home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Третий ингредиент

Так называемый «Меблированный дом Валламброза» на самом деле не настоящий меблированный дом. Он состоит из двух старых буро-каменных особняков, соединенных вместе. Нижний этаж с одной стороны оживляют шляпки и шарфы в витрине модистки, с другой – омрачают устрашающая выставка и вероломные обещания дантиста «Лечение без боли». В «Валламброзе» можно снять комнату за два доллара в неделю, а можно за двадцать. Население ее составляют стенографистки, музыканты, биржевые маклеры, продавщицы, репортеры, начинающие художники, процветающие жулики и прочие лица, свешивающиеся через перила лестницы всякий раз, едва у парадной двери раздастся звонок.

Мы поведем речь только о двух обитателях «Валламброзы» при всем глубоком уважении к остальным.

Однажды в шесть часов вечера Хетти Пеппер возвращалась домой в свою комнатку за три с половиной доллара на третьем этаже, и ее нос и подбородок были заострены больше обычного. Утонченные черты лица – верный признак того, что вы уволены из универмага, в котором проработали четыре года, и теперь у вас только пятнадцать центов в кармане.

И пока Хетти поднимается по лестнице, расскажем ее небогатую биографию.

Однажды утром четыре года назад она, как и еще семьдесят пять других девушек, пришла в Огромный Магазин, мечтая получить работу за прилавком в отделе продажи женских блузок. Фаланга претенденток являла собой ошеломляющую выставку красавиц, с общим количеством белокурых волос, которых хватило бы не на одну леди Годиву, а на целую сотню.

Деловитый хладнокровный серый плешивый молодой человек, который должен был отобрать шесть девушек из этой толпы претенденток, почувствовал, что захлебывается в море дешевых духов под пышными белыми облаками с ручной вышивкой. И тут на горизонте показался спасительный парус. Хетти Пеппер, невзрачная, с презрительным взглядом маленьких зеленых глаз, с шоколадными волосами, в скромном полотняном костюме и вполне разумной шляпке предстала перед ним, не скрывая от мира ни одного года из своих двадцати девяти.

– Вы приняты! – выпалил плешивый молодой человек, и был спасен. Так Хетти получила работу в Огромном Магазине.

История ее повышения до зарплаты в восемь долларов в неделю была бы синтезом биографий Геркулеса, Жанны д’Арк, Уны, Иова и Красной Шапочки. Не буду говорить, сколько она получала вначале. Ныне из-за этого вопроса разгораются большие страсти, а я совсем не хочу, чтобы какой-нибудь миллионер, владелец подобного магазина, взобрался по пожарной лестнице к окну моего чердачного будуара и начал швырять в меня камни.

История увольнения Хетти из Огромного Магазина так повторяет историю ее приема туда, что я даже боюсь показаться однообразным.

В каждом отделе магазина обязательно есть заведующий – вездесущий, всезнающий и всеядный человек в красном галстуке и с записной книжкой. Судьбы всех девушек этого отдела, живущих на (см. данные Бюро торговой статистики) долларов в неделю, целиком и полностью находятся в его руках.

В отделе, в котором работала Хетти, заведующим был деловитый хладнокровный серый плешивый молодой человек. Когда он обходил свои владения, ему казалось, что он плывет по морю дешевых духов, среди пышных белых облаков с машинной вышивкой. Обилие сладкого приводит к пресыщению. Невзрачное лицо Хетти Пеппер, ее изумрудные глаза и шоколадные волосы казались ему вожделенным оазисом в пустыне приторной красоты. В укромном углу за прилавком он нежно ущипнул ее руку на три дюйма выше локтя. После чего отлетел на три фута, откинутый ее мускулистой и далеко не лилейной ручкой. Итак, вот теперь вы и знаете, почему тридцать минут спустя Хетти пришлось покинуть Огромный Магазин с тремя медяками в кармане.

Сегодня утром фунт говяжьей грудинки стоил шесть центов. Но когда Хетти была освобождена от своих обязанностей в магазине, он стоил семь с половиной центов. Этот факт и дает жизнь всей нашей истории. Ибо на лишние четыре цента можно было бы…

Но сюжет почти всех хороших рассказов построен на неувязках и неустранимых препятствиях, так что не придирайтесь.

Купив говяжьей грудинки, Хетти вернулась в свою комнатку за три с половиной доллара на третьем этаже. Порция горячего, сочного тушеного мяса на ужин, полноценный ночной сон – и утром она снова готова для подвигов Геркулеса, Жанны д’Арк, Уны, Иова и Красной Шапочки.

