home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Принцесса и пума

Как водится, не обошлось без короля и королевы. Король был страшным стариком, он носил шестизарядные револьверы и шпоры и кричал таким зычным голосом, что гремучие змеи прерий спешили спрятаться в свои норы под кактусами. До коронации его звали Бен Шептун. А когда он стал обладателем пятидесяти тысяч акров земли и несчетным количеством скота, его прозвали О’Доннел – король скота.

Королева была мексиканкой из Ларедо. Из нее вышла хорошая, кроткая жена, которой даже удалось приучить Бена немного умерять свой голос в стенах квартиры, во избежание массового крушения посуды. Когда Бен стал королем, она полюбила сидеть на галерее ранчо Эспиноза и плести тростниковые циновки. А когда богатство стало настолько непреодолимым и угнетающим, что из Сан-Антоне в фургонах привезли мягкие кресла и круглый стол, она склонила свою темноволосую главу и разделила судьбу Данаи.

Во избежание lese-majeste[4], вас прежде всего представили королю и королеве. Но на самом деле они не играют никакой роли в этой истории, которую можно назвать «О принцессе-разумнице и льве-растяпе».

Принцессой была здравствующая королевская дочь Жозефа О’Доннел. От матери ей достался кроткий нрав и смуглая субтропическая красота. От Бена О ‘Доннела – запас бесстрашия, здравый смысл и способность управлять людьми. Стоило ехать и за сто миль, чтобы посмотреть на такое сочетание. На всем скаку Жозефа могла всадить пять пуль из шести в жестянку из-под томатов, вертящуюся на конце веревки. Она могла часами играть со своим любимцем, белым котенком, наряжая его в самые нелепые и потешные костюмы. Презирая карандаш, она в уме могла вычислить, сколько барыша принесут тысяча пятьсот сорок пять двухлеток, если продать их по восемь долларов пятьдесят центов за голову. Грубо говоря, ранчо Эспиноза имеет около сорока миль в длину и тридцать в ширину – правда, большей частью арендованной земли. Жозефа, разъезжая верхом на пони, обследовала каждый ее клочок. Все ковбои на этом пространстве знали ее в лицо и были ее верными вассалами. Рипли Гивенс, старший одной из ковбойских партий Эспинозы, однажды увидел ее и немедленно решил породниться с королевской семьей. Самонадеянность? О нет. В те времена на землях Нуэсес все равно человек оставался человеком. Кроме того, титул «короля скота» вовсе не предполагает королевской крови. Часто он означает только, что его обладатель носит корону в знак своих блестящих способностей по части кражи скота.

В один прекрасный день Рипли Гивенс поехал верхом на ранчо «Два Вяза» справиться о пропавших однолетках. Было уже поздно, когда он отправился в обратный путь, и солнце зашло, когда он достиг переправы Белой Лошади на реке Нуэсес. От нее до переправы было шестнадцать миль. До ранчо Эспинозы – двенадцать. Гивенс очень устал. И он решил заночевать у переправы.

Как раз в этом месте реки была симпатичная заводь. На берегах теснились могучие деревья и кустарники. В пятидесяти ярдах от заводи поляну покрывала курчавая мескитовая трава – ужин для коня и постель для всадника. Гивенс привязал свою лошадь и расстелил потники для просушки. Затем присел, прислонившись к дереву, и скрутил папироску. Откуда-то из густых зарослей, окаймлявших реку, вдруг донесся яростный, раскатистый рев. Лошадь заплясала на привязи и зафыркала в предчувствии опасности. Гивенс, продолжая попыхивать папиросой, не спеша поднял с земли свой пояс и на всякий случай повернул барабан револьвера. Большая щука звонко плеснула в заводи. Маленький бурый кролик обскакал куст «кошачьей лапки» и сел, поводя усами и лукаво поглядывая на Гивенса. Лошадь снова принялась щипать траву.

Стоит держать ухо востро, когда на закате солнца мексиканский лев поет сопрано у реки. Его песня может повествовать о том, что молодые телята и жирные барашки попадаются редко и что он горит плотоядным желанием познакомиться с вами.

В траве валялась пустая банка из-под фруктовых консервов – свидетельство недавнего присутствия здесь еще какого-то путника. Взглянув на нее, Гивенс крякнул от удовольствия. В кармане его куртки, привязанной к седлу, было несколько щепоток молотого кофе. Черный кофе и сигареты! Чего же еще желать ковбою?

