home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 14

Пока Грен и Пойли спали, сморчок бодрствовал. Сон был чужд его природе.

В настоящее время сморчок был подобен мальчишке, случайно забравшемуся в пещеру, полную сказочных богатств; он наткнулся на драгоценности, о которых даже не подозревал их подлинный владелец, и был настолько заинтригован, что не смог удержаться, чтобы их не исследовать. И первое же исследование привело его к потрясающему открытию.

Сон Грена и Пойли был исполнен множества странных фантазий. Целые пласты прошлого светились там; подобно погруженным в туман городам, они мерцали перед их спящим внутренним взором, чтобы тут же исчезнуть. Приступая к своим раскопкам без лишних предубеждений, чтобы не спровоцировать неприятие на бессознательном уровне, сквозь который проходило его погружение, сморчок уходил все дальше по зыбким коридорам памяти, где хранились интуитивные реакции Грена и Пойли.

Путешествие не было коротким. Многие из встречавшихся сморчку знаков, затемненных бесчисленными поколениями, уводили его в сторону. Сморчок продвигался все дальше в поисках сведений, относящихся к эпохе, предшествовавшей тому, как солнце начало выбрасывать лишнюю энергию, к тем дням, когда человек был куда разумнее и агрессивнее, чем его нынешний живущий на деревьях потомок. Перед восхищенным и озадаченным сморчком предстали великие цивилизации — но он погружался все глубже и глубже, в ту длиннейшую из эпох человеческой истории, еще до начала самой истории, еще до того, как у людей появился хотя бы огонь, согревавший их по ночам, или мозг, направлявший руку на охоте.

И там сморчок, пробиравшийся меж самых основ, опор человеческой памяти, сделал свою замечательную находку. И затаился, переждав множество ударов сердец спящих, прежде чем попытаться усвоить суть того, на что наткнулся почти случайно.

Устроив в их головах настоящий трезвон, сморчок разбудил Пойли и Грена. Измученные, они заворочались, но спастись от внутреннего голоса было невозможно.

Грен! Пойли! Я сделал величайшее открытие! Вы еще не знаете, но мы с вами почти что братья!

Пульсируя от избытка эмоций, которых прежде не выказывал вовсе, сморчок буквально забросал их картинами, хранившимися в плотно закрытых камерах их собственного подсознания.

Сначала сморчок показал им величие человека, виды прекрасных городов и прямых дорог, относившиеся к эпохе рискованных полетов на ближайшие планеты. То было время великих планов и свершений, время коммерции, комитетов и коммун. И все же тогдашние люди были не намного счастливее собственных предков. Подобно им, они жили под гнетом условий и условностей, раздираемые противоречиями. И с тою же легкостью миллионами гибли в вихре экономических или военных потрясений.

Затем сморчок показал картины, относившиеся к эпохе, когда температуры Земли начали расти по мере вхождения Солнца в фазу разрушения. Уверенные в собственной технологии, люди приготовились встретить эту опасность и противостоять ей.

— Не надо больше показывать, — прохныкала Пойли, ибо сцены эти были чрезмерно яркими и болезненными. Впрочем, сморчок не услышал ее просьбы и продолжал пичкать обоих знаниями.

Сделав все необходимые приготовления, люди начали страдать от неведомой болезни. Солнце выплескивало новый, прежде неизвестный спектр излучения, и постепенно человечество поддалось странному недомоганию. Оно напрямую поражало их кожу, глаза… и их мозг.

После длительных страданий люди приобретали иммунитет и уже не замечали последствий радиации. Они выползали из спален, выходили из домов. Но что-то успело измениться. Люди не обладали более властью командовать, рассуждать, бороться.

Они стали совсем другими!

Люди ползком выбирались из великолепных и красивых жилищ, оставляли города — словно все, что раньше они считали домом, стало вдруг чужим и опасным. Социальные структуры рухнули, вся организация общества прекратила существование за единственную ночь. С тех самых пор улицами завладели растения, и цветочная пыльца припорошила молчащие кассовые аппараты; джунгли начали свой реванш.