В своей комнате она извлекла сковородку – то есть глиняный сотейник – и принялась шарить по всем пакетам и кулькам в поисках картошки и лука. По окончании поисков ее нос и подбородок заострились еще немного больше.

Ни картошки, ни лука не обнаружилось. А как же можно приготовить тушеную говяжью грудинку из одной говяжьей грудинки? Можно приготовить устричный суп без устриц, черепаховый суп без черепахи, кофейный торт без кофе, но тушеную говядину без картошки и лука приготовить невозможно.

Правда, в крайнем случае и одна говяжья грудинка способна спасти от голодной смерти. Приправленная солью и перцем, со столовой ложкой муки, предварительно размешанной в небольшом количестве холодной воды, она вполне сносна. Будет не так вкусно, как омары по-ньюбургски, и не так роскошно, как праздничный пирог, но – вполне сносно.

Хетти взяла сотейник и направилась в другой конец коридора. Согласно рекламе «Валламброзы», именно там находился водопровод; но, между нами говоря, он давал воду далеко не всегда и лишь скудными каплями; впрочем, техническим подробностям тут не место. Тут же находилась раковина, возле которой встречались валламброзки, приходившие выплеснуть кофейную гущу и поглазеть на чужие кимоно.

На этот раз возле раковины Хетти встретила девушку с тяжелыми, золотисто-каштановыми ухоженными волосами и жалобным выражением глаз, которая мыла две большие ирландские картофелины. Мало кто знал «Валламброзу» так досконально, как Хетти. Кимоно были ее справочным бюро, ее энциклопедией, рупором новостей, учетом прибывших и выбывших. От розового кимоно с зеленой отделкой она узнала, что девушка с картофелинами – художница, рисует миниатюры и живет в мансарде под самой крышей – в студии, как принято было называть это место в «Валламброзе». Хетти точно не знала, что такое миниатюры, но была уверена, что это не дом, ибо маляры, хоть и носят забрызганные краской комбинезоны и на улице всегда норовят попасть своей лестницей вам в лицо, у себя дома, как известно, поглощают огромное количество еды.

Картофельная девушка была тоненькая и маленькая и обращалась со своими картофелинками трепетно, словно закоренелый холостяк с младенцем, у которого режутся зубы. В правой руке она держала тупой сапожный нож, им-то она и принялась строгать одну из картофелин.

Хетти обратилась к ней подчеркнуто официальным тоном, по которому, однако, уже было ясно, что он вот-вот сменится дружественным и веселым.

– Простите, что я вмешиваюсь не в свое дело, – начала она, – но если так чистить картошку, очень много пропадает. Картошка молодая, ее надо скоблить. Давайте покажу.

Она взяла картофелину и нож и продемонстрировала, как надо делать.

– О, спасибо вам огромное, – пролепетала художница. – Я и не знала. И было так ужасно видеть, что столько пропадает, мне кажется это такой недопустимой растратой. Но мне всегда казалось, что так и надо. Когда всей еды одна картошка, сами понимаете, и очистки имеют значение.

– Послушайте, милая, – проговорила Хетти, и нож ее замер в воздухе, – вам что, тоже туго приходится, да?

Миниатюрная художница слабо улыбнулась.

– Ну, в общем, да. Искусство – во всяком случае, искусство в моем понимании – не очень-то пользуется спросом. На обед у меня ничего, кроме картошки. Но это совсем не так плохо, если она вареная, горячая, с маслом и солью.

– Дитя мое, – улыбнулась Хетти, и ее суровые черты на миг смягчились. – Нас свела сама судьба. Я тоже оказалась на бобах, но у меня есть кусок мяса размером с комнатную собачку. А картошку я пыталась раздобыть разными способами, разве что только Богу не молилась. Давайте же объединим наши интендантские склады и сварганим жаркое! Приготовим в моей комнате. Если бы еще и луку достать! Скажите-ка, а не завалилось ли у вас пару пенни за подкладкой котикового манто с прошлой зимы? Я бы сбегала к старику Джузеппе и купила луку. Жаркое без лука хуже, чем званый чай без сладостей.

– Зовите меня Сесилией, – ответила художница. – Нет. Я истратила последнюю мелочь три дня назад.

– Тогда придется вычеркнуть его из списка, вместо того чтобы нарезать в жаркое, – отозвалась Хетти. – Я бы заняла у комендантши, да не хочу пока, чтобы они знали, что я теперь безработная. Эх, была бы у нас луковка!..