Через две минуты заплясал небольшой костер. С жестяной банкой он отправился к заводи, чтобы набрать воды. Не доходя пятнадцати шагов до цели, среди кустов он увидел лошадь под дамским седлом, мирно пощипывающую травку всего в нескольких ярдах левее от него. А у самой воды поднималась с колен Жозефа О’Доннелл. Она утолила жажду и теперь отряхивала ладони от песка. А в десяти ярдах от нее, справа, в укрытии ветвей саквисты, притаился мексиканский лев – Гивенс увидел его. Янтарные глаза льва нехорошо горели голодным блеском, в шести футах от них виднелся кончик хвоста, вытянутого прямо, как у пойнтера. Зверь чуть раскачивался на задних лапах, как все кошачьи непосредственно перед прыжком.

Гивенс предпринял все, что мог. Его револьвер валялся в траве, до него было тридцать пять ярдов. Гивенс издал истошный вопль и бросился между львом и принцессой.

Битва, как впоследствии нарек ее Гивенс, вышла короткой и несколько сумбурной. Прибыв на место атаки, Гивенс увидел в воздухе дымную полосу и услышал два слабых выстрела. Затем сто фунтов мексиканского льва навалились ему на голову и ударом массивной лапы придавили его к земле. Он помнит, как закричал: «Отпусти, это нечестно!», потом выполз из-подо льва, как червяк, с набитым травою и грязью ртом и большой шишкой на затылке в том месте, которым он стукнулся о корень вяза. Лев лежал неподвижно. Раздосадованный Гивенс, подозревая подвох, погрозил льву кулаком и крикнул: «Погоди, я тебе еще» – и тут пришел в себя.

Жозефа стояла на прежнем месте, спокойно перезаряжая тридцативосьмикалиберный револьвер, оправленный серебром. Выстрел не потребовал от нее особой меткости. Львиная голова была несравнимо более легкой мишенью, чем банка из-под томатов, болтающаяся на конце веревки. В ее глазах и на губах плясала вызывающая улыбка. Незадачливый рыцарь-избавитель почувствовал, как огонь фиаско прожигает его сердце. Вот он – его шанс, шанс, о котором он столько мечтал, но вместо Купидона вмешался Момус. Сатиры в лесу, уж наверное, со смеху покатились. Разыгралось нечто вроде водевиля «Сеньор Гивенс и его забавный поединок с чучелом льва».

– Это вы, мистер Гивенс? – осведомилась Жозефа своим томным контральто. – Вы чуть не испортили мне выстрел своим воплем. Вы не ушибли голову при падении?

– Нет, нет, – спокойно ответил Гивенс, – вовсе не ушиб. Это-то как раз не больно.

Он нагнулся, придавленный стыдом, и вытащил из-под зверя свою прекрасную шляпу. Она была так смята и покорежена, словно ее специально готовили для комического номера. Потом он стал на колени и нежно погладил свирепую, с открытой пастью голову мертвого льва.

– Бедняга Билл! – воскликнул он прочувственно.

– Что такое? – резко осведомилась Жозефа.

– Да вы, конечно, не знали, мисс Жозефа, – сказал Гивенс с видом человека, в сердце которого великодушие берет верх над горем. – Вы не виноваты. Я пытался спасти его, но не смог вовремя подать вам знак.

– Спасти кого?

– Да Билла. Весь день его ищу. Понимаете, он был любимцем всего лагеря. Старик, бедняга… да он бы и кролика не обидел. Вот уж ребята расстроятся, как узнают. Но откуда вам было знать, что Билл всего лишь хотел поиграть с вами.

Жозефа испытующе смотрела на него своими жгучими черными глазами. Рипли Гивенс с успехом выдержал испытание. Он стоял и ерошил свои темно-русые кудри с выражением глубокой скорби. В глазах его была горечь, но без примеси нежного укора. Приятные черты его лица явно выражали печаль. Жозефа дрогнула.

– А что же ваш питомец делал тут? – спросила она, пуская в ход последний довод. – У переправы Белой Лошади нет никакого лагеря.

– Он удрал из лагеря еще вчера, старый разбойник, – без запинки ответил Гивенс. – Даже удивительно, как его до смерти не напугали койоты. Понимаете, на прошлой неделе Джим Уэбстер, наш конюх, притащил в лагерь щеночка терьера. Так злодей прямо-таки не давал Биллу житья – гонялся за ним по всему лагерю и часами жевал его задние лапы. Каждый вечер бедняга забирался к кому-нибудь из нас под одеяло, чтобы укрыться от несносного щенка. Видно, он был в полном отчаянии – иначе бы нипочем не сбежал. Он ведь всю жизнь боялся отходить далеко от лагеря.

Жозефа посмотрела на труп свирепого зверя. Гивенс ласково потрепал его по страшной лапе, одного удара которой хватило бы, чтобы убить годовалого теленка. Медленно румянец залил оливковые щеки девушки. Был ли то признак стыда, какой испытывает настоящий охотник, убив недостойную дичь? Взгляд ее смягчился, а опущенные ресницы смахнули с глаз веселую насмешку.