Падение человечества не было постепенным, оно происходило с лихорадочной быстротой, подобно падению высокой башни.

— Довольно, — сказал Грен сморчку, сопротивляясь его власти над собой. — Что было когда-то, прошло. Зачем нам беспокоиться о случившемся так давно? Ты достаточно напугал нас! Дай теперь поспать.

И тут же Грена охватило странное ощущение; словно он сотрясался изнутри, внешне оставаясь неподвижным. Метафорически говоря, сморчок тряс его за плечи.

Вы такие безразличные, — гнусавил все еще возбужденный сморчок. — Вы должны это увидеть. Смотрите! Мы возвращаемся к тем далеким дням, когда у человечества еще не было истории или наследия, когда человек еще не стал Человеком. Он был тогда всего лишь тщедушным существом, похожим на вас теперешних…

И Пойли с Греном уже не сопротивлялись, забрасываемые новыми картинами. Хотя эти образы были мутными и грязноватыми, они видели невысоких, похожих на долгопятов, существ, торопящихся куда-то, скользящих с ветки на ветку, бегущих, раздвигая высокие папоротники. То был маленький народец, нервный и не знавший языка. Эти существа сидели на земле, прыгали, прятались в кустах. Детали были смазаны, ибо еще не было восприятия, способного их запечатлеть. Запахи и звуки были особенно ярки — но, незнакомые, они оставались насмешкой: Грен и Пойли не понимали их значения. Они видели только мутноватый свет, возникавший и пропадавший снова, освещая сцены той первобытной жизни. Мгновения острых наслаждений мелькали, чтобы тут же исчезнуть, унеся с собою еще одну короткую жизнь.

По некой неведомой причине обоими завладела непонятная ностальгия, и Пойли разрыдалась.

Появилась более четкая картинка. Небольшая группка маленьких людей плескалась в болотце под сенью гигантских папоротников. Оттуда, сверху, на их головы падали какие-то темные капли, в которых Грен с Пойли далеко не сразу распознали грибок.

В том давнем мире олигоцена мои сородичи первыми научились мыслить, — продолжал гнусавить сморчок. — И вот доказательство! В идеальных условиях полумрака и влажности первобытного леса мы первыми обнаружили всю силу, заключенную в способности к размышлению. Но мысль предполагает наличие конечностей, которые она могла бы направлять. И поэтому мы стали паразитировать на тех мелких животных, ваших прародинах!

И сморчок снова погрузил Пой ли и Грена в самую толщу времен, показывая им истинную историю развития человечества, которая была также историей сморчков. Ибо начинавшие паразитами сморчки с течением времени сумели стать симбиотами.

Поначалу они цеплялись за внешнюю сторону черепов подобных долгопятам людей. Затем, когда эти люди начали процветать в одной связке с оседлавшими их грибами, когда они уже познали науку организации и охоты сообща, их начали подталкивать — медленно, поколение за поколением — к увеличению объема черепа. И наконец уязвимые сморчки смогли проникнуть внутрь, залезть в саму черепную коробку, чтобы по-настоящему стать частью человеческого организма и продолжить совершенствование своих способностей под прочным костяным укрытием…

Так родилась истинная раса людей, — нараспев говорил сморчок, забрасывая Грена и Поили вихрем картинок. — Они выросли и завоевали мир, забыв о первопричине собственного успеха, о мозгах-сморчках, которые жили и умирал и вместе с ними… Без нас они до сих пор блуждали бы под деревьями — как и нынешние племена, живущие без нашей поддержки.

Чтобы подкрепить свои аргументы, сморчок вновь вызвал к жизни дремлющие воспоминания о времени, когда Солнце вошло в последнюю фазу своей жизни и человечество почувствовало то фатальное недомогание.

Физически люди были сильнее сморчков. Хоть сами они и пережили усиление солнечной радиации, их мозги-симбиоты не справились и тихонько умерли, сваренные заживо в приспособленных для них тесных костяных убежищах. А люди остались… заботиться о себе, используя лишь тот мозг, которым их наделила природа, который ничем был не лучше мозга высших животных форм… Нечего и удивляться, что прекрасные города были оставлены и человек вновь залез на деревья!