В комнате продавщицы они принялись стряпать. Роль Сесилии сводилась к тому, чтобы безучастно сидеть на кушетке и воркующим голоском умолять, чтобы ей позволили хоть как-нибудь помочь.

Хетти подготовила говяжью грудинку, положила ее в холодную подсоленную воду и поставила на газовую плиту с единственной горелкой.

– Если бы только у нас был лук, – вздохнула она, порубив две картофелины.

На стене, напротив кушетки, был приколот яркий, кричащий плакат, рекламирующий новый паром железнодорожной линии, построенный с целью сократить путь между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком на одну восьмую минуты.


Выкуп за рыжего вождя

Во время своего длительного монолога Хетти обернулась и заметила, что по щекам ее гостьи струятся слезы, а глаза устремлены на идеализированное изображение несущегося по пенистым волнам парохода.

– Сесилия, девочка, что случилось? – всполошилась Хетти, откладывая в сторону нож. – Так плохо нарисовано? Я в этом не разбираюсь, решила, что это вполне оживит комнату. Конечно, художница-маникюристка сразу скажет, что это гадость. Хотите, я ее сниму? Ах, боже мой, если бы у нас был лук…

Но миниатюрная художница-миниатюристка повалилась на кушетку, зарыдала в голос, и носик ее уперся в грубую обивку. Здесь скрывалось что-то большее, чем чувство художника, оскорбленного видом скверной литографии.

Хетти поняла. Она давно смирилась со своей ролью. Как мало у нас слов, которыми мы пытаемся описать свойства человека! Как только мы заговариваем о чем-нибудь абстрактном, мы тут же теряемся. Чем ближе к природе слова, слетающие с наших губ, тем лучше мы их понимаем. Выражаясь фигурально, есть люди Головы, некоторые – Руки, есть Мускулы, есть Ноги, есть Спины, несущие тяжелую ношу.

Хетти была Плечом. Плечо у нее было костлявое, острое, но немало людей, встреченных ею на жизненном пути, клали на него голову – как метафорически, так и буквально – и изливали на него половину своих горестей. Подходя к жизни с анатомической точки зрения, которая ничем не хуже любой другой, Хетти была просто предназначена стать Плечом. Едва ли у кого-нибудь найдутся более располагающие к доверию ключицы.

Хетти было всего тридцать три, и она еще не перестала чувствовать боль всякий раз, когда юная хорошенькая головка склонялась к ней в поисках утешения. Но один взгляд в зеркало всегда служил ей лучшим успокоительным и болеутоляющим. И на этот раз она бросила кислый взгляд в растресканное старое зеркало, висящее на стене над газовой горелкой, немного притушила огонь под кипящей говядиной с картошкой, подошла в кушетке и прижала к себе головку Сесилии.

– Ну же, милая, расскажите мне, – попросила она. – Теперь я вижу, что вы плачете не из-за плохой картины. Вы встретились с ним на пароме, да? Ну же, Сесилия, дорогая, расскажите… расскажите все своей… тете Хетти.

Но юность и отчаяние сначала должны излить избыток вздохов и слез, что подгоняют барку романтики к желанным островам.

Вскоре, однако, прильнув к жилистой решетке исповедальни, кающаяся грешница – или благословенная причастница священного огня? – просто и безыскусно повела свой рассказ.

– Это было всего три дня назад. Я возвращалась на пароме из Джерси. Старый мистер Шрум, торговец картинами, сказал мне, что один богач в Ньюмарке хочет миниатюру – портрет своей дочери. Я поехала к нему и показала несколько своих работ. Когда я назвала цену – пятьдесят долларов, – он рассмеялся, противно, точно гиена, и сказал, что портрет углем, в двадцать раз меньше моей миниатюры, обойдется ему в каких-нибудь восемь долларов.

Все, что у меня было, – ровно на обратный билет на паром в Нью-Йорк. Мне было так плохо, что жить не хотелось. Наверное, что-то такое было видно по моему лицу, но я заметила, что он сидит и смотрит на меня, будто все понимает. Он был красив, но, главное, у него такое доброе лицо. Когда ты устал, несчастен и в отчаянии, доброта значит больше, чем что-либо другое.

Когда я впала в такое отчаяние, что у меня просто уже не было сил бороться, я встала и медленно вышла через заднюю дверь каюты. На палубе никого не было, и я быстро перелезла через поручни и бросилась в воду. О друг мой, Хетти, там так холодно, так холодно!

