно следили за ней из окон своих келий. Им было любопытно взглянуть, как она справится с этими чувствами. Они помнили свои собственные волнения и страхи, когда у тебя отнимают нечто столь привычное, когда, по сути, ты связываешь язык во славу Господа Иисуса и Матери Его и всех святых.

Они смотрели, как Любезная Эдит повернулась лицом в направлении буянящих школьников, как склонила голову на бок, чтобы лучше слышать их, видели, как начали шевелиться ее губы. Они знали, что, как и сами они когда-то, она сейчас прислушивается к собственному голосу, украдкой и в одиночестве, там, где, как ей казалось, мать-настоятельница ее не услышит.

А еще они знали, что в отчаянии она стала изображать чужие голоса, что она разыгрывала маленький спектакль. Она начнет изображать членов своей семьи, с которыми ей было запрещено видеться во время испытания, затем в ее мечтах поселятся и друзья, и наконец она зайдет настолько далеко, что станет придумывать людей — голоса, которые будут населять ее мир.

И, разумеется, Эдит изображала Меерласта с его низким голосом, и Ирэн, свою мать, с легкими интонациями ее особенного восточного акцента, и Карела, голос которого был так похож на отцовский, и слуг…

Эдит сидела там, повернувшись спиной к обители, чтобы оттуда не было видно ее лица, бормоча, шепча и мурлыча.

Возможно, говорили позже, ее любовь к Немому Итальяшке была карой для Любезной Эдит, потому что, когда пришло время, она не смогла принять обет молчания.

И конечно, тебя одарили таким голосом не для того, чтобы отказаться от него. Ее талант к пению — все, что было у Эдит, а сестры Ордена требовали, чтобы она проглотила его, и еще были эти сны — нет, кошмары — о безголосых хорах, исполнявших одну великолепную арию за другой без единого звука…

Проходили недели одна за другой, и Эдит начала чувствовать, что сходит с ума. Однажды вечером, как гласит предание, когда все двери были закрыты и все монашки стояли на коленях возле постелей, творя молитву, голос, напоминающих соловьиную трель, донесся из комнаты Эдит. Это золотая птичка в ее груди, как потом говорили люди, решила вырваться на волю. Когда в келью к Эдит вбежали всполошенные монашки, она сидела, скрестив ноги, на кровати, одетая в белую ночную сорочку. В экстазе она запрокинула голову и пела самую прекрасную песню — хвалу Господу и его дикому, удивительному Творению, песню, которую никто не слышал прежде и никогда не услышит впредь.

Это была лебединая песнь Любезной Эдит: с лицом, сияющим, словно Сам Господь омыл его в лунном свете, она прощалась с возможностью когда-либо присоединиться к Ордену Безмолвия в Йерсоненде. Мать-настоятельница собственноручно собрала вещи Эдит и, хотя было уже поздно, за руку отвела застенчивое неуклюжее дитя во Дворец Пера.

Она постучала в тяжелую парадную дверь. Когда Ирэн Лэмпэк с шикарными волосами до колен открыла дверь, мать-настоятельница без слов втолкнула девочку в дом. Затем она развернулась и ушла.

Странная золотистая птичка сидела на ветке перечного дерева, когда мать-настоятельница вернулась в Цыц. Она поспешно подошла к алтарю, потому что раньше не видела здесь таких птиц. Должно быть, это голос Эдит, думала она, бормоча молитвы. Ее встревожил собственный беспокойный, прерывистый шепот, она уронила голову и принялась молить о прощении: чудесным образом темные силы тоже могли принять облик золотистого соловья. Быть бдительной и молиться неустанно…

В студии Дворца Пера Эдит бормотала оправдания. У ее ног стоял чемодан, рядом сидела мать, положив мягкую ладонь на ее руку, а Меерласт в поспешно прицепленном протезе из вонючей древесины ходил взад и вперед, дымя сигарой и потягивая шерри. Эдит отчаянно пыталась связать изворачивающиеся слова во внятные предложения, но позабыла все глаголы, и потому неожиданно начала петь, как веселая пташка насыщенные, глубокие звуки очаровали и пленили Меерласта, Ирэн и даже сонного Карела, который спустился и стоял теперь в дверях студии.

Торжествующий ротик Эдит переполнялся звуками, не знакомыми доселе ее семье, словно она прятала в груди источник, который теперь бил живительным фонтаном, изливаясь оперными ариями — умопомрачительными ариями, разбудившими слуг в их каморках и пригнавшими их на веранду. И слуги смотрели через окно на поющую девочку, одной рукой державшую за руку мать, а другой вцепившуюся в ручку чемодана.

Но Эдит всегда чувствовала себя виноватой. В конце концов, она должна была принять обет, она уже была связана святыми узами, как невеста Христа, был великолепный банкет… Но птичка в ее груди была слишком свободолюбивой, и не могла не вырваться.

«Это было неизбежно», — говорили друг другу Меерласт и Ирэн.

— У девочки есть талан, а она — и мы — пытались пойти против него, мы хотели отречься от единственного, что делает ее неповторимой. Ты не можешь запретить птице петь, ты не можешь отрезать у павлина хвост, не можешь заставить дерево не плодоносить, потому что тогда, — мягко прошептала Ирэн Лэмпэк Меерласту, — ты пойдешь против творения.

— Но Эдит должна петь перед всем миром! — вскричал Меерласт. Но Эдит не захотела этого: что-то внутри нее яростно противилось всем этим отцовским выходам в высший свет. Нет, помотала она головой, она будет репетировать со школьным хором, потому что это голоса детей привели ее в чувство, когда она сидела на маленькой скамейке. И еще она возьмет под крыло церковный хор. И еще она время от времени будет выступать на свадьбах и приемах Йерсоненда, но не более того. Золотая птичка ее таланта жила среди здешних деревьев, в тени Горы Немыслимой, Эдит это знала. Эта птичка не могла водиться в Европе.

А когда прибыл поезд с итальянскими военнопленными, и Марио Сальвиати наклонился, чтобы подобрать камень возле железной дороги, и все поняли, что этот человек не слышит и не говорит, потом, выступая вместе с встречающим хором возле павильона, битком набитого горожанами, она почувствовала, как что-то тает внутри нее. То самое напряжение, что владело ею все эти годы, вопрос, будет ли она всегда одна?

Стоило ей увидеть Марио Сальвиати с камнем в руке, как она поняла, что это и есть человек, которому ей суждено отдать свою любовь и страсть.

Она не смогла отречься от своего голоса: она поняла, что является жрицей звуков. Но она станет заботиться о нем, глухонемом, посланном ей свыше — во что она горячо верила — и принести ему все, что он пожелает: пищу и одежду, воду и любовь; свою жизнь.

Именно это она и отдала ему, Марио Сальвиати, в конце концов. Ни на секунду не задумавшись над иронией того, что он никогда не сможет оценить по достоинству самое прекрасное, что есть в ней, потому что он был навеки заключен в гроте безмолвия.


предыдущая глава | Долгое молчание | cледующая глава



Loading...