— Это ничего для нас не значит… совсем ничего, — промычал Грен. — Зачем тебе преследовать нас теперь этим древним несчастьем, разразившимся бессчетные миллионы лет тому назад?

Сморчок издал в его голове тихий звук, похожий на сдавленный смех.

Затем, что вся эта драма, возможно, еще не кончена! Я принадлежу к более сильной породе, чем мои предки; я способен переносить сильную радиацию. Как и вы сами. Лишь теперь настал тот исторический момент, когда мы могли бы начать новый симбиоз, столь же великий и взаимовыгодный, как и тот, что вышколил тех долгопятов, — пока они не умчались к далеким звездам! Вновь начинают бить колокола разума. У часов вновь появились стрелки…

— Грен, он же сумасшедший, я его не понимаю! — рыдала Поили, напуганная шумом, который раздавался у нее в голове.

Услышьте бой часов! — пел сморчок. — Они бьют для нас, дети!

— О, о! Я их слышу! — стонал Грен, без конца ворочаясь на своем ложе.

И тогда в их уши влился звук, затопивший все прочее, звенящий гул, похожий на дьявольскую музыку.

— Грен, мы оба сойдем с ума! — кричала Пойли. — Этот ужасный звук!..

Это бой, бой часов! — гнусаво вторил ей сморчок.

И тут Грен и Пойли проснулись в поту; сморчок огнем жег их головы и шеи… а гул продолжал нарастать, становясь все ужаснее!

Сквозь беспорядочный бег мыслей они могли осознать лишь то, что остались одни в пещере под застывшими потоками лавы. Пастушье племя оставило их.

Пугающий шум шел снаружи. Сложно было сказать, отчего Грен и Пойли испытывали такой страх. Основной звук вырастал почти что в мелодию, хоть и без какого-либо гармонического разрешения. Пение звучало скорее не в ушах, а в самой крови, и кровь отвечала тем, что попеременно замирала в жилах и вновь начинала бежать, послушная его призыву.

— Мы должны идти! — сказала Пойли, неуверенно поднимаясь на ноги. — Песня призывает нас.

Что же я натворил? — стонал сморчок.

— Что случилось? — недоумевал Грен. — Почему мы должны куда-то идти?

В страхе они вцепились друг в дружку, но настойчивый зов, разливавшийся по венам, не позволял оставаться в пещере. Ноги двигались сами, не слушаясь хозяев. Чем бы ни была эта дикая мелодия, они вынуждены были спешить к ее источнику. Даже у сморчка не явилось и мысли воспротивиться.

Не чувствуя собственных тел, они взобрались на каменную осыпь, служившую ступенями, и выбежали наружу, чтобы оказаться в самом центре кошмарного сна.

Теперь ужасный мотив гремел повсюду, он пронизывал все, подобно сильному ветру, хотя ни один листок не шелохнулся. В лихорадочной спешке он тянул и дергал за мускулы. И Грен с Пойли были не единственными, кто отвечал этому воплю сирен. И летающие, и бегающие создания, и прыгающие, и те, что ползают в грязи, — все они спешили пересечь поляну лишь в одном направлении: к Черной Глотке.

Глотка! — возопил сморчок. — Это поет Черная Глотка, призывая нас, и мы должны идти к ней!

Он впился не только в их уши, но и в глаза. Сама сетчатка глаз частично потеряла чувствительность, так что мир вокруг Грена и Пойли оказался окрашенным в черно-белые тона. Белым казалось небо, мелькавшее над головой, серой стала пятнавшая его листва, черные с серым камни прыгали под бегущими. С простертыми вперед руками Грен и Пойли помчались к Глотке, присоединившись к прочим спешащим на зов существам.

И лишь теперь, сквозь вихрь ужаса и безотчетного стремления вперед, они увидели пастушье племя.