На какой-то миг мне захотелось обратно в «Валламброзу», голодать и надеяться. А потом я онемела, и мне стало все равно. А потом я вдруг почувствовала, что в воде рядом кто-то есть, и поддерживает меня. Оказывается, он пошел за мной и прыгнул в воду, чтобы спасти меня.

Нам бросили какую-то штуку вроде большой белой баранки, и он заставил меня продеть в нее руки. Потом паром дал задний ход, и нас втащили на палубу. О Хетти, как же мне стало стыдно своей слабости, что я решила утопиться; да и волосы растрепались и прилипли, так что я представляла то еще зрелище.

К нам подошли какие-то мужчины в синем, я дала им свою карточку, а он объяснял, что я стояла на краю палубы, уронила сумочку в воду, перегнулась через перила, чтобы достать ее, и выпала за борт.

И тут я вспомнила, как читала в газете, что людей, которые пытались покончить с собой, сажают в тюрьму вместе с убийцами, и мне стало очень страшно.

А потом какие-то дамы отвели меня в кочегарку, высушили и расчесали мне волосы. Когда паром причалил, он проводил и посадил меня в кеб. Он сам промок насквозь, но смеялся, будто это все веселая шутка. Он просил мое имя или адрес, но я не сказала, так мне было стыдно.

– Ну и зря, детка, – мягко сказала Хетти. – Подождите немного, я притушу огонь. Эх, боже мой, ну почему у нас нет лука…

– Тогда он поднял шляпу, – продолжала Сесилия, – и сказал: «Ну, ладно. Но я все равно вас разыщу. Я намерен получить вознаграждение за спасение утопающих». А потом он заплатил кебмену, велел, чтоб тот отвез меня куда скажу, и ушел. А что за вознаграждение, Хетти?

– Имущество, полагающееся за спасение утопающего в качестве вознаграждения, – объяснила Хетти. – Вы, должно быть, впечатлили этого молодого героя.

– И вот уже три дня, а он все никак не нашел меня, – простонала миниатюристка.

– Не торопите время, – сказала Хетти. – Город большой. Подумайте, сколько девушек с мокрыми волосами ему надо осмотреть, прежде чем он узнает вас. Жаркое получается на славу – эх, только вот без лука! Я бы даже на зубчик чеснока согласилась, если бы он у нас был.

Мясо с картофелем весело булькало, распространяя соблазнительный аромат, в котором, однако, явно не хватало чего-то очень нужного, и это вызывало смутную голодную тоску, неотвязное желание раздобыть недостающий ингредиент.

– Я почти утонула в этой ужасной реке, – сказала Сесилия, вздрогнув.

– Воды маловато, – сказала Хетти, – в жарком, я говорю. Сейчас пойду наберу.

– Хорошо пахнет, – заметила художница.

– Это Северная река-то? – возразила Хетти. – Как по мне, так она пахнет не лучше мыловаренного завода и мокрых сеттеров… Ах, вы про жаркое? Да, только луку в него бы… Слушайте, а как вам показалось – деньги у него есть?

– Главное, мне показалось, что он добрый, – сказала Сесилия. – Уверена, он богат; но это так мало значит. Когда он платил кэбмену, я случайно заметила, что у него в бумажнике сотни и тысячи долларов. А сквозь двери кэба я видела, что он уезжал с паромной станции на машине, а шофер дал ему свою медвежью доху, потому что он весь промок. И это было всего три дня назад.

– Как глупо! – только и сказала Хетти.

– Но шофер ведь не промок, – пролепетала Сесилия. – И машину он повел очень хорошо.

– Да я о вас, – пояснила Хетти. – Что не дали ему адреса.

– Никогда не даю свой адрес шоферам, – горделиво сказала Сесилия.

– А как он нам нужен! – удрученно воскликнула Хетти.

– Зачем?

– В жаркое, разумеется, – ну, я все о луке.

Хетти взяла кувшин и отправилась к крану в конце коридора.

Когда она подошла к лестнице, с верхнего этажа как раз спускался молодой человек. Он был прилично одет, однако бледен и измучен. В его глазах была мука – физического или душевного свойства. В руке он держал луковицу – розовую, гладкую, ровную, сияющую луковицу величиной с карманные часы.