– Мне так жаль, – прошептала она, – но он такой большой, и прыгнул так высоко, что…

– Бедняга Билл проголодался, – перебил ее Гивенс, спеша заступиться за покойника. – Мы всегда заставляли его прыгать, только тогда он получал ужин. Увидев вас, он решил добиться от вас кормежки.

Неожиданно глаза Жозефы расширились.

– Да ведь я могла застрелить вас! – воскликнула она. – Вы же кинулись как раз между нами. Вы готовы были пожертвовать своей жизнью ради своего питомца! Это похвально, мистер Гивенс. Мне нравятся люди, которые любят животных.

Да, в ее глазах даже светилось нечто вроде восхищения. В конце концов из руин позорной развязки рождался герой. Выражение лица Гивенса обеспечило бы ему достойное положение в «Обществе покровительства животным».

– Я всю жизнь обожал их, – сказал он, – лошадок, собачек, мексиканских львов, коров, аллигаторов…

– Ненавижу аллигаторов! – резко возразила Жозефа. – Ползучие, грязные твари!

– Я сказал – аллигаторов? – быстро поправился Гивенс. – Я, конечно, имел в виду антилоп.

Совесть Жозефы заставила ее пойти еще дальше. В раскаянии она протянула руку. В ее глазах стояли слезы.

– Вы ведь простите меня, мистер Гивенс? Я ведь всего лишь девушка, понимаете, я сначала очень испугалась. Мне так жаль Билла, очень, очень жаль. Вы даже себе не представляете, до чего мне стыдно. Если бы я знала, я ни за что бы этого не сделала.

Гивенс взял протянутую руку. Он держал ее до тех пор, пока его великодушие не победило скорбь об утраченном Билле. Наконец стало ясно, что он простил ее.

– Не будем больше об этом, мисс Жозефа. Понятно, что вид Билла напугает любую девушку. Я уж как-нибудь объясню все ребятам.

– Правда? И вы не будете меня ненавидеть? – невольно Жозефа приблизилась к нему. Глаза ее глядели ласково – так ласково, и в них была пленительная мольба. – Я бы тотчас возненавидела всякого, кто убил бы моего котенка. И как благородно вы пытались спасти его с риском для жизни! Как мало людей, способных на такое!

Победа, выросшая из поражения! Водевиль, превращенный в драму! Браво, Рипли Гивенс!

Спустились сумерки. Разумеется, нельзя было допустить, чтобы Жозефа возвращалась домой в одиночестве. Несмотря на укоряющие взгляды лошади, Гивенс снова ее оседлал и пустился вслед за Жозефой. Они легко галопировали бок о бок по мягкой траве – принцесса и человек, который любил животных. Запахи прерии – запахи плодородной земли и прекрасных цветов – окутывали их сладкими волнами. Где-то на холме затявкали койоты. Бояться нечего! И все же…

Жозефа подъехала ближе. Ее маленькая ручка, по-видимому, что-то искала. Гивенс накрыл ее своей. Лошади шли нога в ногу.

Руки медленно сомкнулись, и обладательница одной из них заговорила:

– Я никогда раньше ничего не боялась, но вы только представьте себе! Как это ужасно – встретиться с настоящим диким львом! Бедняга Билл! Я так рада, что вы со мной…

О’Доннел восседал на галерее.

– Рип! – прокричал он. – Это ты?

– Он провожал меня, – сказала Жозефа, – я заблудилась и припоздала.

– Весьма признателен, – проговорил король-скотовод. – Оставайтесь, Рип, поедете в лагерь с утра.

Но Гивенс не остался. Он решил ехать дальше, в лагерь. На рассвете нужно было отправить гурт быков. Он простился и поскакал.

Час спустя, когда уже погасили свет, Жозефа, в ночной сорочке, подошла к двери и крикнула королю через выложенный кирпичом коридор:

– Слушай, пап, ты помнишь того старого мексиканского льва, прозванного «Карноухим дьяволом»? Того, что задрал Гонсалеса, овечьего пастуха мистера Мартина, и полсотни телят на ранчо Салада? Так вот, я разделалась с ним сегодня у переправы Белой Лошади. Всадила ему в голову две пули из моего тридцативосьмикалиберного, когда он прыгнул. Я узнала его по левому уху, которое старик Гонсалес изуродовал ему своим мачете. Ты и сам не сделал бы лучшего выстрела, папа.

– Ты у меня молодчина! – прогремел Бен Шептун из мрака королевской опочивальни.


Бабье лето джонсона сухого лога | Выкуп за рыжего вождя | Персики



Loading...