Словно множество теней, пастухи стояли, тесно прижавшись к последним стволам смоковницы. Они привязали себя к ним с помощью веревок. И в самом центре, также привязанный, стоял Икколл Певец. Теперь он пел! Он пел, находясь в особенно неудобной позе, будто изжеванный, будто его шея была сломана, и голова, болтаясь на ней, свисала вниз, а вытаращенные глаза застыли, уткнувшись в землю.

Он пел, напрягая весь данный ему от природы голос, до последней капли выжимая кровь из собственных жил. Доблестная, храбрая песня вырывалась из его рта, споря с мощью Черной Глотки. Она имела собственную мощь — силу противостоять злу, которое в ином случае увлекло бы все пастушье племя к источнику той, другой мелодии.

Пастухи с угрюмой сосредоточенностью вслушивались в звуки песни Икколла. И все же они не бездействовали. Прикованные к стволам дерева, они бросали перед собой плетеные сети, ловя текших мимо существ, спешащих на неодолимый зов.

Пойли и Грен не могли уловить слов песни Икколла. Они не были научены понимать их. Значение слов было захлестнуто, затоплено эманациями могучей Глотки.

С неистовой яростью они боролись с этими эманациями — отчаянно, но безрезультатно. Спотыкаясь, они шли вперед, вопреки собственным желаниям. Задевал щеки, мимо порхали летающие создания. Весь черно-белый мир бежал, полз и летел в одном лишь направлении! И только пастушье племя оставалось невосприимчивым к призыву Глотки, пока внимало песне Икколла.

Когда Грен, споткнувшись, упал, галопирующие растительные существа, спеша, перепрыгивали через него.

И затем широкой, пришедшей из глубин джунглей волной мимо полились попрыгунчики. С прежней отчаянной решимостью внимая песне Икколла, пастухи метали перед бегущими свои ловушки, хватая и убивая их в самой гуще неразберихи.

Пойли с Греном проходили мимо последних из пастухов. Они двигались все быстрей по мере того, как ужасная мелодия набирала силу. Перед ними раскинулось пустое пространство, и, обрамленная узором ближних веток, там стояла далекая Черная Глотка! Сдавленный крик — чего? преклонения? ужаса? — вырвался у них при виде этого зрелища.

Ужас теперь имел формы, и ноги, и чувства, оживленный и направляемый песней Черной Глотки.

К ней — как увидели они своими вдруг высохшими глазами — устремился полноводный поток жизни, отвечая на ненавистный зов, стараясь как можно быстрее миновать лавовое поле, взобраться на склоны вулкана и наконец — в экстазе триумфа — перевалить через край его кратера, прямо в разверстое жерло!

Еще одна кошмарная деталь бросилась им в глаза. Над кратером Глотки появились три гигантских, длинных хитиновых пальца, которые раскачивались теперь, приманивая и очаровывая бегущих в такт роковому мотиву.

При виде их оба вскрикнули — и все же удвоили скорость, ибо серые пальцы манили к себе.

О Пойди! О Грен, Грен!

Крик родился в них, слабый, как тонкая струйка дыма на ветру. Но нет, они не замедлили бега. Лишь Грену удалось бросить мимолетный взгляд назад, на пляшущие серые и черные пятна леса.

Последним пастухом, мимо которого они бежали, была Яттмур; забыв о песне Икколла, она сбросила с себя путы, привязывавшие ее к дереву. Волосы ее развевались на бегу, когда она, по колено в потоке живности, попыталась присоединиться к ним. Руки ее были протянуты вперед, к Грену, словно во сне — к возлюбленному.

В жутковатом свете лицо ее было серым, но она на бегу храбро пела, стараясь песней, подобной той, что пел Икколл, одолеть ту, другую, злую мелодию.

Грен снова обратил лицо вперед, и глаза его сразу же оказались прикованы к Черной Глотке; он немедленно забыл о бегущей Яттмур. Длинные пальцы над кратером манили к себе лишь его одного.

Грен держал Пойди за руку, но когда они, спеша со всех ног, огибали обнажившуюся из-под лавы скалу, пальцы Яттмур сомкнулись на его свободной руке.