Хетти остановилась. Молодой человек тоже. Во взгляде и позе продавщицы было что-то от Жанны д’Арк, от Геркулеса, от Уны – роли Иова и Красной Шапочки сейчас не годились. Молодой человек остановился на последней ступеньке и отчаянно закашлялся. Он почувствовал, что его загнали в ловушку, атаковали, взяли штурмом, обложили данью, ограбили, оштрафовали, запугали, уговорили, сам не зная почему. Всему виной был взгляд Хетти. В нем ясно виделось, как взвился на верхушку мачты черный пиратский флаг и ражий матрос с ножом в зубах взобрался с быстротой обезьяны по вантам и укрепил его там. Но молодой человек еще не знал, что причиной, по которой он едва не был пущен ко дну, и даже без переговоров, был его драгоценный груз.

– Ради бога, простите, – сказала Хетти настолько сладко, насколько позволял ее кислый голос. – Но не нашли ли вы эту луковицу здесь, на лестнице? Пакет оказался дырявым, и я как раз пришла поискать ее.

Молодой человек с полминуты прокашливался. Он выгадывал время, чтобы собраться с мужеством для защиты своей собственности. Крепко зажав в руке свое слезоточивое сокровище, он дал решительный отпор свирепому грабителю, покушавшемуся на него.


Выкуп за рыжего вождя

– Нет, – отвечал он в нос, – я не нашел ее на ступеньках. Мне дал ее Джек Бевенс с верхнего этажа. Если не верите, можете сами его спросить. Я даже подожду.

– Да знаю я Бевенса… – уныло сказала Хетти. – Он пишет книги и вообще всякую ерунду для тряпичников. На весь дом слышно, как его ругает почтальон, когда возвращает слишком толстые конверты. Скажите… а вы тоже живете в «Валламброзе»?

– Нет, – ответил молодой человек. – Я иногда прихожу повидать Бевенса. Он мой друг. Я живу в двух кварталах отсюда.

– А что вы собираетесь сделать с этой луковицей?.. Простите, конечно, за такой вопрос, – спохватилась Хетти.

– Съесть ее.

– Сырой?

– Да, как только доберусь домой.

– А у вас что, ничего нет вприкуску?

Молодой человек замялся на минуту.

– Нет, – признался он, – у меня нет ни крошки ничего другого. У старика Джека тоже, кажется, неважно с припасами. Уж очень туго расставался он с луковицей, но я крепко к нему пристал.

– Парень, – воскликнула Хетти, впиваясь в него умудренным жизнью взглядом и положив костлявый, но выразительный палец ему на рукав, – у вас, видать, тоже проблемы, да?

– Великое множество, – быстро ответил обладатель лука. – Но эта луковица – моя собственность, и досталась мне честным путем. А теперь, если можно, я пойду.

– Послушайте, – обратилась к нему Хетти, слегка бледнея от волнения, – сырой лук – это совсем невкусно. Как и говяжья грудинка без лука. Раз вы друг Джека Бевенса, то наверняка порядочный человек. В моей комнате – там, в конце коридора, – девушка, моя подруга. Нам обеим не повезло, у нас на двоих только картошка и мясо. Все это уже тушится. Но не хватает души. Чего-то не хватает. В жизни есть вещи, которые друг без друга не существуют. Ну, например, розовый муслин и зеленые розы, или грудинка и яйца, или ирландцы и беспорядки. И еще – говядина, картошка и лук. И еще люди, которым приходится туго, и другие люди в такой же ситуации.

Молодой человек опять зашелся долгим кашлем. Свободной рукой он прижимал к груди свою луковицу.

– Конечно, конечно, – пробормотал он через время. – Но, как я уже сказал, мне надо идти, я…

Хетти решительно схватила его за рукав.

– Не ешьте сырой лук, дорогой мой. Не ешьте. Внесите свою долю в обед, и вы отведаете такого жаркого, которого сроду не едали. Ну неужели две девушки должны свалить мужчину с ног и затащить его внутрь, чтобы он оказал честь пообедать с ними? Ничего мы с вами не сделаем. Кончайте ломаться и решайтесь, пошли.

На бледном лице юноши появилась улыбка.

– Ну давайте, – сказал он, просияв. – Если моя луковица служит достаточной рекомендацией, то я с удовольствием приму предложение.

– Служит, служит, – заверила его Хетти. – И рекомендацией, и приправой. Только подождите немного за дверью, я спрошу свою подругу, не против ли она. И смотрите же, не исчезните никуда со своим рекомендательным письмом.

Хетти скрылась за дверью комнаты. Молодой человек остался ожидать снаружи.

– Сесилия, детка, – произнесла продавщица, смазав, как могла, свой скрипучий голос. – Там, за дверью, ждет лук. И при нем молодой человек. Я пригласила его пообедать. Вы ведь не против?

