home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Квадратура круга

Рискуя показаться надоедливым, автор все же считает необходимым предварить эту повесть страстей и эмоций небольшой геометрической справкой.

Природа движется по кругу; Искусство – по прямой. Все естественное округло; искусственное остроконечно. Человек, заблудившийся в метель, невольно бродит по кругу; ноги горожанина, исковерканные прямоугольностью улиц и зданий, несут его по прямой от самого себя.

Круглые глаза ребенка – воплощение невинности; узкая линия сощуренных глаз кокетки носит явный отпечаток искусственности. Прямая линия рта свидетельствует о хитрости и лукавстве; но кто не читал искренних лирических излияний Природы на губах, округлившихся для поцелуя?

Красота – это Природа в своей совершенной форме; и округленно – неотъемлемый ее атрибут. Взять хотя бы полную луну, золотой шар над входом в ссудную кассу, купола храмов, пирог с черникой, обручальное кольцо, арену цирка, круговую чашу, монетку, которую дают на чай официанту.

С другой стороны, прямая линия свидетельствует об отклонении от Природы. Достаточно сравнить пояс Венеры с прямыми складочками английской блузы!

Начиная двигаться по прямым линиям и поворачивать под острыми углами, мы искажаем свою натуру. А вывод отсюда таков: Природа, будучи более гибкой, чем Искусство, пытается приспособиться к его более жестким канонам. Результаты подчас весьма курьезны: голубая роза, древесный спирт, штат Миссури, голосующий за республиканцев, цветная капуста в сухарях и житель Нью-Йорка.

Природные свойства быстрее всего утрачиваются в большом городе. Причина этого не имеет ничего общего с моралью – она сугубо геометрична. Прямые линии улиц и зданий, прямолинейность законов и обычаев, тротуары, не отклоняющиеся от прямой линии, неуклонно строгие, давящие своей бескомпромиссностью правила касательно всего и вся – даже отдыха и развлечений, – все это бросает холодный вызов свободному дыханию Природы.

Так что можно сказать, что большой город решил задачу о квадратуре круга. Остается добавить, что это математическое вступление предваряет историю одной кентуккийской вендетты, которую судьба привела в город, имеющий привычку обтесывать и обминать все, что в него входит, и придавать ему форму своих углов.

Эта вендетта началась в Камберлендских горах меж семействами Фолуэлл и Гакнесс. Первой жертвой этой вражды домов пал охотничий пес Билли Гакнесса, тренированный на опоссума. Гакнессы возместили эту утрату, укокошив главу семейства Фолуэллов. Фолуэллы в долгу не остались. Они смазали дробовики и отправили Билла Гакнесса вслед за собакой в края, где опоссумы падают с деревьев, не вынуждая охотников оные деревья рубить.

Вендетта процветала в течение сорока лет. Гакнессов отстреливали одного за другим: через освещенные окна их домов, за плугом, по дороге с молитвенных собраний, во сне, на дуэлях, в трезвом и не очень виде, поодиночке или целыми группами, исповедовавшимися и неподготовленными. Ветви родословного древа Фолуэллов отсекались точно таким же образом, вполне сообразно традициям и устоям их страны.

Наконец, после такого активного обламывания семейных ветвей в каждой семье осталось по одному представителю. И тут Кол Гакнесс, вероятно, справедливо посчитавший, что продолжение распри придаст вендетте чересчур уж личный характер, вдруг исчез из Камберленда, игнорируя все права Сэма, последнего мстителя из рода Фолуэллов.

Год спустя Сэм Фолуэлл узнал, что его непримиримый враг цел и невредим, живет себе в Нью-Йорке. Сэм вышел во двор, перевернул большой котел для стирки белья, наскреб со дна сажи, смешал ее со свиным салом и начистил этой смесью сапоги. Затем облачился в свой костюм некогда светлоорехового цвета, однако сейчас покрашенный в черный, белую рубашку, воротничок и упаковал небольшой багаж, поистине достойный спартанца. Он снял было с гвоздя дробовик, но тут же со вздохом повесил его назад. Какой бы замечательной и похвальной ни была эта привычка в Камберленде, навряд ли в Нью-Йорке оценят, если он начнет охотиться на белок среди бродвейских небоскребов. Старый, но надежный кольт, много лет проскучавший в ящике комода, показался ему подходящим оружием для предстоящих столичных приключений и свершений. Этот револьвер, вместе с охотничьим ножом в кожаных ножнах, Сэм уложил в ковровый саквояж к остальным своим пожиткам. Он вскочил верхом на мула и, отправляясь к станции железной дороги, напоследок мрачно окинул взглядом кучку белых сосновых надгробий – родовое кладбище Фолуэллов.