На один спасительный миг они обратили внимание на присоединившуюся к ним девушку. На один спасительный миг ее храбрая песня возобладала у них в сознании. И сморчок мгновенно ухватился за предоставившийся шанс сорвать оковы.

В сторону! — гнусаво заорал он. — Сворачивайте, если хотите выжить!

Рядом стояло нечто вроде молодой рощицы. Рука в руке, все втроем они свернули к этому сомнительному убежищу. Один из попрыгунчиков несся впереди, без сомнения, высмотрев короткую дорогу. Вместе они вбежали в серый полумрак.

И сразу же кошмарный мотив Черной Глотки потерял немало силы. Яттмур пала Грену на грудь, всхлипывая, — но их беды еще не закончились.

Пойли коснулась одного из тонких соседних стволов и вскрикнула. Клейкая масса стекла с побега ей на голову. Она трясла побег, впившись в него пальцами и едва ли сознавая, что делает.

В отчаянии люди осмотрелись вокруг и лишь теперь поняли, что оказались в каком-то сундуке. Зрение изменило им, заставив свернуть прямо в ловушку. И попрыгунчик, вбежавший вместе с ними, уже накрепко увяз в топком желе, испускаемом побегами.

Яттмур первой осознала, где они очутились.

— Зеленобрюх! — вскричала она. — Нас проглотил зеленобрюх!

Надо прорубаться наружу! — взвыл сморчок. — Меч, Грен! Скорее, скорее! Он уже оседает!

Прорезь входа сомкнулась, и теперь они оказались в мешке. «Потолок» начал проваливаться. Иллюзия пребывания в молодой рощице растаяла: они действительно находились в желудке зеленобрюха.

Выхватив мечи, они начали сражение за собственные жизни. Прутья вокруг них — растущие без видимой симметрии, чтобы сойти за стволы молодых деревьев, — набухли, складываясь наподобие подзорных труб; потолок опустился, и его складки принялись источать свое тошнотворное желе. Высоко подпрыгнув, Грен сильно рубанул мечом, и в сумке зеленобрюха появилась внушительная прореха. Обе девушки делали что могли, помогая Грену увеличить ее. Когда мешок рухнул, им удалось просунуть головы в щель, избежав тем самым верной гибели.

Но в тот же момент о себе напомнила прежняя угроза. Их жилы снова подхватили исходящий из Глотки смертный зов. И все трое с новой силой принялись врубаться в складки зеленобрюха, чтобы поскорее высвободиться и помчаться на кошмарный призыв.

Они уже были свободны, не считая лодыжек, увязших в желе. Зеленобрюх был накрепко привязан к скале, и потому сам не мог подчиниться зовущей песне Черной Глотки. Теперь он уже совсем сдался и скорбно, беспомощно наблюдал своим единственным глазом за тем, как люди пытаются разрубить его на части.

— Надо бежать! — вскричала Пойли, сумев наконец вырваться на волю. С ее помощью Грен и Яттмур тоже выбрались из упавшего, смятого, разбитого чудища. Зеленобрюх захлопнул свой глаз, как только они поспешили прочь.

Промедление оказалось куда большим, чем они рассчитывали. Налипшая на ноги вязкая жидкость мешала идти. Они двигались по застывшим потекам лавы как только могли быстро, по-прежнему сопровождаемые разными порождениями леса. Яттмур была слишком измотана, чтобы вновь попробовать петь, и воля бегущих целиком оказалась во власти силы, вибрировавшей в песне Черной Глотки.

Они начали карабкаться по склонам лавового конуса, окруженные галопирующей фантасмагорией жизни. Над их головами раскачивались, подманивая, три длинных пальца, но вскоре к ним присоединился четвертый, а затем и пятый, — словно тот, кто сидел в жерле, постепенно приближался к пику наслаждения.

Они теперь бежали в плотной серой мгле, тогда как мелодия усилилась до почти невыносимого накала, заставив их сердца колотиться еще быстрее. Попрыгунчики показывали все, на что были способны: их сильные и длинные задние ноги прекрасно помогали им преодолевать не слишком крутые склоны. Они лились мимо, вскакивали на краешек кратера и в последнем мощном прыжке падали вниз — к чему-то, поджидавшему их с таким нетерпением.