– Ах, боже мой, – воскликнула Сесилия, вскакивая и поправляя волосы. Она бросила грустный взгляд на плакат с паромом.

– Нет, нет, – сказала Хетти, – это не он. Не обманывайте себя. Помнится, вы говорили, что у вашего героя деньги и автомобиль. А это голодранец какой-то с одной луковицей на обед. Но он приятный молодой человек, совсем не нахал. Скорее всего, он был джентльменом, а теперь оказался на мели. А лук-то нам нужен! Позвать его? Я за него ручаюсь.

– Хетти, дорогая, – вздохнула Сесилия. – Я так голодна. Какая разница, принц он или грабитель? Мне все равно. Зовите, если у него есть еда.

Хетти вернулась в коридор. Луковичный парень исчез. У Хетти замерло сердце, и серая тень покрыла ее лицо, кроме скул и кончика носа. А потом жизнь снова вернулась в нее. Она увидела его, стоящего на противоположном конце коридора, высунувшись в окно. Она поспешила туда. Он что-то кричал кому-то в окно. Шум на улице заглушил звук ее шагов. Она заглянула через его плечо, и увидела, к кому он обращается, и услышала все его слова. Он обернулся и заметил ее.

Глаза Хетти впились в него, словно стальные буравчики.

– Не лгите мне, – спокойно сказала она. – Что вы вздумали сделать с луковицей?

Молодой человек подавил приступ кашля и смело посмотрел ей в лицо. Было ясно, что он не намерен терпеть дальнейшие издевательства.

– Я собирался ее съесть, – сказал он размеренно, – как я вам уже сообщил.

– И у вас в доме больше ничего съестного?

– Ничего.

– А чем вы занимаетесь?

– В данный момент ничем особенным.

– Тогда почему, – спросила Хетти, и голос ее зазвучал на самых резких нотах, – почему вы вывешиваетесь из окон и даете распоряжения шоферам в зеленых машинах на улице?

Молодой человек вспыхнул, и его мутные глаза засверкали.

– Потому, сударыня, – ответил он торопливо, – что я плачу шоферу жалованье и владею этим автомобилем, как и этой луковицей, вот этой самой луковицей, сударыня.

Он потряс луковицей перед носом у Хетти. Продавщица не двинулась с места.

– Тогда почему же вы питаетесь луком, – спросила она убийственно презрительным тоном, – и ничем больше?

– Ничего я такого не говорил, – горячо возразил молодой человек. – Я всего лишь сказал, что у меня дома сейчас нет ничего съестного. У меня же там не гастрономический магазин.

– Тогда почему же, – неумолимо продолжала Хетти, – вы собираетесь есть сырой лук?

– Моя мама, – сказал молодой человек, – всегда заставляла меня его есть, когда я простужен. Простите за подробности моего физического состояния, но, вероятно, вы заметили, у меня просто ужасная простуда. Мне надо съесть луковицу и в кровать. А я вместо этого зачем-то торчу тут и объясняюсь с вами.

– Как же вы это простудились? – подозрительно спросила Хетти.

Кажется, молодой человек достиг высшей точки раздражения. Спуститься с нее он мог двумя путями: дать волю своему гневу или признать комичность ситуации. Он выбрал правильный путь, и пустой коридор огласился его хриплым смехом.

– Нет, вы просто прелесть, – сказал он. – Но я не осуждаю вас за такую осторожность. Ладно, мне не сложно, я расскажу вам. Я вымок. Я плыл на пароме по Северной реке несколько дней назад, и за борт прыгнула девчонка. Конечно же, я…

Хетти протестующе взмахнула руками.

– Дайте мне луковицу, – сказала она.

Молодой человек стиснул зубы.

– Отдайте луковицу, – повторила она.

Он улыбнулся и вложил луковицу ей в руку.

Тогда лицо Хетти озарила столь редкая для нее меланхолическая улыбка. Она взяла молодого человека под локоть и указала на дверь своей комнаты.

– Дорогой мой, – сказала она. – Ступайте туда. Дурочка, которую вы выловили из речки, ждет вас. Входите. Даю вам три минуты до того, как приду. Картошка ждет там же. Идите же, Лук.

Он постучал и вошел, а Хетти принялась чистить и мыть лук в раковине. Она уныло посмотрела на унылые крыши на улице, и улыбка медленно сползла с ее лица.

– А все-таки, – мрачно сказала она самой себе, – все-таки мясо-то достали мы.


Последний лист | Выкуп за рыжего вождя | Примечания



Loading...