Выкуп за рыжего вождя

Сэм Фолуэлл прибыл в Нью-Йорк поздно вечером. Все еще привольно двигаясь по плавным окружностям природы, он сначала не заметил острых, грозных, безжалостных углов большого города, притаившегося в темноте, чтобы сомкнуться вокруг сердца и мозга своей жертвы и отштамповать их, как и прочих своих исковерканных жертв. Кэбмен выхватил его из толпы людей, как он сам, бывало, выхватывал орех из вороха опавших осенних листьев, и умчал его к гостинице, соответствующей его сапогам и ковровому саквояжу.

На следующее утро последний из Фолуэллов отправился на разведку в город, в котором нашел укрытие последний из Гакнессов. Кольт висел у него под пиджаком для надежности на кожаном шнурке; охотничий нож висел между лопаток, на полдюйма от воротника. Он знал только, что Кол Гакнесс ездит с фургоном где-то в этом городе, и что он, Сэм Фолуэлл, прибыл, чтобы убить его. Едва он ступил на тротуар, глаза его налились кровью, а сердце – давней ненавистью. Гомон центральных авеню завлекал его все дальше и дальше. На каждом шагу он ожидал встретить Кола, идущего по улице с кувшином для пива в одной руке и хлыстом в другой, без пиджака, совсем как где-нибудь во Франкфурте или Лора-Сити. Однако вот уже час прошел, а Кол все не появлялся. Возможно, он затаился, чтобы улучить момент и пристрелить его из-за двери или из окна. Некоторое время Сэм недоверчиво поглядывал на все окна и двери.

К полудню город утомился играть с ним в кошки-мышки и вдруг зажал его в своих прямых линиях.

Сэм Фолуэлл стоял на месте пересечения двух больших прямых артерий города. Он посмотрел на все четыре стороны и увидел нашу планету, вырванную из своей орбиты и превращенную с помощью рулетки и линейки в прямоугольную плоскость, разделенную на участки. Сама жизнь двигалась по рельсам, по колеям, подчинялась системе, замыкалась в рамки и границы. Корнем жизни был кубический корень, мерой существования была квадратная мера. Люди вереницей проходили мимо, ужасный шум и грохот оглушили его.

Сэм прислонился к острому углу каменного здания. Лица, лица, тысячи лиц – и ни одного, обращенного к нему. Его на миг охватил суеверный страх, что он уже умер, и теперь он – дух, которого никто не видит. А затем город поразил его одиночеством.

Какой-то толстяк, отделившись от потока прохожих, остановился в нескольких шагах от него в ожидании трамвая. Сэм подобрался к нему и заорал на ухо, стараясь перекричать уличный гам:

– У Ранкинсов свиньи весили куда больше наших, да ведь в ихних местах желуди совсем другие, много лучше, чем у нас…

Толстяк отодвинулся подальше и спешно решил купить жареных каштанов, чтобы скрыть свой испуг.

Сэм почувствовал, что ему необходимо выпить. На той стороне улицы мужчины входили и выходили через вращающуюся дверь. Сквозь нее мелькала барная стойка, уставленная бутылками. Мститель пересек улицу и попытался войти. И здесь опять Искусство преобразило знакомый круг представлений. Сэм никак не мог найти дверной ручки – его рука тщетно скользила по прямоугольной дубовой панели, окованной медью, без единого выступа, хотя бы с булавочную головку величиной, за который можно было бы уцепиться пальцами.

Смущенный, красный, разочарованный, он отошел от заколдованной двери и присел на ступеньках. Дубинка из акации ткнула его под ребро.

– Поднимайся! – приказал полисмен. – Ты давненько тут околачиваешься.

За углом Сэма оглушил резкий пронзительный свист. Он огляделся и увидел какого-то злодея с насупленными бровями, посылающего ему мрачные взгляды из-за дымящейся на жаровне горки земляных орехов. Сэм хотел перейти улицу. Какая-то громадная машина, без лошадей, с голосом быка и запахом коптящей лампы, промчалась мимо, ободрав ему колени. Кэб задел его ступицей, а извозчик красноречиво дал понять, что вежливости тут неуместны. Шофер, яростно названивая в звонок, впервые в жизни оказался солидарен с извозчиком. Крупная дама в шелковой жакетке «шанжан» пнула его локтем в спину, а мальчишка-газетчик глумливо швырял в него банановыми корками и приговаривал: – Не люблю так делать, но если кто-то напрашивается…

Кол Гакнесс, закончив рабочий день и поставив фургон под навес, свернул за угол того самого дома, которому прихоть архитектора придала форму безопасной бритвы[5]. Среди толпы спешащих людей он заметил врага и убийцу всех своих родных и близких собственной персоной в каких-то трех шагах от себя.

Он застыл и растерялся, безоружный и удивленный. Но Сэм Фолуэлл уже заметил его своими зоркими глазами горца.

Внезапный прыжок, трепет в рядах прохожих и рев в ушах Сэма: – Кол, старик! Черт возьми, до чего рад тебя видеть!

И на углу Бродвея, Пятой авеню и Двадцать третьей улицы кровные враги из Кэмберленда пожали друг другу руки.


Пока ждет автомобиль | Выкуп за рыжего вождя | Улисс и собачник



Loading...