Людей также наполняло необъяснимое стремление встретиться наконец с ужасным певцом… Дыша с хрипом, с трудом высвобождая ноги из липкой густой слизи, они преодолели последние несколько метров, отделявшие их от кромки Черного жерла.

И тогда кошмарная песня затихла — прямо посреди очередной ноты. Это случилось настолько неожиданно, что все трое рухнули ничком. Изнеможение и облегчение попеременно окатывали их терпкими волнами. Они лежали рядышком, вздрагивая, закрыв глаза. Мелодия Глотки замерла, прекратилась совсем.

И лишь множество ударов сердца спустя Грен приоткрыл один глаз.

Естественные цвета вновь возвращались в мир; белый вновь заполнился розовым, серые оттенки обернулись голубым, и зеленым, и желтым, черные растворились в темных красках леса. Кроме того, всесокрушающее желание бежать дальше сменилось отвращением перед тем, что они едва не совершили.

Окружавшие их создания, прибывшие слишком поздно, чтобы воспользоваться страшной привилегией оказаться проглоченными Черной Глоткой, очевидно, чувствовали то же. Развернувшись, они устремились обратно, к лесу, поначалу медленно, но затем все быстрей и быстрей, пока их прежний аллюр не возобновился, сменив направление.

И вскоре вокруг не осталось никого.

Аккуратно сложенные на каменной губе Черной Глотки, пять жутких длинных пальцев отдыхали прямо над лежащими. Затем, один за другим, они медленно втянулись в жерло, приняв в сознании Грена образ какого-то монстра, ковыряющего в зубах после страшной трапезы.

— Если бы не зеленобрюх, мы уже были бы мертвы, — потрясенный, пробормотал он. — С тобою все в порядке, Пойли?

— Оставь меня в покое, — сказала она, по-прежнему укрывая лицо в ладонях.

— У тебя хватит сил идти? Ради богов, давайте поскорее вернемся к пастушьему племени, — сказал Грен.

— Подожди! — вскрикнула Яттмур. — Вы обманули Хатвир и остальных, назвавшись великими духами. Но вы бежали к Черной Глотке, и они уже поняли, что никакие вы не духи. Вы обманули их, и поэтому мое племя обязательно постарается убить вас обоих, если вы вернетесь.

Греном и Пойли овладело отчаяние, они не сводили друг с друга глаз. Вопреки всем маневрам сморчка, они были бы рады вновь оказаться среди человечьего племени; перспектива новых странствий в одиночестве вовсе их не радовала.

Долой страх! — прогнусавил сморчок, прочитавший их мысли. — Есть и другие племена! Как насчет тех Рыболовов, о которых мы слышали? По рассказам, их племя более послушно, чем пастухи. Просите Яттмур отвести вас туда.

— Далеко ли живут Рыболовы? — спросил Грен у девушки-пастушки.

Улыбнувшись, она сжала его руку.

— Я с удовольствием отведу вас к ним. Отсюда видно то место, где они обитают.

Яттмур указала вниз, на подножье вулкана. В направлении, противоположном их бегу, у основания Черной Глотки зиял провал. Оттуда вытекал широкий быстрый поток.

— Там бежит Долгая Вода, — сказала Яттмур. — Видишь те странные деревья, числом три, что растут на берегу? Там-то и живут Рыболовы.

Она вновь улыбнулась, глядя в лицо Грену. Красота девушки не могла его оставить равнодушным.

— Давай выбираться отсюда, Пойли, — сказал он.

— Этот поющий кошмар… — проронила она, протягивая руку. Взяв ее, Грен рывком поставил спутницу на ноги.

Пастушка молча взирала на них.

— Что ж, значит, идемте, — резко бросила она. Яттмур пошла впереди, и все трое, спотыкаясь, принялись спускаться по склону вулкана к воде, то и дело со страхом оглядываясь через плечо, чтобы убедиться: ничто не вылезает из жерла, чтобы схватить их.


Глава 13 | Теплица | Глава 15



Loading...